« Сайт LatinoParaiso


Правила форума »

LP №47 (453)



Скачать

"Латинский Рай" - форум сайта латиноамериканской музыки, теленовелл и сериалов

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Тереза Батиста, уставшая воевать

Сообщений 21 страница 27 из 27

21

16

Бакалавр Элио Котиас, «джентльмен от полиции», по меткому выражению хроникёра Лулузиньо (в некоторых кругах известного под кличкой Распутная Лулу), не скрывает своего раздражения:
– Где вы шляетесь, дьявол побери, чем заняты?
Живоглот бормочет извинения, комиссар Лабан предпочитает хранить молчание, глядя на полицейского инспектора холодным пристальным взглядом: «Ничтожество, папенькин сынок, дерьмо. Не поднимай на меня голос, я этого не выношу. А если ты это сделаешь, то я тебя проучу: я не служащий частной фирмы, и никто мне не сказал, что я заработаю на сделке». Глаза комиссара, холодные и мутные, повергают в дрожь. Полицейский инспектор смягчает тон, отдавая распоряжение:
– Я хочу видеть женщин здесь и сейчас. Всех. Возьмите машину радиопатруля и привезите их сюда. И мы посмотрим, переедут они или не переедут.
Комиссар в сопровождении Живоглота направляется к выходу, но, подходя к двери, принимается демонстративно насвистывать какую‑то песенку. Руки бакалавра сами собой сжимаются в кулаки: такому, как он, чувствительному человеку приходится сотрудничать с подобными типами – нелёгкое дело! Однако ожидаемое вознаграждение…
Назначение бакалавра Элио Котиаса на пост инспектора Управления по делам игр и нравов явилось, по заявлению одной дружественной газеты, явным доказательством решения властей обновить кадры гражданской полиции путём привлечения в неё достойных людей, пользующихся доверием населения. Родившийся в семье благородного происхождения и весьма удачно женившийся (на Кармен, родственнице владельца фирмы «Сардинья»), он как раз этим утром выслушал похвальные слова от дядюшки жены в свой адрес. Тот позвонил, когда Элиас был ещё в постели с тяжёлой головой от выпитого вчера так называемого шотландского виски, о чём свидетельствовала наклеенная этикетка. Но вот Бада, супруга депутата, была действительно богиней, статуэткой Танагры, бакалавр её так назвал, а она растаяла. В её глазах он увидел своё ближайшее будущее в розовом цвете.
И всё‑таки тон старика был пренебрежительным, и это вызвало раздражение, ну и желание на ком‑нибудь сорвать его. Он было попытался выразить Кармен своё отношение к её родственнику, но та не дала ему это сделать, заявив: «Нет, нет, дядя Иполито, мой дорогой, – табу!» В полицейском управлении он с удовольствием бы обругал всю эту свору негодяев, но храбрости ему не хватило. Глаза у комиссара – как у покойника в мертвецкой или закоренелого преступника. Злость свою он спускает на хозяек женских пансионов Баррокиньи.
Пожаловали они все шестеро; аудиенция длилась всего несколько минут. Их втолкнули в кабинет инспектора, который тут же обрушился с бранью. Вот где бакалавр отвёл душу, он даже стучал по столу кулаком:
– О чём вы думаете? Что, в Баии нет власти, что ли?! Получили приказ о переселении, адреса, где вам следует договориться об оплате и первом взносе, и что? Ведёте себя так, будто ничего не получали, и продолжаете безобразничать в Баррокинье. Что за безумие?
– Мы не можем жить, где всё сгнило: полы, стены, двери. Ни жить, ни принимать клиентов, – осмелилась ответить Акасия, седая и кривая на один глаз сводница, хозяйка пансиона, где живут восемь проституток. – Вонючее место!
– Ay меня имеется акт Управления здравоохранения, где сказано, что дома соответствуют гигиеническим нормам. Уж не желаете ли вы жить в богатых особняках Корредора‑да‑Витории, Барри или Грасы? О чём вы думаете?
– Но, сеньор… – попыталась вставить слово Ассунта.
– Замолчи! Я приказал вас привезти совсем не для того, чтобы пробавляться беседой. Место прекрасное, оно одобрено управлением и полицией. Так что разговаривать не о чём. Срок даю до завтра. Если завтра хоть кто‑то из вас окажется в Баррокинье – пеняйте на себя. И не жалуйтесь. Я вас предупреждал по‑дружески.

17

Вечером, проезжая мимо полицейского участка, бакалавр Элио Котиас пожелал узнать, что слышно о переселении.
– Где комиссар Лабан?
– Вышел по 3служебным делам.
– А Николау?
– Тоже. Они ушли вместе.
Должно быть, чтобы проверить, как идёт переселение, они же за него ответственны. Срок, во всяком случае, установлен. В автомобиле его ждёт Кармен. Они едут к депутату играть в карты; там будет несколько супружеских пар, и все из высшего общества; инспектор улыбнулся, подумав о Баде. Прошлый раз он сказал ей, что она похожа на статуэтку Танагры, сегодня он скажет: вы – загадочная Джоконда Леонардо да Винчи. Только ни в коем случае не пить в этом доме виски, эту подделку, уж лучше выпить стакан пива.
Обнаружив, что они опаздывают, он велит шофёру ехать кратчайшим путём. Машина едет тёмными улочками, фары освещают женщин, стоящих у дверей заведений и зазывающих мужчин. Кармен смотрит на них с любопытством.
– Так этими женщинами теперь командуешь ты? Выходит, мой маленький Элио – король проституток. Очень мило!
– Ничего не вижу милого, это ответственный пост, очень ответственный!
Машина выезжает на Байшу‑дос‑Сапатейрос и едет по направлению к Назаре.

18

В королевстве бакалавра Элио Котиаса, инспектора Управления по делам игр и нравов, всё идёт своим чередом. В лабиринте плохо освещённых улиц женщины ловят клиентов, предлагают свои услуги, зазывают, приглашают, пуская в ход традиционный набор вздохов, шёпота и мольбы. В дверях и окнах выставлен товар лицом, товар дешёвый. Некоторые, получше одетые, накрашенные, с традиционной сумочкой, отправляются на улицу Чили, в тамошних отелях часто останавливаются фазендейро и коммерсанты, приезжающие из провинции.
В барах как завсегдатаи, так и случайные посетители, пиво, коньяк, крепкие коктейли, кашаса. Сводники, альфонсы, а также художники и поэты‑романтики. В «Цветке Сан‑Мигела» высокий блондин с остроконечной бородкой рисует с натуры, это немец Хансен, он делает наброски фигур, предметов обстановки, отдельных бытовых сценок, одновременно беседуя с женщинами. Все они его приятельницы, ему знакома жизнь каждой.
В кабаре играют джаз‑оркестры, тапёры, парочки выходят на площадку, танцуют фокстроты, румбы и прочие танцы. Время от времени звучит аргентинское танго. За час до полуночи начинаются выступления певцов, балерин, гимнасток – все низкого пошиба; после выступления они ждут приглашения провести ночь, за которую берут чуть больше, чем обычно принято.
Жизнь бурлит определённое время, больше всего клиентуры от девяти до одиннадцати, потом спад. Старые, молодые и зрелые мужчины как среднего достатка, так и бедные, иногда заглядывают и богатые (богатые, как правило, посещают комфортабельные укромные дома, они приходят почти всегда в начале вечера), грузчики, солдаты, приказчики, студенты, люди всех профессий и представители богемы, стареющие за столиками дешёвых баров и навевающих меланхолию кабаре. Шумная утомительная ночь, иногда отмеченная страстью, иногда страданием.
В часы наибольшего спроса и предложения некоторые любопытные представители высшего света, проходя по этим улицам в обществе мужей и любовников, возбуждаются при виде открывающегося их взорам зрелища: полуобнажённые женщины, входящие в места порока, откуда слышатся оскорбления и ругательства. Ах! Каким наслаждением было бы отдаться любви на постели с проституткой в одной из этих дыр! Даже мороз бежит по коже!
По улицам того района, где проезжает машина полицейского инспектора, спешат фигуры мужчин и женщин. Две из них – Терезы Батисты и детектива Далмо Гарсии, идущие с разных сторон, они почти одновременно подходят к двери заведения Вавы.
Переступая порог, полицейский останавливает взгляд на Терезе. Да это же красивая смуглянка, исполнительница самбы из «Цветка лотоса». Неужели и она работает в заведении Вавы? Внешне сдержанная, а на самом деле дьявол, а не женщина, и, выходит, правда, подрабатывает в этом борделе. Во всяком случае, так говорит Живоглот. Что произошло? В ближайшие же дни Далмо Кока проверит это. Сегодня у него нет времени – к Ваве его привело важное дело. Пока он поднимается по лестнице, Тереза ждёт на улице.

19

Каково его настоящее, полное имя? Очень может быть, что никто этого не знает во всей зоне, где Вава между тем царствует вот уже тридцать лет. Один репортёр с определёнными литературными способностями и склонностью к социологии, написавший серию репортажей о проституции, окрестил его Императором Злачных мест, но так и не узнал, есть ли у него семья и какого он рода‑племени. Будь этот репортёр профессионалом старого типа и не таким самоуверенным, он бы обратился к архивам полицейского управления, чтобы полистать книгу происшествий, или к картотеке недвижимости, где бы и нашёл роспись Валтера Амазонаса де Жесус. Достойное, звучное имя, но Вава довольствовался тем, которое было всем известно и уважаемо во всей зоне и даже за её пределами.
Ещё сложнее узнать его возраст. Вава, казалось, существовал всегда; обосновавшись здесь, в Масиэле, в этом большом доме, как жилец, а впоследствии – владелец, и уже не только этого дома, но и многих других домов по соседству, он считал недвижимость превосходным местом вложения капитала, особенно если дома стоят на таком бойком месте, как это. Репортёр упоминал о целых «улицах домов», приобретённых Вавой. Хотя их точное число знал только сам владелец: их не должно быть больше четырёх‑пяти. Все они приносили ему ежемесячный солидный доход.
Трёхэтажное строение, земля, взятая в аренду под магазин для бакалейных товаров, верхний этаж целиком отведён под дом терпимости, каждая комната поделена на две‑три. Могущественный, внушающий страх Вава управлял всем принадлежащим ему имуществом и борделем, сидя в кресле на колёсах, которое он приводил в движение руками, и раскатывал по гостиной, коридорам и комнатам. Практически лишившийся обеих ног после детского паралича, Вава к тому же был горбуном с огромной головой странной формы. Средоточием жизни этого урода были недоверчивые хитрые глаза и большие сильные руки, которые запросто кололи орехи. Находящийся всегда рядом Амадеу Местре Жегэ, бывший боксёр, поддерживает порядок в заведении и переносит Ваву на верхний этаж для ежедневной проверки.
С полудня до четырёх часов утра жизнь заведения идёт полным ходом. Женщин много, как и жаждущих их клиентов, всегда полна гостиная, где изящный, как Грета Гарбо, слуга подаст напитки. Иногда Вава покидает гостиную и пребывает в просторном комфортабельном помещении на втором этаже, служащем ему одновременно и конторой, и спальней: здесь двуспальная кровать, умывальник, небольшой письменный стол, радиоприёмник и проигрыватель, пластинки, домашний алтарь, где находится скульптура божества афро‑бразильского культа Эшу Тирири. Вава заботится о нём со старанием, божество ему во многом помогает, Вава верит в это. Без покровительства Эшу окружённый завистью, алчностью и предательством Вава давно бы погорел, ведь многие зарятся на его деньги.
В это число входят и полицейские. Несмотря на деньги, которые Вава аккуратно платит комиссару Лабану и целому полку шпиков, они изобретают всевозможные способы, чтобы обобрать его как липку. Ведь полиция не держит слова, и нет у неё совести.
Однажды полицейские нагрянули к нему вместе с инспектором по делам малолетних и, предъявив ордер на арест, увели с собой семь девочек в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет. Как позже выяснил Вава, полицейское управление было информировано о запланированном судом мероприятии заблаговременно. Но разве он не золотил ручку агентам полиции, двоим из каждой тройки? Что стоило предупредить его? Вава бы дал девчонкам исчезнуть, раз им грозило наказание. Ну а ему, прежде чем заново открыть дом свиданий, пришлось помаяться и войти в расходы. Так что, если бы он не поддерживал отношений с влиятельными лицами в суде да не помогал ему Эшу, лишился бы он своего бизнеса и попал под следствие и в тюрьму.
В другой раз благодаря ложному доносу о торговле наркотиками, явно инспирированному полицией, у него всё вверх дном перевернули, потом закрыли заведение больше чем на неделю, арестовали Ваву и продержали его в участке целые сутки. Освобождение из этой западни ему обошлось в пять лет труда: пришлось отдать всё до последнего гроша, собранного за эти годы для покупки в рассрочку дома, что стоит напротив. Однако Эшу предостерёг его от козней некоего Алтамирандо, агента и наркомана, теперь он на том свете – с Тирири не шутят.
Подлость полиции и предательство женщин. Вава влюбляется редко, но, когда это случается, он просто голову теряет, становится ребёнком. Сначала он влюбляется, потом обхаживает её со всех сторон: устраивает на втором этаже, освобождает от работы, задаривает подарками. Сколько этих возлюбленных его обирали? Да почти все, гадкие твари, существа без сердца. Они спали с ним, но уже прикидывали, чем смогут поживиться. Из‑за одной он чуть не погубил себя: пришлась ему по душе смуглая, худая, высокая и смешливая Анунсиасан до Крато, показалась доброй. И вот однажды, когда он лежал в постели, с которой подняться без посторонней помощи не мог, она объявила ему, что уезжает обратно в сертан, и сейчас же, и заберёт из конторки деньги – весь заработок заведения за вчерашний день. Она смеялась ему в лицо, говоря, что ему ничто не поможет, даже если он будет кричать: ещё рано и все спят, так что и Местре Жегэ его не услышит. С кровати он видел, как она шарит по конторке. Где он взял силы, как сумел соскользнуть с постели и подползти к ней и схватить за лодыжку мёртвой хваткой? Когда Местре Жегэ пришёл ему на помощь, Вава уже повалил её и сжимал ей горло. Чудом не задушил. Кто уберёг? Что за вопрос! Конечно же, Эшу, что в алтаре.
– Нужно поговорить, – сказал Даямо Гарсиа.
«Пришёл вытягивать деньги», – тут же решил Вава. Детектив не был в списке получающих от него взятки: он занимался наркотиками, а Вава ни к наркотикам, ни к наркоманам никакого отношения не имеет. Любители порошка да травки называют детектива Далмо Кокой, то есть Кокаином. Вава хорошо осведомлён о том, что происходит в зоне.

20

Из трёх компаньонов, что решили создать новое предприятие по оказанию гостеприимства героическим защитникам западной цивилизации во время их краткой остановки в порту Баии, охране их здоровья, восстановлению сил и крепкого сна, детектив Кока был совсем не таким невежественным и глупым.
Усевшись в кресле рядом с конторкой, он стал излагать свой план хозяину дома, даже не потребовав, чтобы их оставил Амадеу Местре Жегэ. По всей зоне морякам будут продаваться флакончики с возбуждающим афродизиакским эликсиром, изготовляемым Эроном Мадругой, приятелем Живоглота. И в этом помощь Вавы не потребуется, Вава нужен совсем для другого, более доходного дела: эликсир и другие средства будут продаваться открыто на улицах, а вот сигареты с отечественной маконьей, этой уважаемой курительной травкой, нужно продавать по сходной цене в домах терпимости.
– Вы хотите торговать маконьей в моём доме?
И не только это. Травка уже заказана, и он, Далмо, должен получить её завтра вечером и хотел бы спрятать в надёжном месте. Ведь американские корабли могут прийти в любой момент, а когда именно – неизвестно, никто не знает – военная тайна. И самым надёжным местом могут быть комнаты самого Вавы. Ведь у него есть сейф, скрытый в стене. Он, Вава, сделал его после случая с мулаткой Анунсиасан до Крато, разве не так? Даже если он и небольшой, то вот такой чемоданчик должен всё равно в нём поместиться, надо только запереть его. В этом огромном доме с большой клиентурой легко спрятать такой товар. Как и распределять его спокойно между агентами, которым будет поручена продажа. При обычном стечении клиентов никто не обратит внимания на тех, кто будет приходить за маконьей: они вроде бы, как и все, идут к девицам.
– Спрятать в моём доме? В моей комнате? – Глаза Вавы просто лезли на лоб. – Да вы с ума сошли! Ни в коем случае.
К счастью, в этот час детектив Гарсиа ещё владел собой, и безудержная злоба никак не проявляла себя. Позже, если он придёт в бешенство, то даже присутствие Амадеу Местре Жегэ не удержит руки элегантно одетого агента, привыкшего чуть что затыкать рот упрямцев кулаком.
Амадеу Местре Жегэ был участником тридцати боёв на ринге как профессиональном, так и любительском, проиграл двадцать шесть по очкам и выиграл четыре нокаутом – это были те, когда ему удалось нанести противникам удары в подбородок или грудную клетку. Смертельные удары. Ваве он был предан, но вступится ли он, если Далмо при нём будет бить хозяина? Решится ли выступить против детектива? Это известно одному Богу.
Далмо ограничился угрозами. Подумай дважды, прежде чем отказать человеку из специального полицейского управления в небольшой услуге. Разве ты не в курсе дела относительно распоряжения о переселении? На этот раз дело серьёзное, это решение сверху, подлежащее выполнению в кратчайший срок. Завтра женщины Баррокиньи переселяются на Ладейру‑до‑Бакальяу. За ними Масиэл. Расположенные здесь заведения перебираются в старые дома Пилара, из них лишь два‑три в приличном состоянии. Вся эта часть города должна быть очищена, это же центр, и те, кто тут обитает, переберутся в Нижний город, к подножию горы. Кто пользуется благосклонностью полиции, получит льготы и преимущества, но горе тому, кто окажется в чёрном списке! Владелец такого большого и процветающего предприятия, Вава должен жить в мире с полицией и её агентами. Далмо Кока вернётся завтра к вечеру, чтобы уточнить детали. Возможно, принесёт травку.
Две пачки американских сигарет, что лежали на конторке, оказались весьма кстати: детектив положил их в карман и ушёл. Вава поник головой, не зная, что делать.
Не в пример женщинам Баррокиньи, он читал все газеты и знал о кампании по переселению, но испугался не сразу: часто бывало, что газеты, не имея подходящей темы для публикаций, обращались к вопросу о зоне. Однако накануне прихода Далмо Ваве стало известно, что инспектор назначил срок – переехать из Баррокиньи за двое суток, и Вава встревожился. Теперь, выслушав агента, он понял, что дело обстоит много хуже.
Переселение принесёт ему чудовищный ущерб. И не только потому, что заведение придётся закрыть и какое‑то время оно не будет приносить доход – настоящее несчастье! – но и потому, что доходы от его домов, арендовавшихся по высоким ценам, снизятся до уровня квартирной платы. Возможность принять предложение Далмо Коки – это единственный выход спасти хоть что‑то в этой сваливающейся на всех и на его голову беде. А вдруг предложение агента – очередная ловушка полиции? Спрячут травку у него в комнате, а потом нагрянут, возьмут с поличным и прикончат. Да, в такие минуты жизни ничего нет вернее, как посоветоваться с Эшу. Завтра же Вава призовёт жреца, отца Нативидаде.
На пороге появляется Грета Гарбо.
– Там одна девушка хочет поговорить с вами. Её зовут Тереза Батиста.

21

Стоило ему взглянуть на Терезу, как его охватило волнение: он влюбился. Внезапно вспыхнувшая страсть, любовь с первого взгляда? Похоже, так. Во плоти и крови он увидел её впервые, её, стоящую в дверях, улыбающуюся, со сверкающим золотым зубом. И в то же время не так: он ведь искал её, преследовал и находил в снах, в тысяче снов это небесное видение. И вот она здесь, слава Эшу!
Он много слышал о Терезе Батисте. Знал о случае с толедским кинжалом, ярости испанца Рафаэля Бедры, которому наставил рога бог Ошосси, знал о том, что Тереза спасла жизнь Марии Петиско и одновременно помогла скрыться ревнивцу, – два достойных поступка по неписаному закону здешних мест. Слышал он и о дерзком ответе Терезы, брошенном в лицо Живоглоту; слышал Вава и о красоте Терезы, но она оказалась красивее, чем он представлял её по рассказам. В волнении от явившегося ему чуда Вава даже забыл о неприятном для него посещении Далмо (Коки) Гарсии и связанных с этим заботах. Он повторил Местре Жегэ, что завтра тот должен привести к нему отца Нативидаде; к проблеме о наркотиках, которые агент Далмо решил разместить у него в комнате, прибавилась любовная: после случая с Анунсиасан до Крато Вава всегда советуется с Эшу и в любовных делах. Ведь он живёт, окружённый завистью и предательством, вся надежда на защиту Эшу.
– Входите и садитесь.
Она вошла в комнату, стройная, гибкая, ай, Боже праведный! Села в кресло, в котором только что сидел детектив. Крепкие руки калеки привели в движение кресло‑каталку, он приблизился к ней. Что её привело? Ведь если она имеет богатую клиентуру в заведении Тавианы и приходит туда только по определённым дням, не пришла же она предлагать себя в его дом, открытый для всех. У Тавианы за один вечер она заработает у щедрого старичка сластолюбца больше, чем любая проститутка в доме Вавы за двое суток беспрерывной работы.
Решительная Тереза сразу приступает к делу:
– Вы слышали о переселении увеселительных заведений?
Тёплый голос дополняет её образ, являвшийся ему в сновидениях и исчезавший с приходом утра. Сверкающие чёрные глаза на спокойном, чуть грустном лице, волосы падают на плечи, сама красота, медный цвет кожи, кокетлива, но ведёт себя серьёзно. Вава взволнован и не понял вопроса. Понял только то, что она обратилась к нему вежливо: сеньор. Сеньором в Баии никто Ваву ещё не называл, даже тот, кто его боялся, а таких было много. Как же обращаться к ней? У баиянцев свои сложности с вежливым обращением.
– Называй меня Вавой, тогда я смогу называть тебя Терезой, так будет лучше. Так о чём ты спросила?
– С удовольствием. Я спросила, слышали ли вы, Вава, о переселении заведений?
– Только что об этом имел беседу.
– Женщины Баррокиньи получили срок до завтра, завтра они должны быть на Ладейре‑до‑Бакальяу. Вы знаете, в каком состоянии дома на Ладейре?
– Слышал.
– Знаете, что и все остальные будут переселены? Куда должны переехать с Масиэла?
– В Пилар. А теперь, после ваших вопросов, разрешите спросить вас: зачем вы всё это спрашиваете? – В любом разговоре Ваву интересовал смысл, а в этом особенно, ведь лицо Терезы всё время вспыхивало, да и сама она, похоже, готова была вспыхнуть как разгоревшийся костёр. Во сне он как‑то её такой горящей как факел видел на скале.
– Женщины Баррокиньи переселяться не будут.
– Да? Не будут?
Услышанное утверждение было настолько неожиданным, что стряхнуло любовную пелену с глаз Вавы, и он посмотрел на девушку внимательно и недоверчиво, снова спросив:
– Не будут?
– Нет. Останутся в Баррокинье, на своём месте.
– Кто это сказал? Старая Акасия? Ассунта? Мирабел? Словам Мирабел верить нельзя. Что ж, старая Акасия не подчинится приказу?
– Нет. Никто не подчинится.
– Так полиция им покажет, где раки зимуют.
– Они к этому готовы.
– Так их силой выгонят.
– И женщины всё‑таки не переселятся. Никто не поедет в дома на Ладейре‑до‑Бакальяу, даже если их выкинут на улицу.
– И потащут в тюрьму?
– Всю жизнь в тюрьме держать не будут. Вот поэтому‑то я и пришла к вам.
– Почему?
– Да потому, что после Баррокиньи выселять станут с Масиэла. Скажите, если не секрет, сеньор… Простите, Вава… Вы будете переселяться?
Глаза Вавы по‑прежнему устремлены на Терезу, они её недоверчиво и испытующе вопрошают. Глаза Вавы – это глаза Вавы. И почему это ей до всего дело? Почему не довольствуется тем, что красива, ведь красива, ах, Боже, красива!
– Если бы можно было что‑то предпринять… я бы не переселялся.
– А что предпринять? Вот Мирабел пыталась: отдала комиссару Лабану все свои деньги, он, конечно, их взял, но стоит на своём.
– Но если, что ни делай, ничего не изменится? Не хочу думать.
– А если не переселится никто? Вы думаете, полиция сумеет насильно заставить переехать, если никто сам не переедет? Думаю, нет.
Не подчиниться приказу полиции? Какая безумная и нелепая идея! Однако, если суметь настоять на том, чтобы остаться на своём насиженном месте, это было бы здорово. Вава Спрашивает вместо ответа:
– А скажите, пожалуйста: верите ли вы, что полиция всё‑таки тронет дом Тавианы, несмотря на то что ей покровительствуют такие богатые клиенты?
– Этого я сказать не могу.
– А вот я могу: сом‑не‑ва‑юсь! Скорее всего переселят всех, кроме Тавианы. А если это так, то зачем вы вмешиваетесь во всё Это, точно работаете в Баррокинье или здесь? Зачем?
– Очень просто: сегодня я подрабатываю у Тавианы, а было время – работала в другом доме с открытой дверью и могу снова там оказаться. – Она замолчала, и Вава в изумлении увидел, как её глаза вспыхнули огнём. – Я повидала много плохого и поняла, что, если за себя не постоишь, ничего не достигнешь. А значит, не заслуживаешь лучшего.
Сопротивляться приказам полиции? Какая безумная идея. А может, если безумная, то верная, кто знает?! Эшу, отец и защитник!
– Я подумаю и завтра в полдень дам ответ.
– Ровно в полдень я буду. Доброй ночи, Вава.
– Уже уходишь? Не хочешь ли чего выпить? Капельку ликёра, у меня он хороший, приготовлен монахинями из какао и фиалки. Ещё рано, потолкуем.
– У меня ещё есть дела, их надо сделать до того, как идти в «Цветок лотоса».
– Ну, тогда до завтра. Приходи ко мне обедать. Скажи, что ты любишь?
– Всё! Спасибо, приду.
Она встаёт, Вава следит за каждым её движением. О Боже, красота‑то какая! Улыбаясь, Тереза прощается. Рука Вавы похожа на бесформенную лапу. Но сколько в ней нежности, когда она касается пальцев руки Терезы. Надо же, ей мало, что она красива, она ещё одержима безумными идеями. Будь осторожен, Вава, помни Анунсиасан до Крато. Но в его груди – пожар, как может он быть осторожен! Он влюблён, страстно влюблён.

0

22

22

Когда‑то пышная и полная мулатка, прозванная Необузданной Паулиной, избранная Королевой карнавала и коронованная в карнавальном клубе Терпсихоры, разъезжавшая по улицам города в покрытом блёстками плаще на головной машине праздничного шествия, теперь превратилась в толстую, всеми уважаемую Паулину де Соуза, или дону Паулину, хозяйку четырёх женских пансионов на Пелоуриньо и в Табоане. Это вторая после Вавы фигура в зоне увеселительных заведений, имеющая влияние на многочисленное население своего района. Работающие у неё женщины относятся к ней с почтением, да, она строга, но в беде никого не оставит, не то что другие, которые только и знают, что сосать кровь из людей.
Все зовут её доной Паулиной, а самые молодые, прибывшие из провинции, даже приходят к ней за благословением; её четыре пансиона могут служить примером хорошо поставленного дела: здесь клиентура получает спокойных, любезных и приветливых женщин, здесь всегда покой и тишина, никаких скандалов, ссор, драк, краж, пьянства – всего того, что так обычно в таких местах. Ни в одном из них нет бара, где бы клиентам продавались алкогольные напитки, а вот эротическая литература для желающих в достатке, как и сборники фривольных песенок, а для наиболее обеспеченных – шокирующие фотографии. Сопутствующий, как говорится, товар.
У доны Паулины свои законы, и она требует их беспрекословного выполнения. Всегда добро расположенная и всем сочувствующая, она не терпит малейшего беспорядка в пансионе. Те, кто у неё работает, должны вести себя достойно, понимая, что находятся на выгодной работе. Дебоши, кашаса, маконья и прочая, прочая – вон! Не согласен – уходи на все четыре стороны.
От развесёлого прошлого, помимо воспоминаний, дона Паулина сохранила запас энергии, позволяющий ей, когда нужно, приструнить как пренебрёгшую своими обязанностями девицу, так и пожелавшего, чтобы его обслужили в кредит или задаром, клиента‑новичка.
Продолжая давнюю связь с Ариосто Алво Лирио, казначеем префектуры, высоким, худым мулатом, воспитанным и вежливым, дона Паулина готовилась к заслуженному отдыху. По соображениям юридического характера она на имя Ариосто приобрела дом и земельный участок в Сан‑Гонсало‑дос‑Кампос, где родилась и где собиралась дожить остаток жизни. Когда через пять лет Ариосто, как муниципальный чиновник, уйдёт на пенсию, она продаст кому‑нибудь свои процветающие пансионы – кандидаты на них есть – и отправится возделывать землю вместе со своим любовником, который, кто знает, может, уже будет её мужем.
А пока два обстоятельства заботят и раздражают дону Паулину. Одно из них – то, что она официально замужем. Муж её Телемако де Соуза – парикмахер по специальности, но пьяница по призванию. Тип, необоримый даже жрецами Ифа, могущественными колдунами, которые по просьбе его жены насылают на него несчастья. Баиянский фигаро уже побывал в двух автомобильных катастрофах, в одной погибли три человека, в другой – два, а он остался цел и невредим. Позже Телемако заболел тифом, врач сказал, что больному не выжить, так вот он выжил и тем самым подмочил репутацию медика. Будучи пьяным в стельку, он свалился, возвращаясь в Итапарику, в море и, не умея плавать, не утонул. Он родился в рубашке, а тому, кто рождается в рубашке, покровительствует Ошала. И всё же дона Паулина не теряла надежды, вновь вручая подношения колдунам. Когда‑нибудь да придёт тот день, когда она окажется вдовой и невестой.
Другим тревожащим её обстоятельством является необходимость тратить большие деньги на полицейских. Держа своё заведение в строгости, не вербуя несовершеннолетних, не торгуя наркотиками, не допуская скандалов, она чувствует себя всё время обворовываемой, жертвой несправедливого и подлого вымогательства со стороны полиции, что заставляет её тратить сбережения, предназначенные для будущей жизни в Сан‑Гонсало‑дос‑Кампос, на таких типов, как Живоглот, приносящих в жертву своей похоти собственных дочерей.
Только сегодня этот негодяй был здесь и вымогал у неё деньги, утверждая, что того требует необходимость подготовки к прибытию американских моряков. И угрожал переселением. Если Паулина желает остаться в Пелоуриньо, пусть раскошеливается, хотя, и получив деньги, он твёрдых гарантий дать не может, что сумеет помочь ей. На этот раз, по его словам, распоряжение о переселении исходит от самого губернатора: убрать злачные места из центра города. Его супруга во время избирательной кампании дала обет: если муж будет избран, все увеселительные заведения будут переведены из центра. Живоглот ликовал:
– Вот теперь я посмотрю, как на кандомбле ваш святой поможет вам с этим справиться. Если кто‑то хочет, чтоб ему помог я, пусть платит. Так что готовьтесь, всё это уже на носу.
Дона Паулина де Соуза познакомилась с Терезой Батистой через Аналию, улыбчивую и спокойную девицу, целыми днями распевающую сержипские тоскливые песенки. Поскольку Аналия была родом из Эстансии и постоянно в разговоре упоминала реку Пиауитингу, водопад Кашоэйра‑до‑Оуро, старый мост, Тереза Батиста подружилась с ней в «Цветке лотоса». В их разговорах не упоминалось лишь имя доктора Эмилиано Гедеса. Тереза его бережно хранила – как воспоминание о радости и любви.
И вот как‑то Аналия, обитательница одного из пансионов экс‑королевы карнавала, того самого, где находились её собственные апартаменты, пригласила Терезу к обеду. Потом Тереза стала приходить чаще. Принимая участие в беседах, рассказывая и слушая разные истории, дона Паулина привязалась к девушке с хорошими манерами и интеллигентной речью. Тереза говорила ей о сертане и о городах бразильского севера, рассказывая интересные истории о зверях, людях и привидениях. Одинаково относилась она в своих рассказах и к знатному сеньору, и к бедняку, у которого нет ни кола ни двора. Когда Тереза приходила, дона Паулина радовалась: значит, будет развлечение на весь вечер. Аналия сообщила Паулине, что Тереза была в Сержипе содержанкой одного богача, жила в роскоши. Не будь она глупой, могла бы вытянуть у старика денежки, «жила бы теперь припеваючи, ведь он был в неё влюблён по уши». И вот Тереза пришла в неурочный час. Дона Паулина была занята делами пансионов, но всё же решила поговорить с ней.
– Посиди со мной, скажи, что привело тебя, нужны деньги?
– Нет, спасибо. Не это. Завтра женщины из Баррокиньи должны переселяться.
– Какой произвол! Сегодня здесь был Живоглот, выжимал деньги.
– Но женщины из Баррокиньи переселяться не будут. Дона Паулина де Соуза удивлённо посмотрела на неё.
– Не будут? А разве они могут надеяться, что за этим ничего не последует?
– Все, все решили остаться на своих местах. Я уже говорила с Вавой, думаю, и он присоединится к общему решению.
– Объясни‑ка толком.
Тереза объяснила. Переселить несколько пансионов нетрудно, но как удастся полиции заставить переселиться всю зону? Женщины Баррокиньи уже решили, что не двинутся с места.
– Не двинутся… Но ведь полиция…
– Да, конечно, полиция прибегнет к силе, будет угрожать, арестовывать, и всё же в Бакальяу никто не поедет. Хозяйки пансионов потерпят убытки, пока полиция не отступит. Ведь переезд принесёт убытков больше.
– Это верно.
– Вот именно. Из Масиэла, похоже, тоже не будут переселяться. Вава даст ответ завтра, но я думаю и даже готова держать пари, что он к ним присоединится. Не станут переезжать и другие пансионы, если дона Паулина даст согласие. Всё зависит от неё.
– Это безумие. Единственный разумный выход – заплатить агентам полиции, так всегда это делали. Живоглот уже приступил к поборам.
– А если и это не поможет? Мирабел заплатила напрасно.
Пока они беседовали, появился Ариосто Алво Лирио. В молодости он принимал участие в организованных профсоюзами выступлениях, в забастовке чиновников префектуры, чтобы не был принят законопроект, ущемляющий их интересы. Забастовка закончилась победой. Умея говорить, он произносил речи на широкой лестнице муниципального дворца, все ему аплодировали. Он до сих пор помнит эти дни. В общем, идею сопротивления он одобряет, оно может дать положительные результаты. И даже не скрывает своего энтузиазма.
И всё же дона Паулина – женщина рассудительная, противница поспешного принятия решений. Тереза ждёт, стараясь скрыть нетерпение. Если дона Паулина и Вава скажут «да» и не прикажут своим переселяться, все останутся на своих местах, самое главное – сопротивляться всем вместе.
– Это же будет конец света, – бормочет хозяйка пансионов.
Дона Паулина де Соуза с юности, когда была Необузданной Паулиной и Королевой карнавала, принимает участие в кандомбле, где царит Огун Пейше Мариньо. Она хочет знать его мнение, мнение её покровителя.
– Приди завтра, – говорит она Терезе. – А ты, сеу Ариосто, не суй нос не в своё дело, а то ещё повредишь карьере в префектуре.

23

Жрица кандомбле, она же Ангольская королева, всемогущая на земле, в небесах и на море Мать Мариазинья тепло встретила Паулину де Соуза. Что её привело на этот раз? И хотя уже поздно, Мать Святого сама себе не принадлежит, она не знает ни отдыха, ни сна. Гостья благочестиво, как того требует ритуал, приветствовала всех, поцеловала землю, получила благословение и открыла Мариазинье своё сердце. Дело серьёзное, Мать. Переселение в другую часть города грозит разорить нас всех, да и отдавать нажитые годами сбережения агентам полиции тоже обидно.
Сдержанность характерна для Огуна Пейше Мариньо. Ведь даже на террейро он появляется один раз в году в октябре месяце, чтобы принять участие в ритуальных танцах, всё же остальное время проводит в морских глубинах. Однако дочь пришла на серьёзную консультацию, она встревожена, и он пренебрегает своим обычаем и, покидая укрытие, появляется собственной персоной, поблёскивая чешуёй и кораллами. Мать Мариазинья входит в транс – это сделал налетевший ураганный ветер.
Мать Мариазинья по‑дружески обнимает дочь Паулину, великодушная и щедрая, она всегда материально помогает проводить кандомбле, она же одна из первых на празднествах в честь Огуна Пейше Мариньо. Жрица рукой снимает с Паулины дурной глаз и неприятности. В рокоте моря жрица слышит суждение морского божества. Дело непростое, говорит она, однако Огун Пейше Мариньо изрёк: «С кем поведёшься, от того и наберёшься. Не рискнёшь, не выиграешь!…» А чтобы было яснее, добавляет: «Не послушаешь посланника, время потеряешь и деньги».
А девушке Терезе, ей доверять можно? Ответ категоричен: полностью! Отважная девушка, дочь богини Ян‑сан, за ней Огун Пейше Мариньо видит седобородого старца с палкой.
И вот порыв ветра уносит волшебство. Мать Мариазинья выходит из транса и открывает глаза. Паулина целует ей руку. Со стороны побережья доносится дробь барабанов атабаке.

24

На другой день вечером в «Цветке лотоса» Алмерио дас Невес, танцуя с Терезой, замечает, что она чем‑то озабочена. Четверо суток он с ней не виделся: грипп уложил его в постель, но, как только встал, тут же пришёл в кабаре. Тереза дружески приветствовала его: – Ты совсем исчез, скрылся с глаз моих? Под ласковой шуткой – беспокойство; выделывая па румбы на танцевальной площадке, он спросил Терезу о Жеребе, нет ли от него вестей. Нет, к несчастью, нет ничего нового. Она разыскала контору фирмы, вербовавшей моряков по просьбе капитана торгового судна. Ей обещали запросить судно. Если получат ответ, сразу же сообщат. «Оставьте номер телефона, так будет лучше». Но телефона у неё нет, она будет заходить к ним время от времени, справляться, нет ли чего нового. И даже уже побывала там дважды, но нет, ничего нового до сих пор, «Бальбоа», должно быть, ушёл в другой рейс. «Панамские суда не имеют определённого маршрута, они идут туда, где есть груз, корабли‑цыгане», – поясняет испанец Гон‑сало, экспедитор фирмы, уставившись на неё с явным вожделением. Терезе оставалось только ждать, ничего больше, и жить в надежде на удачу.
Алмерио поинтересовался, что она делала эти дни. Ах! Новостей полон рот, ей много надо ему рассказать. Она как натянутая струна, ни танец, ни беседа её не отвлекают.
– Знаешь, с кем я сегодня обедала? Потрясающее ела жаркое из курицы. Думаю, ни за что не догадаешься!
– С кем?
– С Вавой.
– Вава из Масиэла? Это опасный субъект. С каких пор ты с ним знакома?
– Только что познакомилась… Сейчас объясню… Но она не успела. Кто‑то вбежал по лестнице и крикнул:
– В Баррокинье избивают женщин!
Тереза вырывается из объятий Алмерио, бросается вниз по лестнице, выскакивает на улицу. Булочник следует за ней, он не понимает, что происходит, но не желает оставлять женщину. На площади Ажуды они видят возбуждённых людей, спорящих друг с другом. На площади Кастро Алвеса их значительно больше. С Баррокиньи доносятся сирены полицейских машин. Тереза сбрасывает с ног туфли, чтобы быстрее бежать, она не замечает Алмерио, который следует за ней по пятам.

25

Мимо Терезы проносится машина, битком набитая арестованными, за ней – другая, ещё две стоят в Баррокинье, в них вталкивают остальных арестованных.
Сопротивление сломлено, конфликт был коротким и быстро погашенным. Из прибывших в Баррокинью машин высадились агенты и полицейские, оцепили улицу, ворвались в дома и стали избивать всех подряд. Кастеты гуляли по спинам бунтовщиц. Где это видано – оставлять без внимания приказы полиции? «Обломайте этих ослиц дубинками!» – приказал полицейский инспектор Элио Котиас, блюститель общественного порядка, выдающаяся личность. Несколько мужчин, находившихся в это время в домах свиданий, попытались прийти на помощь бунтовщицам, но и им досталось, и их арестовали. Многие женщины старались дать отпор прибывшим полицейским. Мария Петиско поцарапала и укусила детектива Далмо Коку, а негритянка Домингас, сильная как бык, дралась, пока не свалилась побеждённой. Агенты волокли женщин и заталкивали в полицейские машины. Урожай богатый, давненько за одну облаву не было схвачено столько проституток. Весёленькой будет эта ночь в тюрьме.
Добежав до начала Баррокиньи, Тереза видит Акасию, которую тащат два агента. Отчаянно ругаясь, старуха отбивается. Тереза бросается к ним. С револьвером в руке Живоглот вдруг замечает танцовщицу из «Цветка лотоса». Наконец‑то наступил долгожданный час возмездия: эта мерзавка заплатит ему за нанесённое оскорбление!
Уже рядом с Терезой полицейский кричит, чтобы все разошлись. Живоглот тычет пальцем в Терезу:
– Вот она! Держите её, чтобы не ушла. Её, её самую!
Тереза, отбиваясь туфлями, попадает в висок полицейскому и прорывается вперёд, к Акасии. Живоглот наступает, Тереза оказывается между ним и ею раненным полицейским, ревущим от боли и злобы:
– Ты мне заплатишь, подлая сука!
И в этот самый момент отъезжает полицейская машина с арестованными и, отъезжая, разделяет полицейского и Терезу. А тут ещё откуда ни возьмись появляется какой‑то седой старик с палкой и заслоняет собой Терезу, преграждая путь Живоглоту. Старик представительный, в белом льняном костюме, чилийской шляпе, трость с золотым набалдашником.
– Прочь с дороги, сволочь! – ревёт Живоглот, наставляя на него револьвер.
Старик, не обращая внимания, продолжает преграждать дорогу Живоглоту. Агент пытается оттолкнуть его, но не может сдвинуть с места. Тем временем Алмерио берёт такси, догоняет Терезу и затаскивает её внутрь. Она протестует:
– Забирают Акасию.
– Уже забрали. Хочешь туда же? Не будь глупой! Шофёр замечает:
– Никогда не видел подобного побоища. Бить женщину – последнее дело, трусость.
Исчез и старик, только его и видели. Что за старик? Сукин сын, преградил дорогу. Но старика так никто и не видел ни раньше, ни сейчас, ни потом.
Последняя машина с арестованными покидает Баррокинью. Полицейская сирена расчищает себе путь по площади Кастро Алвеса.

26

Агенты и полицейские вытаскивают из домов мебель, матрацы, постельное бельё, одежду, изображения святых, радиолы. Всё это громоздится перед дверями. Позже приехавшая полицейская грузовая машина собирает беспорядочно сваленные пожитки и увозит на Ладейру‑до‑Бакальяу и так же оставляет у дверей дома. Символически, но переселение сделано; как только хозяек пансиона выпустят на свободу, они позаботятся о перевозке остального – обстановки и предметов обихода. Приблизительно так комиссар Лабан сообщил инспектору Элио Котиасу о завершении забастовки. Спокойствие царит в припортовой зоне, сопротивление сломлено, очаг мятежа уничтожен. Если инспектор желает спать, пусть идёт, арестованных, и женщин, и мужчин, оставит комиссару, для него это будет развлечение. Ночь в тюрьме, инспектор, обещает быть весёлой.

27

Нет, в припортовой зоне не царит спокойствие, это заблуждение самодовольного и храброго комиссара. Слухи уже поползли по ней, разрастаются, наворачиваются, как снежный ком.
Полицейский инспектор Котиас отправляется домой, он заслужил отдых, но в глазах его стоят полуобнажённые женщины, которых, как тюки, бросают в тюремную камеру, и сам комиссар Лабан предвкушает развесёлую ночь в тюрьме. Это последнее омрачает одержанную победу. Пересекая площадь Кастро Алвеса, он убедился, что в Баррокинье спокойно, правда, её патрулируют полицейские. Хорошо, что всё кончилось. Но ночь в то же время, не в пример комиссару Лабану, обещает быть для инспектора Котиаса беспокойной и тревожной.
И вот когда Элио Котиас отправился на покой, весть о насилии и арестах быстро распространяется по переулкам и улицам, проникает в кабаре и бары. Драматический рассказ о происшествии доходит до ушей доны Паулины де Соуза от одного из клиентов. Она вспоминает сказанное Огуном Пейше Мариньо: «Не рискнёшь – не выиграешь».
Когда дойдёт очередь до Пелоуриньо? И она сообщает своим девицам:
– Если увидите какую‑либо девицу с Баррокиньи, скажите, чтобы шла сюда, до тех пор пока все не успокоится.
Вава тотчас же был поставлен в известность о случившемся. Обеспокоенный, он ждёт отца Нативидаде, которого задерживают его основные обязанности. В обеденный час Вава не смог дать ответ красотке Терезе.
– Только после полуночи. Это от меня не зависит. Счастье, что ещё не пожаловал Живоглот со своей маконьей, но это может случиться в любой момент. Далмо Кока участвовал в облаве на Баррокинье – Вава знает и об этом. Была там и Тереза, но она не арестована. Чудом. Обуреваемый противоречивыми чувствами: подозрительностью и злобой, самолюбием и любовью, – Вава, сидя в кресле‑каталке, следит за ходом событий и поглядывает на часы.
В баре «Цветок Сан‑Мигела» Нилия Кабаре, высокая, стройная, популярная в зоне и за её пределами, компанейская девица, большая любительница кутнуть, не раз попадавшая в тюрьму за скандалы и неуважение к властям, заявляет:
– Так вот, знайте все: пока женщины не вернутся в Баррокинью, я свою корзинку закрываю. Ни одного мужчины, ни за какие деньги! И призываю всех сделать то же самое. Корзина закрыта, как на Святую неделю!
Немец Хансен встаёт, целует Нилию Кабаре в щёку. Тут же за столиками сидящие в ожидании клиентов женщины объявляют о своей солидарности с Нилией. Та берёт у хозяина бара амбарный замок и прикрепляет его к юбке в том самом месте. Все выходят на улицу, говорят о своём решении. С ними несколько поэтов, иностранцы, бродяги, рисовальщик Камил – любовник Аналии.
Закрывайте корзину все и сейчас же, наступило новое время, время покаяния проституток, конец которому придёт тогда, когда девицы Баррокиньи вернутся в свои дома. Вот тогда на устах с «аллилуйей» они вновь откроют свои корзины. Решение принято и изменению не подлежит.
Проститутки вскакивают со своих рабочих мест, оставляя одержимых любовью клиентов несолоно хлебавши, и закрывают корзины.

28

В пекарне Тереза рассказывает Алмерио о событиях, предшествовавших вторжению полиции игр и нравов в Баррокинью. Кое о чём тот уже знал из газет. По его мнению, Тереза сегодня не должна возвращаться в «Цветок лотоса». Она на примете у полиции, ей надо остерегаться злобного Живоглота. Лучше бы ей переночевать здесь, в комнате Зекеса, ведь даже в доме Фины она может стать жертвой произвола полицейских агентов, способных на всё. Но Тереза отвергает предложение. Взглянув на ребёнка, лежащего в новой кроватке, она прощается.
– Разреши, провожу до дома.
Нет, и этого не надо, она ещё не идёт домой. Сначала ей нужно получить ответ Вавы. Сейчас четверть первого, самое время.
– Если никто не переселится, полиция ничего не сможет сделать. Надо себе представить, какие вытянутые будут у них рожи – у них, привыкших всем и всеми помыкать!
Алмерио не разделяет энтузиазма Терезы. Зачем она лезет в склоку, не её это дело, у неё своих бед хватает, неужто мало? Кто знает, может, сражаясь с полицией, ей удастся забыть их и корабль «Бальбоа» – этого бродячего цыгана, на котором ушёл любимый Жану!
– Тогда я провожу тебя до Вавы.
У дома Вавы Алмерио подаст руку Терезе, чтобы помочь ей выйти из такси, но тут к ним подбегает группа женщин и кричит что‑то непонятное:
– Закрывай корзину! Закрывай корзину! Тереза поднимается по лестнице.
Алмерио не уходит, держит такси. Женщины приближаются, к юбке одной из них в том самом месте прикреплён замок, она смахивает на тронувшуюся. Шофёр качает головой: чего только не наслушаешься в этом мире. Надо же, решили праздновать Святую неделю в конце года?! Видать, много хлебнули.
Вава любуется красотой Терезы, сдерживает слова любви, готовые сорваться с его губ. Вава влюбляется молниеносно, но движется к цели медленно, ему доставляют удовольствие каждое мгновение общения, слово, жест. Он терпеливо ухаживает. У него нежное, романтическое сердце. Но в данном случае любви сопутствуют другие интересы, и Вава не намерен открывать своё сердце, прежде чем бог Эшу не одобрит его действий. Однако взгляд выдаст Ваву, он пожирает Терезу глазами. Отец Нативидаде должен скоро прийти. Местре Жегэ поехал за ним.
– Подожди немного, не вини меня. Я знаю, что ты была в Баррокинье. Что ты там делала? Зачем рискуешь?
– Я пришла слишком поздно, а надо было там быть с самого начала. Ведь это я говорила им, чтобы они не переезжали.
– Ты безрассудна. Но мне нравятся легковоспламеняющиеся натуры.
– Арестовано женщин двадцать, среди них хозяйки пансионов.
– И их избивают. Этого ты хотела?
– А что, лучше со всем согласиться и переселиться в грязные дома? Так? Полиция не будет держать их в тюрьме всю жизнь!
Неожиданно ушей их достигают шум, шаги, топот, смех – по лестнице идёт много народу. Вава напрягает слух: что там происходит? Шум становится громче, различимее, шумят как на нижнем этаже, так и на верхнем. В дверях появляется Грета Гарбо, он сильно возбуждён.
– Вава, женщины уходят, оставляют клиентов. Говорят, что закрывают корзины из‑за побоища в Баррокинье, они как одержимые… – Он говорит прерывисто, нервно жестикулируя.
Глаза Вавы налились, он переводит недоверчивый взгляд с Греты Гарбо на Терезу, обман и надувательство ему видятся повсюду.
– Оставайся здесь, я сейчас…
Он крутит колёса кресла‑каталки, направляя его в гостиную, Грета Гарбо сопровождает его.
– Что это вы надумали? Куда вы?
Одни останавливаются, объясняют: они закрыли свои корзины и откроют, когда женщины Баррокиньи вернутся в свои дома.
– Вы что, спятили? Возвращайтесь обратно к клиентам!
Но женщины не думают подчиняться, быстро сбегают с лестницы. Они похожи на студентов, убегающих с лекций. Вава направляется к себе в комнату. Грета Гарбо, подбоченившись, спрашивает:
– А мне что делать, Вава? Идти с ними или оставаться?
– Убирайся вон!
Он смотрит на Терезу хитрыми глазами и вдруг взрывается:
– Это всё ты придумала? Тобой организован этот карнавал? – И он тычет в неё одутловатым, грозящим пальцем.
– Что – это всё? О каком карнавале…
Удивление, чистый, открытый взгляд, растерянное лицо Терезы немного успокаивают Ваву. Не может же она до такой степени быть лживой и лицемерной. Может, она действительно ни при чём. Он возбуждённо рассказывает ей о решении женщин. Лицо Терезы по мере того, что она слышит от Вавы, приобретает твёрдое, решительное выражение. Она не даст ему закончить:
– За ответом я приду позже.
И спешит на улицу.

29

Впервые за последние годы в заведении Вавы в этот час не слышны ни голоса, ни музыка. В полной тишине Грета Гарбо в раздумье грызёт ногти: что ему делать, присоединиться ко всем или нет?
В комнате Вавы отец Нативидаде слушает калеку, который рассказывает ему о создавшемся положении.
– Я послал за вами, отец, потому что дела плохи и мне нужен ваш совет.
На шее у Вавы ожерелье из чёрных и красных чёток, чёток кума Эшу. Он весь в сомнениях, никогда раньше так не нуждался в помощи. Если полиция решила переселить все заведения из Масиэла в Пилар, что, конечно, разорит его, должен ли он исполнять, как прежде, это решение, или ему лучше послушаться совета Терезы? Должен ли он приютить на время девиц с Баррокиньи? И как быть с маконьей, которую ему навязывает Живоглот, намереваясь спрятать её до поры до времени у него в комнате? Соглашаться? Ведь он рискует! А кроме того, девицы решили закрыть свои корзины, что скажешь, Эшу? Как быть, что делать? Он в смятении.
Да и хотел бы знать, можно ли доверять девице Терезе, прямодушна она или лицемерна, способна ли на обман или предательство? Он уже столько змей пригрел на своей груди, и если эта такая же, то отстрани меня от неё, спаси душу. А может, она так же искренна, как красива?
Отец Нативидаде, сделав пассы, вполголоса поёт:

Bará ô bêbê
Tíriri lonan.

Эшу Тирири ему отвечает:

Exu Tiriri
Bará ô bêbê
Tiriri lonan .

Уходите с дороги, которой идёт Эшу. Эшу Тирири в противоположность Огуну Пейше Мариньо – шумный, любит движение, смуту, беспорядки.
В руке отца Нативидаде бузиос, он перекатывает их, оживающие в руке бабалориша бузиос ответствуют.
– Хочу видеть корзину закрытой. Произойдут беспорядки, прольётся кровь, ничего. Из Масиэла никого не выселят – Эшу не позволит. Да и не только из Масиэла. А корзина должна быть закрыта до тех пор, пока полиция не откажется от своих намерений. Корзину приказал закрыть сам Эшу.
Отец Святого (Нативидаде) объявляет приговор Эшу: горе той, которая примет мужчину прежде, чем в Баррокинье зазвучит «аллилуйя»! Горе хозяйке или хозяину пансиона, которые оставят открытыми двери своих заведений!
А о девице Терезе два слова. Её зовут Тереза Батиста, чистосердечна она, или подла, или притворна?
Эшу заставил Ваву умолкнуть.
– Произносить имя Терезы можно только чистыми устами. Достойная из достойных, второй такой не сыщешь нигде. Но откажись от неё – она не для тебя. В её груди кинжал, а в глазах море.
– Она больна или влюблена? – спрашивает Вава.
– Влюблена.
– Любовный недуг поддастся лечению… – Никто не повидал на своём веку столько целителей, сколько Вава в своём борделе.
Эшу просит одного козлёнка и двенадцать чёрных петухов. Он уходит и приказывает освободить ему дорогу.

Bará ô bêbê
Tiriri lonan.

Поклон девице Терезе, иду за ней. Горе той, что не закроет корзину, горе той!

30

– Горе! – повторяют заклятие женщины от Баррокиньи до Кармо, от Масиэла до Табоана, от Пелоуриньо до Ладейры‑до‑Монтанья. Из дома в дом, из комнаты в комнату, из уст в уста.
– Горе! – повторяют заклятие Вава, дона Паулина де Соуза, старая Акасия, находящаяся в тюрьме.
– Горе! – повторяет сам Эшу, хозяин всех дорог, всех корзин, всех ключей ко всем запорам.

31

Полицейский инспектор Элио Котиас проснулся рано и долго говорил по телефону с дядей жены. Торжествующий победу, он хвастливо сообщил: переселение фактически осуществлено, мебель перевезена на Ладейру‑до‑Бакальяу, дома в Баррокинье закрыты; не все, конечно, было просто: женщины сопротивлялись, и пришлось приложить руку, железную. Скупой родственник ответил ему, что причины для хвастовства пока не видит. Было бы гораздо лучше, если бы женщины переселились сами, без скандала и шума, газетных выступлений и идиотских интервью. Не говоря уже об опубликованной фотографии полицейского грузовика, гружённого мебелью, и репортаже некоего Иеовы.
На страницах газет, где публикуется полицейская хроника, пестрели броские заголовки, сообщавшие о событиях в Баррокинье:

0

23

КОНФЛИКТ В ПРИПОРТОВОЙ ЗОНЕ;
ПЕРЕСЕЛЕНИЕ НАЧАЛОСЬ С ПОБОИЩА;
ПОЛИЦЕЙСКИЕ ГРУЗОВИКИ ПЕРЕВОЗЯТ ЖЕНЩИН В БАКАЛЬЯУ

Один из репортажей иллюстрирован фотографией: грузовик был нагружён вынесенным из заведений имуществом. Однако фотографий о «героизме» полицейских было сделано множество. В разгар событий появился бородач Рино с фотоаппаратом и фотографировал полицейских, наносивших удары женщинам кастетами и рукоятками револьверов. Однако заслуженные блюстители морали оказались большими скромниками: они отобрали у фотографа аппарат и плёнку, так как совсем не желали, чтобы храбрость и преданность делу стали достоянием общественности. Они предпочитают фотокарточки, сделанные на службе.
Как, например: снимок улыбающегося инспектора Котиаса, иллюстрирующий проводимую им пресс‑конференцию для журналистов, аккредитованных при специализированной инспекции. «Мы очищаем центр города от язвы проституции. Кампания, начатая с Баррокиньи, будет продолжаться до победного конца. В припортовой зоне не останется ни одного заведения подобного типа».
Заявления полиции о высокой морали и гражданской нравственности, без сомнения, достойны всяческих похвал и аплодисментов. К тому же та широта, с которой проводится акция очистки центра города от проституции, привела к тому, что держательницы борделей и домов терпимости с особым рвением поддержали движение «закрытой корзины».
Пресса, правда, высказывала не только симпатии в адрес джентльмена полиции. Хроникёр де Карвальо, покровительствующий женщинам и не питавший любви к агентам полиции, резко осудил в своей статье жестокость и грубость этой акции. В заключение он с иронией спрашивал: «Уж не является ли подобная акция одной из составляющих того разрекламированного проекта по использованию обширной территории для туристов, которых здесь, именно здесь, ждёт рай, как о том было заявлено?» Будь он поэтом, лучше бы всё равно сказать не сумел.
Разглядывая мужественную позу своего мужа в утренней газете, Кармен, супруга Котиаса, отличавшаяся суровым характером, заметила:
– Ишь ты, герой! Король шлюх, карающий своих подданных. А служба‑то в полиции идёт тебе на пользу, ты, мой маленький Элио, становишься мужчиной.
И всё‑таки что бы и как бы ни было, но некоторое удовлетворение инспектор всё же получил: Бада, прочтя газеты, расчувствовалась и позвонила по телефону: «Мой герой! Ты подвергался опасности? Расскажешь при встрече, сегодня? Так в условленном месте, мой Бонапарт!»

32

Около одиннадцати утра инспектор Элио Котиас прибыл в Управление по делам игр и нравов. Он приказал вывести из камер арестованных.
Мужчины были освобождены на рассвете, их грубо вытолкали, двое из них были в трусах. Их, конечно, побили, чтобы впредь в дела полиции не вмешивались. Великое дело – несколько оплеух!
Вот негритянка Домингас была избита как следует за своё мужественное поведение во время схватки. Её гладкое хорошенькое личико было обезображено кровоподтёками. Что же касается Марии Петиско, то, расцарапав Далмо Коку и укусив его, она только подлила масла в огонь, бушевавший в крови детектива, и около полуночи под действием кокаина защитник нравственности вторгся в камеру с одной‑единственной целью: на глазах у всех овладеть девушкой. В эту ночь, когда арестованных избивали как могли, смешно было смотреть на едва стоявшего на ногах наркомана, пытавшегося изнасиловать Марию Петиско. Агенты хохотали и подбадривали героя. Потом им это надоело, и они его увели.
Инспектор Котиас старался держаться достойно и не уронить своего престижа. И всё же вид негритянки Домингас потряс его. На тёмной коже девушки выделялись фиолетовые пятна синяков и кровавые ссадины. Один глаз заплыл и был закрыт, рот разбит, она с трудом держалась на ногах. Комиссар Лабан отметил про себя обеспокоенный взгляд инспектора. В полиции служат мужчины, а не женоподобные существа.
– Она хулиганка, скандалистка. В тюрьме она осаждала полицейских, пришлось её проучить, а то бы никто не угомонился. Эти девицы понимают только побои. Этот сброд жалеть нельзя.
Да, пора отвыкнуть от чувства жалости к этому сброду, он того не заслуживает, решает инспектор Котиас. Нельзя быть таким слабым. Он приказывает выпустить всех на свободу. В тюрьме должны остаться лишь хозяйки пансионов. Котиас смотрит на оставленных женщин, их шесть.
– Не переехали по‑хорошему, пришлось переселять силой. Какой смысл сопротивляться? Так вот, кто хочет выйти отсюда немедленно, делает шаг вперёд, и я приказываю того освободить.
Он ожидал, что все обрадуются и будут благодарить его, но ничего подобного. Нерешительность почувствовалась в поведении Мирабел, но голос старой Ахасии удержал её от неверного шага:
– Мы не переедем. Пусть мы сдохнем в тюрьме, но гнить в предоставляемых нам домах не будем.
Инспектор выходит из себя, ударяет кулаком по столу, тычет пальцем в лицо старухе. Вот тебе и мужчина, Элио Котиас, каким, как видно, хотела его видеть Кармен Котиас, урождённая Сардинья.
– Тогда будете гнить здесь. Комиссар, велите увести их обратно в камеру.
У комиссара хорошее настроение, и он предлагает:
– По дюжине ударов линейкой по рукам вместо обеда и ужина. Такой режим очень скоро даст положительный результат.
Но, прося разрешения войти, на пороге кабинета появляется Живоглот, потирая руки.
– Корабли американской эскадры уже видны в Итапоа. Ждите долларового дождя!

33

Взволнованный приятной новостью, комиссар тут же ушёл, забыв посоветовать начальнику тюрьмы наказать линейкой каждую хозяйку пансиона при раздаче жидкой баланды с чёрствым хлебом в полдень и вечером. И если бы не Живоглот, всегда пунктуально исполняющий долг по перевоспитанию бунтарок, они бы избежали наказания.
Спавший детектив Далмо Кока был разбужен. Услышав весть, что корабли американской эскадры направляются в порт Баию, он тут же очнулся, они ведь гружены долларами, и обменный курс их им выгоден. Трижды «ура» в честь моряков и морских пехотинцев великой северной страны, оказывающей городу честь приходом своих кораблей! В Баии они найдут красивых, прекрасно владеющих своим мастерством женщин, любезных и гостеприимных. О здоровье героев позаботится местная полиция, столь достойно представленная нашими тремя героями. Воспользуйтесь гостеприимством хозяев, неутомимых защитников западной цивилизации!
В каком положении дело с маконьей, детектив Далмо? Накануне Камоэнс нарушил условие, сославшись на неожиданно возникшие трудности с поставкой товара. С ним назначена встреча сегодня – точнее, во второй половине дня. Дай‑то Бог, чтобы не подвёл на этот раз! Если он снова станет увиливать, явно желая их надуть, то надо бы его посадить в тюрьму за торговлю наркотиками, вернувшись к уже начатому делу, сданному в архив, пусть отвечает по всей строгости закона.
Надо разыскать его немедленно, коллега, компаньон, дружище, откопать этого субъекта и святую травку, ведь случай заработать так легко денежки, подобный этому, не так скоро представится.

34

Следуя добрым традициям современных предприятий, трое компаньонов разделили между собой задачи и ответственность. Комиссар Лабан, главный компаньон, свирепый начальник, взял на себя организацию и доставку необходимых продуктов.
Он связался с торговцами и капитанами песка, договорившись о распределении и продаже афродизиакского эликсира. На ярмарке в Сан‑Жоакиме купил по дешёвке соломенные корзины. Каждый торговец и капитан песка получил по одной, чтобы положить в неё необходимый товар. Сколько продавцов? Кто это может знать? Все они разбредутся по зоне, чтобы показывать, предлагать и обменивать на доллары флакончики с эликсиром и «рубашки Венеры». Дело продумано во всех деталях, продавцы даже выучили кое‑какие фразы по‑английски. Приняты и меры предосторожности, чтобы не дать расхитить товар и деньги. Между прочим, надёжной гарантией честности продавцов должен был быть страх, который они испытывали при одном имени комиссара Лабана Оливейры, внешне, казалось бы, безобидного, но вызывавшего дрожь в коленках почти у каждого. С комиссаром шутки плохи.
Отличный организатор, талантливый финансист Лабан, как он объяснял инспектору и детективу, добывал необходимые для операции деньги под проценты у знакомых ростовщиков. На самом же деле эти деньги он извлекал из своего кармана, зарабатывая эти самые проценты у своих двух дураков компаньонов.
В то самое утро Лабан из своего кабинета не вышел, а послал пользующихся у него доверием полицейских за уличными торговцами и капитанами песка. И вот наконец наступил великий день.

35

В грязном доме на Табоане Живоглот ведёт деловые переговоры с Эроном Мадругой, известным пернамбукским химиком. Он только что выплатил ему половину суммы за поставку возбуждающего эликсира.
Уважаемый и широко известный в сертане и столицах других штатов учёный Эрон Мадруга начал заниматься химией и фармакологией ещё в Ресифе, когда служил в лаборатории докторов Дорис и Пауло Лоурейро, супругов, опытных химиков. Проводя утренние часы в лаборатории за анализами мочи, крови и желудочного сока и сдавая к вечеру их результаты, Мадруга всё остальное время посвящал солям и кислотам, смешиванию в пробирках, стеклянным шарам, пипеткам и прочему, его привлекали сильные запахи, удивительные цвета, голубоватый дым – очень красивый. Изучал он и химические формулы.
Будучи не очень чистым на руку, он стал присваивать плату за анализы, не отдавал мелочь и вскоре был уличён во всём и уволен. Это его огорчило, ведь хозяева были хорошие люди, он у них многому научился. Он может облегчать страдания человечества! Вернее, живых существ, так как ему случалось быть ветеринаром. Его уже покусала собака, лягнула лошадь, что ж, наука требует жертв. Некоторые лекарства его производства пользовались большим спросом среди сельского населения и среди жителей небольших посёлков Северо‑Востока, продавались на ярмарках и базарах.
Его «Эликсир, очищающий грудь» очень известен, он помогает от любой болезни бронхов и лёгких, спас Пернамбуко и от эпидемии гриппа и вылечил многих заболевших чахоткой в Адагоасе. Бутылочка «Чуда Капиберибо» уничтожает любую инфекцию, а кроме того, рак и гонорею. Душистый лосьон «Цветок магнолии» уничтожает перхоть, гниды и вшей, вызывает рост волос на облысевшей голове, согласно сопроводительной документации, включающей фотографии, сделанные до и после употребления. В них говорится: если после использования содержимого флакона вы не обрастёте львиной шевелюрой, верните флакон и получите деньги обратно. Никогда никаких рекламаций. Выберите желаемый цвет волос согласно перечню и покупайте флакон согласно выбору. Сейчас в моде зелёный цвет, волосы зелёного цвета носят в высшем обществе.
Что же касается «Несгибаемой дубинки», то о мощи фантастического средства рассказывал сам Мадруга на всех перекрёстках, где его продавал: после его употребления в прописанной дозе один столетний старик поднялся со смертного одра, обесчестил «девственницу и ещё четырёх женщин подряд, сделав пятой двоих детей сразу. Умер он счастливым в момент полового сношения.
Идея рекламной этикетки эликсира «Афродизиак» на английском языке – красные буквы на чёрном фоне – принадлежала Мадруге, перевод – детективу Коке, полиглоту, обучавшему продавцов «рубашек Венеры» и этого самого эликсира способу, как получить доллар за флакон. Капитанов песка учить было нечему, так как они способны были общаться с любым иностранцем, при этом заразительно смеяться, обнажая зубы, и побеждать. «Совсем скоро комиссар Лабан пошлёт за товаром, так как американские корабли уже возле маяка Итапоа», – так сообщал Живоглот.
– Сегодня прибывают?
– Уже подходят.
– А женщины перестанут бастовать и откроют корзины?
– Что это ещё за забастовка?
Мадруга ему рассказывает, что ещё вчера он направился в зону с надеждой успокоить волнующуюся плоть, однако надежде этой не удалось сбыться. Двери всех заведений закрыты. Он подумал, что очень поздно, шёл третий час ночи. Побродил по улицам, пошёл в бар, опять‑таки в надежде встретить какую‑нибудь девицу. В баре «Цветок Сан‑Мигела» женщин было много, все сидели за столиками, но ни одна не согласилась пойти с ним.
Сначала Живоглот не придал большого значения услышанному: достаточно было полиции арестовать и наказать хулиганок и скандалисток Баррокиньи, что он и сделал вчера, чтобы все остальные собрались в барах пьянствовать и скандалить. Однако тут же насторожился, как только Эрон Мадруга упомянул про одну из них, самую красивую, с которой как‑то познакомился в Ресифе, она отличалась тем, что прекрасно дралась с мужчинами и не одного побила. Мадруга сам имел возможность убедиться в её храбрости. Её зовут Тереза Батиста.
Услышав ненавистноеимя, Живоглот рычит от ярости и брызжет слюной:
– Вчера эта чертовка выскользнула из моих рук, до сих пор не понимаю, как такое могло случиться? Ну прямо колдовство, и только. Но ничего, она мне ещё заплатит! Теперь‑то я знаю, что это она подстрекает девиц к неповиновению.

36

В день двадцать первого сентября вечерняя газета дала заголовок на всю страницу:

В ГОРОДЕ ПРАЗДНИК – ВЕСНА И МОРЯКИ

В баре «Цветок Сан‑Мигела» ещё вчера, до известия о вторжении в Баррокинью полицейских инспекторов Управления по делам игр и нравов и до воинственного призыва Налии Кабаре закрыть корзину, студент Камил Шамас возмущённо и горячо осуждал всех, кто раболепствует перед европейцами и среди сентябрьских бразильских ливней объявляет весну, кто наряжает детей зайчиками по случаю Пасхи и в знойный бразильский декабрь ставит рождественские ёлки и украшает их ватой, изображающей снег.
– Нам только остаётся надевать меховые шубы и дрожать от холода! Завтра вы станете свидетелями шествия школьников, провозглашающих приход весны. Чистый колониализм. Хоть бы пошёл проливной дождь.
Студент, изучающий социальные науки на факультете философии, кассир в антикварном магазине своего отца на улице Руя Барбозы, рисовальщик‑любитель, всегда мечтавший о выставках, успехе и славе, был твёрдым националистом и счастливым любовником Аналии. За столом в баре он распространялся против идиотского импорта иностранных обычаев, не имеющих никакого значения для Бразилии. В тропиках зима длится шесть месяцев, и все шесть месяцев стоит удушающая жара, говорить о весне и осени просто смешно. Смешно! Он встаёт и поднимает вверх указательный палец для пущей убедительности.
– Здесь царит вечная весна… – декламирует Том Ливио, актёр, ищущий театр, где бы он мог проявить свой талант.
Два рисунка Камила, иллюстрации к поэмам Телма Серры, задушевного друга и большого поэта (преувеличение, по мнению Тома Ливио), были опубликованы в воскресном приложении к одной утренней газете, и в том и в другом случае авторы статей поздравляли его с началом славы, поднимая кружки с пивом в забегаловках припортовой зоны.
В конце вечера кружки богемы расходятся, одни идут спать домой, другие в пансионы к девицам, которые после обычного рабочего дня оставляют для своих любовников часок‑другой времени. Иногда, когда у Аналии много клиентов, Камил ждёт у церкви Розарио‑дос‑Негрос её условного сигнала. Аналия машет белым платком, и Камил спешит в заведение.
В ночь объявления войны Аналия оставила свой пост раньше времени и ушла со своими коллегами. Вместе с Камилом она обошла всю зону, оповещая проституток о решении закрыть корзины. Хлопая в ладоши, она веселилась.
– Благодаря этой истории с закрытием корзин я смогу посмотреть парад, посвящённый весне. Я уже давно ничего подобного не видела. А вот когда жила в Эстансии, сама принимала участие в школьном параде. Так вот, завтра не упущу возможности посмотреть.
– Слаборазвитая! – сказал Камил. – Пойдём вместе. Может статься, день будет хорошим.
Шапка в вечерней газете дана вверху первой полосы. Чтобы выразить суть, редактор дописывает фразу:

В ГОРОДЕ ПРАЗДНИК – ВЕСНА, МОРЯКИ И ДЕВУШКИ

Детектив Далмо Гарсиа оставляет своих спутников в машине – старом «бьюике», принадлежащем одному из них, слепому на один глаз, известному под именем Камоэнса Фумасы, – поднимается по лестнице, ведущей к двери заведения, на улице страшная жара. Дверь заперта, та самая дверь, которая всегда открыта с часа дня для своих многочисленных клиентов.
Детектив стучит в дверь, зовёт, никто не отвечает. Стоя у порога, Далмо Кока убеждастся, что за дверью никого нет. Вообще‑то ещё рано, но обычно здесь уже чувствуется оживление, груди уже бывают выставлены в окнах, как в витринах, на тротуаре прохаживаются проститутки с традиционными сумочками в руках, объявляя начало своего трудового дня. А сейчас никого, лишь случайные прохожие, и ни одной девицы. Детектив Далмо Кока ничего не понимает. Он снова стучит в дверь, вызывает Ваву. Никакого ответа.
Спускается, садится в машину. Один из его спутников, Камоэнс Фумаса, спрашивает:
– Ну и что?
Даже находясь в обществе блюстителя нравственности из специализированной конторы, он не чувствует себя в безопасности. И самое главное: он не доверяет Далмо, этому типу понятие чести неизвестно. Кроме того, он наркоман. Где обещанные деньги? Детектив обещал, встретившись с ним вечером, отдать оговорённую сумму, достаточно крупную. После обеда тот явился, но без единого гроша, и, похоже, симулирует волнение. Корабли входят в порт, а где маконья? Далмо их понукал: скорее, если не хотите дорого за всё заплатить! Камоэнс Фумаса чувствует себя беспокойно.
– Ну и что? – повторяет он вопрос, предполагая худшее.
– Не знаю… Никого нет, женщин как не бывало. Где они могут быть?
На почти пустой улице слепой Белармино собирает милостыню, его сопровождает поводырь – мальчишка, ему помогающий. Белармино берет кавакиньо и начинает петь, возле него стоят и слушают, как правило, двое‑трое любопытных.
У женщины есть зад, У курицы есть гузка, У девушки есть грудь, У проститутки…
Камоэнс Фумаса, которому уже всё начинает не нравиться, приказывает сидящему за рулём старой машины:
– Давай отсюда.
– Куда, дьявол их возьми, они все подевались?!

38

всё‑таки в пансионах некоторые девицы остались, чтобы использовать свободное время для починки одежды, для писания полных лжи писем домой, для отдыха. В стенах заведения, на постели пансиона, публичного дома, борделя до нового приказа ни одна девица не может принять ни клиента, ни любовника. Кто хочет встречаться со своим возлюбленным, должен идти на улицу и подальше от зоны. Да разве кто отважится нарушить принятое решение? Эшу ведь предрёк болезнь, смерть, слепоту, проказу, кладбище. Девицы, выпущенные из тюрьмы на свободу, попытались было войти в их прежние дома либо для того, чтобы там жить, либо чтобы взять одежду и вещи, но дежурящие в Баррокинье полицейские не позволили этого сделать. Пришлось им искать пристанище в других пансионах. Одна дона Паулина де Соуза приняла двенадцать человек, поместив по четыре в каждом из своих домов. И даже решила дать денег негритянке Домингас на поездку в Сан‑Гонсало‑дос‑Кампос.
– Ты нуждаешься в нескольких днях отдыха. Тебя так избили.
Но негритянка не согласилась уехать из Баии в такой час, она и Мария Петиско были серьёзно озабочены: сумеют ли найти их наведывавшиеся в Баррокинью божества Ошосси и Огун?
– Завтра их день.
– Вы думаете, они не знают, где вы? Или в Баррокинье, или в Сан‑Гонсало, или здесь – Огун вас всюду найдёт.
Большинство же вышло на улицы, и город наполнился смехом, шутками, весельем. В этот праздничный день девицы выглядели работницами, продавщицами магазинов, студентками, домашними хозяйками, матерями семейств. Они делали покупки, заглядывали в кинотеатры, прогуливались парами в отдалённых кварталах, а то и маленькими весёлыми группками, и даже ходили под руку со своими возлюбленными – красивые, нарядные, серьёзные и спокойные.
Кое‑кто отправился навестить детей, отданных на воспитание чужим людям. Любящие мамы шли, неся своих чад, на руках или ведя за руку, пичкали мороженым, прохладительными напитками и конфетами. Не скупились на поцелуи и ласку.
Появились на празднике весны, о котором возвещали газеты, и старухи. Освободившись от каждодневного грима, цель которого – скрыть морщины и дряблую кожу, чтобы завоевать клиента, они стали простыми, пожилыми, усталыми женщинами.
Радуясь неожиданному безделью, девицы разбрелись по всему городу – и это для них было праздником. Они бегали босиком по пляжу, сидели в траве, толпились у клеток хищников, обезьян и птиц в зоопарке, заходили в церковь Святого Бонфина.
Те же, кто смотрел, как играют в гольф, около трёх дня заметили, что в залив вошло три военных корабля.

39

Около четырёх часов господин губернатор принял во дворце главнокомандующего эскадры американских военных кораблей, ставших на рейде. Сопровождаемый свитой адмирал обменялся любезными приветствиями с главой правительства штата и пригласил его посетить флагманский корабль и отобедать с офицерами.
Вспышки магния и фотоаппараты запечатлевали улыбки, рукопожатия, поклоны. Адмирал известил, что морякам дано разрешение сойти на берег вечером.

40

В информационных выпусках «Радио Абаэтэ» – самой мощной радиостанции, которую слушают многие, в шесть часов вечера был передан подробный репортаж об американских военных кораблях, ставших на якорь в порту. «Последние новости по „Радио Абаэтэ“!», «Имеющееся событие – „Абаэтэ“ передаст тут же», «Микрофон „Абаэтэ“ – это рупор истории», – повторяли дикторы каждую минуту. «Если нет известий, „Абаэтэ“ их изобретает», – вторили им конкуренты.
Сообщив о визите высших офицерских чинов к губернатору, о состоявшихся разговорах, о сделанных приглашениях, радио передало дополнительные сведения о кораблях: их названия, даты спуска на воду, число офицеров и матросом, количество орудий, мощность залпа, скорость судов, имена и послужные списки офицеров, занимающих командныепосты. Отдел документальных и исследовательских работ радиостанции оказался на высоте.
Репортаж заперши и я информацией о том, что моряки сойдут на берег вечером, возможно, около восьми, точный час ещё не определён.
Последняя и любопытная новость, связанная в какой‑то мере с визитом американских моряков, была следующей: женщины увеселительных заведений в знак протеста против их запланированного переселения решили объявить забастовку и намерены бастовать до тех пор, пока не смогут вернуться в свои дома и будет существовать угроза переселения.

41

0

24

41

Около пяти вечера, в то время, когда Бада принимает душ, чтобы смыть липкий пот этого жаркого вечера, инспектор Котиас, джентльмен от полиции, счастливый и утомлённый страстью любовник, включает приёмник и отдыхает под звуки музыки.
Заслуженный отдых после часа тяжёлых упражнений: внешне хрупкая Бада – это же опасный поезд, ракета, необыкновенная женщина во всех отношениях. Раньше он называл её статуэткой Танагры, загадочной Джокондой, но, овладев ею обнажённой, шепчет ей в ухо:
– Жозефина, моя Жозефина!
– Почему Жозефина? О, Святая Дева, какое ужасное имя!
– Но разве я не твой Наполеон, не твой Бонапарт? Разве не на Жозефине он был женат?
– А я предпочитаю быть Марией Антуанеттой.
– Исторически это не верно, дорогая, но так и быть, Мария…
– Какая мне разница? – Она заткнула ему рот поцелуем вампирши.
Нет, ни Жозефина, ни Мария Антуанетта, и, если бы бакалавр Котиас осмелился, он назвал бы её теперь Мессалиной. Бада – настоящая фурия, сумасбродство, инспектор прикладывал максимум усилий, чтобы быть с ней на уровне. Его супруга Кармен, урождённая Сардинья, с весьма жёстким характером, когда замечала его интерес к какой‑нибудь женщине, всегда с презрением говорила: «Как ты себя ведёшь? Это же непристойно, и не ставь меня в глупое положение».
Это его приводило в замешательство, создавало трудности, что и было целью Кармен. С Бадой, к счастью, скромничать было незачем. Ненасытная корова, распущенная, она хотела знать всё о зоне; не только о возникшем вчера конфликте и триумфальной победе Элио, а о жизни проституток во всех подробностях! Ах, как бы она хотела побывать в борделе! Она кусает губы, прижимается к груди инспектора и в самый ответственный момент молит:
– Назови меня проституткой, обругай, избей, мой полицейский!
Квартира Бады находится в доме, что стоит на вершине холма Гамбоа, и инспектор, покуривая сигарету и слушая мелодию итальянской песенки, видит в окно стоявшие в порту американские корабли.
Прежде чем прибыть на свидание с Бадой, бакалавр Котиас, верный служебному долгу, заехал в своё Управление по делам игр и нравов, где комиссар Лабан дал ему исчерпывающую информацию: всё в полном порядке, моряки сойдут на берег вечером, припортовая зона патрулируется солдатами их полиции, гражданской, военная, если потребуется, придёт на помощь гражданской и не допустит никаких беспорядков. Что же касается хозяек пансионов Баррокиньи, то они продолжают настойчиво отказываться выполнять приказ о переселении. Их вынудит это сделать только хорошая взбучка. Это надо сделать, когда волнение в зоне стихнет. А пока они получают линейкой по рукам и терпят голод. Немного терпения, доктор, и руины Бакальяу будут арендованы по хорошей цене. Комиссар рассмеялся в лицо инспектору, уставившись на него наглым взглядом. «Преступный элемент, – подумал джентльмен от полиции, – на что он намекает, говоря об оплате за аренду помещений в Бакальяу? Очень может быть, фирма подмазала комиссара…»
Бада закрывает воду, становится тихо. Вся в капельках воды (одна на левом соске), она, глядя на Котиаса, направляется к нему. Лившаяся из приёмника музыка внезапно прерывается, и голос диктора возвещает: «Внимание! Внимание!»
Бада, безразличная к призывам диктора, бросается на Элио. Получая жаркий поцелуй, Элио слушает сообщение.

«Власти города встревожены положением в припортовой зоне. Моряки сойдут на берег у площади Кайру в восемь вечера, а увеселительные заведения до сих пор закрыты. Комиссар Лабан Оливейра находится в Масиэле и принимает необходимые меры, которых требуют обстоятельства, он заверил радиостанцию, что до появления моряков в городе всё будет нормализовано. Он не допустит, чтобы моряки любовались только своими кораблями, стоящими в порту! „Наша цивилизация должна быть к их услугам“, – заявил комиссар Лабан Оливейра. Энергичные меры приняты, полиция контролирует положение. Вы слушали „Радио Баии“».

У бакалавра Элио Котиаса глаза полезли на лоб, он пытается высвободиться из рук Бады. Что бы значило это сообщение и почему положением в зоне встревожены власти? Из приёмника льётся ностальгическая неаполитанская песня. Захваченный требовательной любовницей в плен, инспектор молит её: минутку, моя дорогая, и пытается найти другую станцию в надежде услышать новые сообщения. Наконец находит:

«…Перемен нет, хотя полиция получила подкрепление кавалерии. Забастовка продолжается, наш репортаж продолжится с места событий, с минуты на минуту мы начнём передачу из Масиэла, где сосредоточены силы полиции. Держите свои приёмники настроенными на волну радиостанции „Абаэтэ“ в ожидании новых сообщений».

Взбешённая Бада отшвыривает радио. Инспектор в панике, он должен уходить, так велит его служебный долг. Она хватает его, пытается побудить к действию, но успеха не имеет. Элио уже не способен, у него нет времени, сил, желания, всё это видно простым глазом. Он должен ехать в инспекцию, выяснить, что происходит, понять тревожащие известия, занять пост командующего, ведь он же инспектор полиции нравов.
– Я должен идти немедленно, моя дорогая. Отпусти меня, сделай милость!
Но Бады он не знает, не знает силы её желания.
– Слабак!
Она падает на него, инспектор не в силах противиться – несчастная потаскуха с бешенством матки. С пола из приёмника доносятся слова: «Мы ведём репортаж из Пелоуриньо. Полиция решила открыть двери увеселительных заведений силой».

42

Держа под руку Камила и смеясь по любому поводу, Аналия хлопает в ладоши, видя, как по улице маршируют девочки и мальчики из коллежей в честь европейского праздника весны, и вспоминает своё школьное время, ещё до работы на фабрике тканей и до доктора Браулио, посвятившего её в тайны жизни.
Пообедали они в ресторане «Порто», с португальской кухней, а чтобы всё было как в Португалии, студент взял к треске молодое вино и поднял тост за вечную любовь. Выходя из ресторана, он купил Аналии букет фиалок, которые она тут же приколола к своему белому воздушному платью. Но чтобы это сделать, остановилась около бюста умершего журналиста Джиованни Гимараэнса и под покровительственном сенью хроникёра жизни народа и города разрешила поцеловать себя Камилу поцелуем влюблённого. Чувствуя себя чуть‑чуть пьяной, Аналия всё время смеялась, пока они медленно гуляли по городу.
Под предлогом необходимостибыть на факультете Камил оставил своего старика в его антикварной лавке в одиночестве и проводил день в обществе Аналии. Впервые за два года их связи Камил и Аналия весь день вместе. Как правило, они встречаются на рассвете, когда уходит последний её клиент, и остаются в постели до первого солнечного луча – Камил обязан просыпаться дома, пить кофе с родителями.
Взявшись за руки, они беззаботно, довольные жизнью, бродят по городу. Потом устраиваются на траве у Маяка гавани, перед тем выпив в «Амаралине» кокосовой воды и съев фасоль. Искупавшись в море, они сидят и смотрят на закат. Счастливые молодые люди!
Они ничего не знают ни о событиях в городе, ни о приходе в порт Баии американских кораблей, ни о прибытии полиции в Масиэл, Пелоуриньо, Табоан – зону проституции. С пляжа, где они смотрели на закат, они поднимаются к Питубе. Прежде чем войти в ресторан Жангадейро, где они поужинают мокекой с пивом, Аналия попытала свою судьбу, взяв из клюва зелёного попугайчика бумажку:
Кто хочет выбрать себе жениха, пусть выбирает его по шляпе: если шляпа набекрень, значит, новобранцем он не станет.
Они смеются безо всякой причины. Этот день закрытой корзины, когда, согласно календарю, в Баии празднуют весну, самый счастливый в их жизни.

43

В Управлении по делам игр и нравов комиссар Лабан Оливейра излагал план действий:
– Положитесь на меня. Я заставлю этих девок работать, чего бы это ни стоило. Или они прекратят забастовку через час, или я не Лабан де Оливейра и сменю своё имя.
При имени этом трепещут проститутки, сводники и сводницы, нарушители закона и даже невинные граждане – все, кому доводилось попадать в руки этого поборника морали и нравственности. В народе поговаривали о совершаемых полицией убийствах, о трупах, которые хоронили втайне, как о всяких прочих ужасах. Но найдутся ли подтверждающие документы содеянного, если вдруг газеты опубликуют некоторые из обвинений?
В этот вечер вид комиссара, вышедшего из себя, наводил ужас даже на его товарищей по работе. Взгляд его был устрашающим, иначе не скажешь. Впечатлительный инспектор Котиас, именуемый полицейскими слюнтяем, чувствует себя плохо и принуждённо смеётся, принимая решения. Желудок что‑то сжимается, к горлу подкатывает рвота. Он с трудом берёт себя в руки, старается взбодриться после вымучившей его встречи с сумасшедшей Бадой. Стараясь смягчить обстановку, джентльмен от полиции предлагает назвать операцию «Радость возвращения к труду». Однако уже упоминавшийся поэт Иеова де Карвальо чуть позже в репортаже, комментирующем события, назовёт её «чудовищно злой насмешкой, достойной Гитлера и нацистов».

44

В баре «Элита», или «Гулящих», пусть называют как хотят, хозяина это не волнует, комиссар Лабан готовится провести последнее совещание своего штаба перед кампанией против мятежных сил порока; Камоэнс Фумаса, наркоман и торговец, пытается получить причитающиеся ему деньги за партию маконьи. С исчезновением Вавы детектив Кока потерял место, где мог спрятать такой товар и получить сумму дли пятидесятипроцентного аванса. Остальное после получения долларов от моряков, которые хорошо погуляют по берегу. Доллары! Мечта о них улетучивается как дым, и всё из‑за чёртовых девок. Комиссар устремляет устрашающий взгляд на наглеца, осмелившегося попросить денег, но того не так‑то просто испугать: он в дыму наркотика.
В разбитом «бьюике», возившем его бесцельно по городу, ему пришла блестящая мысль, и почему пришла так поздно? Он приказал ехать на Ладейру‑до‑Бакальяу и там выгрузить маконью в одном из домов. Потом вместе с Камоэнсом в том же «бьюике» он отправился к тем, кому поручалась торговля травкой, с приказом отправляться в Бакальяу и ждать там его распоряжений. Как только порядок с девками и увеселительными заведениями будет восстановлен, он направит им записку, с тем чтобы они разбрелись по зоне и собирали доллары. Будьте сознательны. Вознаграждение – по окончании работы: комиссионные и маконья. Вроде бы всё в порядке, вот только Камоэнс желает получить все деньги сразу.
– Скройся с глаз моих! – кричит комиссар.
Но торговец маконьей чувствует, что не выдержит напряжения, если не закурит травку. Ему, пожалуй, следует вернуться в Бакальяу, обойти стоящих на посту, забрать свой товар, погрузить в «бьюик» и увезти. Но для храбрости надо выпить.

45

В то время как комиссар продумывает детали полицейской акции по срыву забастовки проституток, получившей столь красивое название «Радость возвращения к труду», слухи, одни других тревожнее, порождённые сообщениями радиостанций, ползут по городу.
Популярный спортивный комментатор Нереу Вернек в вечернем сообщении после всех спортивных новостей и перечисления видов спорта, практикуемых моряками американскойэскадры, и сообщений, что на одном из кораблей, ставших в порту на якорь, есть чемпион по боксу в лёгком весе, сообщил о забастовке увеселительных заведений, отведя ей немало времени.
Он говорил так драматично, будто комментировал напряжённейший момент футбольного матча: если усилия полиции окажутся безрезультатными, а женщины будут стоять на своём, то, по образному выражению комиссара Лабана, морякам ничего не останется, как любоваться своими кораблями, и что тогда? А тогда может случиться всё, что угодно. Привыкший комментировать захватывающие состязания, Нереу Вернек рассказывает, аргументирует, предполагает. И всё это взволнованно, страстно.
Скопление военных в припортовой зоне не ведёт ни к чему хорошему. Могут начаться беспорядки, кровопролитие. А когда в порту иностранцы, то угроза возрастает, ведь драки зачастую вспыхивают между гостями и хозяевами, местными военными. Комментатор приводит примеры из прошлого, вспоминает военные годы.
– Чего ждать? – спрашивает он. – Когда сошедшие на берег и жаждущие повеселиться моряки не найдут ни с кем, ни где это сделать? Надеяться на то, что они вернутся на свои корабли, бесполезно. Попав в город, они скорее всего будут преследовать женщин на улицах, врываться в частные дома и позорить семьи. В прошлом уже такое бывало.
Все эти вопросы и ответы повисают в воздухе, страх поселяется в душах мирных жителей города, дома запираются, паника нарастает.

46

Депутат муниципального совета Режиналдо Паван не упускает случая показать себя, заставить звучать своё имя, укрепить свой авторитет. Он не может смотреть на микрофон равнодушно, не пытаясь использовать его. Будучи пустозвонным болтуном и малограмотным политиканом‑мошенником, он трещит по любому поводу, только бы было кому слушать. Где ещё он мог быть в этот вечер, когда бастовали проститутки, закрыв свои корзины?
Завистники распространяли слух, что он, мол, направился в зону с одной‑единственной целью, в которой не желал признаться, но, оказавшись перед закрытой дверью и увидев журналистов и корреспондентов радиостанций, как всегда, пустился в демагогию. Злые языки! Член муниципального совета действовал, побуждаемый своим гражданским сознанием, стремлением быть полезным обществу, служа одновременно и власть предержащим, и широким народным массам.
Прибыв в Пелоуриньо вечером после заседания муниципального совета, на котором было принято приветственное послание прибывшим американским кораблям, он направился, как обычно, в дом доны Паулины де Соуза, ему он отдавал предпочтение из‑за приятной спокойной обстановки, чистоты и красоты девушек, а также по причине дружеских отношений с Ариосто Алво Лирио, оказавшим ему поддержку в избирательной кампании. И тут хозяйка дома рассказала ему о случившемся. Простите, друг, за неожиданное негостеприимство: сегодня корзина закрыта.
У неё находилась танцовщица из «Цветка лотоса», божество со сверкающим взглядом, Венера. Подтвердив услышанное Паваном, она добавила, что корзина закрыта и будет закрыта до тех пор, пока будут находиться в тюрьме хозяйки пансионов с Баррокиньи, которые вчера арестованы и избиты в тюрьме, а также пока не вернутся в свои постели изгнанные из своих пансионов проститутки и не будет новых угроз о переселении. Энергичная, живая, страстная девица одарила члена муниципального совета улыбчивым взглядом, сказав, что надо ждать, когда в Баррокинье запоют «аллилуйю». Режиналдо Паван: решает, что ему следует посещать «Цветок лотоса», как только кабаре снова распахнёт свои двери. Чудо, а не девица!
Несколькими минутами позже его уже видели на Пелоуриньо, в Табоане и Масиэле, он беседовал с оказавшимися, как он, у закрытых дверей клиентами и полицейскими. Затем он направился в полицию нравов, где бакалавр Элио Котиас выслушал его любезно и вежливо. Однако инспектор был непреклонен в своём намерении переселить заведения из Баррокиньи на Ладейру‑до‑Бакальяу. Переселение практически уже состоялось, нужно только, чтобы хозяйки пансионов подчинились распоряжению полиции, ведь такая мера принята на пользу обществу. И ничего тут поделать нельзя – распоряжение пришло сверху, инспектор жестом дал понять, в сколь высоких сферах принято это решение.
Что касается всего остального, то это дело комиссара Лабана, он призван прекратить забастовку и всё уладить. И должен действовать быстро и энергично, так как американские моряки в восемь сойдут на берег.

47

К вечеру припортовая зона уже походила на поле сражения. В полицейских машинах прибыло вызванное комиссаром подкрепление, патрульные и тюремные машины блокировали улицы и переулки. Конные патрули военной полиции разъезжали по Пелоуриньо и Масиэлу, большинство любопытных предпочитали держаться в ожидании событий подальше, на сквере Террейро‑де‑Жесус. Па территории, взятой в кольцо полицией, лишь отдельные посетители, как обычно, сидели за столиками баров и беседовали, попивая пиво.
Ни одной проститутки на улице зоны не было. Они прогуливались далеко от зоны, а некоторые, оставшиеся в пансионах, отдыхали. Посланные комиссаром Лабаном агенты предъявили ультиматум мятежникам: полчаса им давалось на то, чтобы открыть дома, занять посты в окнах, залах ожидания и тротуарах возле домов или на углах улиц. Ответа не последовало.
Открыты были только бары. Дома свиданий, пансионы, бордели продолжали оставаться закрытыми. Никакого привычного оживления – ни отпускаемых словечек, ни смеха, ни зазывного шёпота, приглашений проходящих мужчин, ни полуобнажённых, завораживающих клиентов женщин, – ничего, кроме топота копыт по булыжной мостовой. Святая неделя, вдруг случившаяся в середине сентября, по взбесившемуся календарю.
Даже слепой Белармино, более двадцати лет сидевший на одном и том же месте у оживлённого заведения Вавы, где его не бывало разве что в дни больших религиозных праздников, ушёл, не дожидаясь щедрот от клиентов, предпочтя просить милостыню на паперти кафедрального собора. И сменил репертуар:

Благословен будь Иисус младенец
в светлой своей колыбельке,
и Святой Иосиф,
защитник нашей веры,
и Святая Дева Мария,
добрая и учтивая.

В Масиэле комиссар Лабан с револьвером в руке отдаёт приказ о начале наступательных действий войск полиции нравов. С опозданием в минуту – подвели часы, отобранные у контрабандиста, – начинает действовать Живоглот, возглавляющий агентов и полицейских.
«Сражение началось! – объявляет диктор „Радио Абаэтэ“. – Слушайте „Радио Абаэтэ“, оно расскажет вам обо всём: воде, огне, мире и войне». «Зона превратилась в сущий ад!» – слышится голос конкурирующей станции «Радио Баии», это Пинто Скотт – Золотое Горло.

48

Двери пансионов и увеселительных заведений взломаны ударами ног и плеч полицейских. Полицейские и агенты врываются в дома, хватают женщин и вытаскивают их на улицу. В ход идут кастеты, резиновые дубинки и кулаки – удары сыплются градом. Крики, ругательства; женщины выбегают из домов; тех, кто сопротивляется, вытаскивают силой. Так была начата операция «Радость возвращения к труду». Для стоящих на страже закона войск – развлечение. Однако кое‑где, а именно в пансионе Серес‑Грело‑Гранде, это развлечение осложнилось: в пансионе больше суток не работала канализация, и его обитательницы были вынуждены пользоваться ночными горшками, которые со всем их содержимым оказались превосходным боевым оружием. Именно ночными горшками и встречены были налётчики и обращены в позорное бегство. Больше всех пострадал детектив Далмо. Его морда и светлосерый костюм были залиты содержимым горшка всем известной Забе, ставшей жертвой страшнейшей дизентерии. Придя в бешенство, Далмо приказал задать ей трёпку и приложил руку первым.
С револьвером в руке налётом на заведение Вавы руководил Лабан Оливейра. Он взбежал по лестнице во главе нескольких дюжих агентов и взломал входную дверь. На двух этажах огромного дома не было ни души. Пустые каморки, полная тишина. Куда же девался хозяин? Ах, если бы комиссару удалось его найти, он бы заставил Ваву принудить всех хозяев прекратить забастовку. И так бы одержал быструю победу, поскольку Вава в зоне хозяин и его слово – закон. Но куда же запропастился этот мерзавец?
По знаку Лабана дверь комнаты Вавы взломана, агенты вторгаются в апартаменты горбуна, но и здесь нет Вавы. В ярости они стаскивают с постели простыни, переворачивают и перетряхивают вес, что попадается под руку, взламывают запор конторки, рвут и разбрасывают бумаги, пытаются вскрыть сейф, вделанный в стену, но это им не удастся.
Вспоминая золотые времена, когда преследовались кандомбле, а Лабан был ещё простым секретным агентом, в самом начале карьеры, комиссар, который ничего не боится ни на том, ни на этом свете, направляется к алтарю с изображением негритянских божков, собираясь уничтожить их. Никто не отваживается помогать ему. Алирио, всем известный хладнокровный убийца, кричит в испуге:
– Комиссар, не делайте этого, не безумствуйте, не трогайте Эшу!
– Дерьмо! Шайка трусов! Плевать я хотел на Эшу! Всё летит в воздух: и копьё, и священные предметы Эшу, и комья земли, место, где он сидел, еда, питьё и головы двенадцати чёрных петухов. Агенты, бездействуя, смотрят на комиссара, тот продолжает разбивать изображение на мелкие кусочки и зло сплёвывает.
– Что вы стоите? Кто будет заставлять работать проституток, или вы и баб боитесь?
Смотрит на часы. Совсем скоро моряки сойдут на берег, время торопит.

49

Выгнанные на улицу женщины убегают, скрываются в переулках, исчезают. Конный патруль пытается окружить их и задержать, но это не так‑то просто. Охота на женщин идёт по всей зоне.
Посетители баров, а с ними и немец Хансен бросают под ноги лошадей пустые бутылки, протестуя против насилия полиции. Поэт Телмо Серра берёт микрофон «Радио Баии», из которого несётся слово «вандализм».
– Зона пылает! – Эта фраза, произнесённая одним из дикторов, усиливает панику: многие поняли её буквально, начинают ползти слухи о пожарах. Магниевые вспышки фоторепортёров освещают женщин, некоторые из них до смерти перепуганы, другие – в ярости. Детектив Далмо, распространяющий зловоние, исходящее от вылитых на него мочи и кала, покидает поле боя.

50

У микрофона «Радио Абаэтэ», установленного в сердце зоны, где идёт сражение, естественно, муниципальный советник Режиналдо Паван. «Эта популярная фигура политических баталий находится здесь, невзирая на опасность, он пытается найти выход из положения, серьёзность которого нарастает с каждым часом», – говорит диктор.
И вот уже в тысячах квартир слышен громоподобный голос Режиналдо Павана. Никакая трибуна муниципального совета, никакие подмостки предвыборных митингов не могли, конечно же, предоставить ему такую аудиторию. А тут включены радиоприёмники всего города – население внимательно следит за происходящими в зоне событиями.
«С кровоточащим сердцем» Режиналдо Паван обращается к слушателям «Радио Абаэтэ», к населению Баии, описывает «дантов ад», сравнивая разыгравшиеся здесь события с теми, что происходили «в Риме цезарей, о чём поведала всемирная история». Слова дрожат в воздухе: «Меня душат слёзы, мне трудно говорить…»
И тут он бросает волнующий призыв проституткам: «Я верю в патриотизм милых соотечественниц, которых жизненные бури бросили в дома терпимости. Они не допустят такой бестактности, чтобы герои Южной Атлантики, непобедимые сыновья славных американцев…» Как это выразить? И он говорит: «Любовались своими кораблями…» – как выразился комиссар Лабан Оливейра, это высказывание было подхвачено дикторами, укрывавшимися в проёмах дверей Масиэла и Пелоуриньо. «Любовались своими кораблями в нашем городе, ведь они рискуют жизнью во имя того, чтобы все мы – в том числе и вы, дорогие соотечественницы, изящные Магдалины – пользовались благами цивилизации. Ваша неуместная акция может создать дипломатическую проблему, подумайте об этом, мои дорогие сёстры из публичных домов».
Эта патетическая речь советника имела неописуемый успех у слушателей «Радио Абаэтэ». Жаль только, что столь волнующий призыв не дошёл до тех, кому предназначался: до женщин, которых избивали и которые спасались бегством от лошадиных копыт.
Затем Режиналдо Паван обратился к его превосходительству губернатору штата «с уважением, которое мы испытываем к высокой фигуре великого человека, стоящего во главе судеб Баии», взывая к его «христианским чувствам и не раз подтверждённым достоинствам государственного деятеля». Моряки высаживаются на берег, женщины не выполняют приказов полиции, положение сложное, конфликт может разрастись и создать угрозу спокойствию баиянских семей. Благородный муниципальный советник обращается к благороднейшему губернатору: «Прикажите, ваше превосходительство, освободить из тюрьмы хозяек пансионов и разрешить им открыть свои заведения, вчера закрытые полицией, пытавшейся переселить их из Баррокиньи на Ладейру‑до‑Бакальяу. Дело требует немедленного решения, господин губернатор, отмените приказ о переселении, воспрепятствуйте тому, чтобы конфликт, ограниченный пока чертой зоны, принял размеры национальной катастрофы, а может, и международной!»
В городе, охваченном паникой, жители запирали двери квартир, телефоны правительственного дворца и полицейского управления звонить не переставали, требуя принять срочные меры.

0

25

51

Сидя в «бьюике», спрятанном в зарослях, Камоэнс и его компаньоны слушали призыв муниципального советника Режиналдо Павана. Они включили радио, чтобы покурить маконью в приятном музыкальном сопровождении. Камоэнс обращает внимание:
– Дело провалилось. Надо ехать забирать товар, пока не поздно.
– Это точно, – соглашается другой, низкорослый, скупой на слова.
И берётся за баранку, направляя «бьюик» к Ладейре‑до‑Бакальяу. Оба понимают: надо скорее спасать товар. Дело шло плохо с самого начала, а теперь ещё хуже, так что чего же ждать.
В двухэтажном особняке группа, которой была поручена продажа, закончив распределение товара, чем руководил Синсинато Чёрный Кот, пребывала в бездействии и начинала роптать: столько маконьи, а воспользоваться – не смей! Безобразие!
Большая часть мебели, привезённой сюда, на полицейском грузовике из Баррокиньи и брошенной у двери, уже была растащена всеми, кто только хотел, в течение дня. Остались лишь принесённые в помещение матрацы, вот на них‑то молодые ребята и проводили время в ожидании. Ожидание было долгим, а тут ещё такой соблазн под боком. И вот после короткого обсуждения пришли они к единогласному решению: запрет, наложенный Далмо Кокой на курение, – явная нелепость. Ну что случится, если они по одной выкурят? Ничего особенного. Синсинато Чёрный Кот, как правило, неотступно выполнявший приказы, вдруг согласился, также почувствовав потребность в сигарете.
И вот, развалившись на матрацах, ребята с наслаждением покуривали и грезили, когда вдруг в помещении появились Камоэнс Фумаса и его спутник. Синсинато в такие минуты любит покой, а тут кто‑то входит. Он поднимает голову, вглядывается в лица и узнаёт пришедших, должно быть, прибывших, чтобы передать поручение шефа Коки.
– Пора?
Камоэнс говорит им о провале операции, задуманной детективом. Зона превратилась в ад: побоище, беготня, выстрелы. Да какой же безумец, даже сбежавший из сумасшедшего дома, решится продавать маконью на глазах у полиции. Скептик Синсинато не верит словам Камоэнса, который сказал;
– Нам не заплатили ни тостана, и мы приехали забрать товар.
– Забрать? Ещё чего? – И Чёрный Кот садится на матраце, повторяя: – Ещё чего захотел!
Накурившегося Камоэнса не смутить, он герой!
– Захотел, видно, схлопотать по морде!
Кое‑кто вскакивает на ноги. Начинается потасовка. Сопровождающий Камоэнса выхватывает нож и, изловчившись, делает выпад. Горящая сигарета попадает на дырявый матрац, в котором сухая солома. Она вспыхивает. И вот уже закурился дымок и забегали по матрацу языки пламени.

52

В Пелоуриньо, где действуют войска полиции нравов под командованием детектива первого класса Николау Рамады Жуниора, которые пошли в наступление, положение сложилось такое же, как и в Масиэле: избиты женщины, выволоченные из домов на площадь и преследуемые конной полицией. Здесь труднее спрятаться, спастись: улицы Террейро‑де‑Жесус и Байши‑дос‑Сапатейрос забаррикадированы полицейскими машинами. Пущена в ход дубинка, ею приказано действовать до тех пор, пока преступницы не одумаются. Словом, операция «Радость возвращения к труду» в полном разгаре.
Штурм главного бастиона – дома доны Паулины де Соуза – был для полицейских нелёгким: не надеясь на дверные запоры, мятежницы забаррикадировали дверь тяжёлой мебелью, создав дополнительные сложности для исполнения долга полицейских, что привело Николау в бешенство.
В конце концов дверь была взломана, командующий штурмом Живоглот оказывается в коридоре – и кого же он видит? Эту скандалистку, хулиганку Терезу Батисту. И в этот самый момент она сбивает его с ног ударом квадратного носка модной туфли, подаренной ей Мирабо Сомпайо, которому она позировала для картины «Богоматерь, кормящая грудью».
– Ой!
Крик командира на какую‑то долю секунды парализует полицейских. И Тереза успевает проскользнуть между ними и выскочить на улицу вместе с двумя женщинами. Живоглот корчится от боли, держится за живот, не думая об отмщении, не до того, так сильно болит. Только спустя время, когда ему с помощью двух агентов удастся подняться, стоны его прерываются проклятиями Терезе.
Величественная дона Паулина де Соуза торжественно, как Королева карнавала, шествует в сопровождении эскорта агентов к одной из тюремных машин, где её встречают её же подданные, арестованные раньше. Она их успокаивает: бояться нечего, Огун Пейше Мариньо сказал, что всё хорошо закончится! Не рискнёшь – не выиграешь.
Окружённая солдатами военной полиции, Тереза бежит к церкви Розарио‑дас‑Неграс, взбегает по лестнице и у дверей останавливается. Другие следуют её примеру. Лошади полицейского патруля взять лестницу не могут, но агенты пытаются схватить Терезу.
И вдруг за спиной Терезы дверь храма открывается и впускает её. Она только успевает заметить исчезающего за алтарём внушительного старца. Кто это, ризничий, священник или святой? Ведь даже у проституток есть свой заступник, Святой Гонорий. Уж не он ли? А может, кто‑то из жрецов кандомбле? «В долгую ночь сражения закрытой корзины» – так поэт Иеова де Карвальо назвал свою вдохновенную поэму, рассказывающую о событиях той ночи, в которую происходило нечто, не имеющее объяснения и недоступное пониманию простых смертных.
Из пансионов Пелоуриньо бегут женщины, спасаясь от преследующих их полицейских, некоторых полицейские выволакивают сами. Все, кто могут, бегут к церкви. Бегут из Масиэла и Табоана. Постепенно ими заполняется неф. Некоторые молятся, читают «Отче наш», стоя на коленях.

53

После мокеки и холодного пива Аналия и Камил садятся в автобус и едут в сторону Соборной площади. Дона Паулина де Соуза велела своим подопечным возвратиться не поздно, чтобы не было никаких конфликтов с клиентами, которые не знают о случившемся. На площади Кастро Алвеса Камил вдруг что‑то вспоминает и предлагает Аналии выйти. – Опять я забыл. – Что, дорогой? – Святого Гонория для доны Паулины. Ведь Святой Гонорий не только покровительствует торговле и помогает благочестивым, он прямой покровитель проституток. Во многих столовых борделей и пансионов стоит фигурка святого, украшенная цветами и свечами, а иногда и окружённая другими божествами – могущественными Ориша.
Давно дона Паулина ищет фигурку большого размера святого заступника проституток, чтоьбы поставить её в молельне, в которой уже стоят покровитель мореплавателей и покровительница зачатия. Зная, что отец Камила торгует антиквариатом, дона Паулина и попросила парня купить для неё по сходной цене Святого Гонория, пусть даже не нового, так как в магазинах она не встречала ни нового, ни старого.
Как правило, старый Шамас не приобретает статуэток святых для своей лавки по причине их плохой сохранности: то у них нет носа, то головы, то ног, они годны разве что для музеев. Но иногда случается, что среди прочих предметов попадаются и они. И тогда он их продаст по дешёвке. Если вдруг Святой Гонорий появится, дона Паулина, можете не волноваться, он будет ваш» И подарит его ей Камил, частый их посетитель. И вот фигурка появилась, почти новая и из гипса, он совсем забыл прихватить её с собой.
Он оставляет Аналию на углу улицы, идёт за Святым Гонорием и вскоре же возвращается со свёртком. Пешком они направляются в сторону Ажуды.

54

Позже стало известно, что некоторые хозяйки пансионов и в Масиэле, и на Пелоуриньо, напуганные насильственными действиями полиции, с одной стороны, и сожалеющие об убытке, который они понесут, не получив долларов прибывших в Баию американских моряков, с другой, уже было подумывали прекратить забастовку и посоветовать девицам открыть корзину.
Об угрозе такого предательства Вава, находясь в укрытии (оно до сих пор не стало известным ни полиции, ни кому‑либо из зоны), узнал тут же. И послал срочное предупреждение всем и каждой, готовым сдаться и открыть корзину. Та, которая разорвёт соглашение и ослушается приказа Эшу, не задержится ни в зоне, ни в Баии ни минуты, она должна будет немедленно уехать, если, конечно, не умрёт раньше плохой смертью. О неминуемой смерти предупредил не кто иной, как Тирири! Забастовку закрытых корзин должно длить до победного конца и быть единодушным в принятом решении.
Так все ли были единодушны в решении или нет? Вдруг в середине беспорядков объявилась одна такая «умница» – худая и высокая, с сумочкой в руке, блондинка, одетая в голубое органди. Стала прогуливаться по тротуару, вертеть сумочкой, ища клиентов. Агенты тут же увидели её и поспешили гарантировать ей охрану и успех в её деле. Потом появилась другая, готовая сотрудничать с операцией «Радость возвращения к труду».
Между тем полицейские – какое жестокое разочарование! – узнали в ней Грету Гарбо, парня из борделя Вавы, колебавшегося со вчерашнего вечера: закрыть корзину или его приказ не касается? Колебался он долго, но потом решил воспользоваться редкой возможностью заработать деньги: город полон моряков, а женщины – ни одной!
Полицейские его схватили и втолкнули в тюремную машину, где сидели задержанные проститутки, которые как могли и отделали эту жертву амбиций, желавшую удовлетворить весь американский военно‑морской флот сразу.

55

Как и предполагалось в соответствии с инструкциями комиссара Лабана Оливейры, главного компаньона задуманного предприятия, в связи с приходом моряков в восемь вечера зону наводняют десятки бродячих торговцев и капитанов песка, в руках у каждого сумка или корзинка с флаконами эликсира и «рубашками Венеры».
И это в тот момент, когда полицейские готовятся усмирять женщин! Торговцы с оглушительным шумом устремляются на улицы зоны, громко рекламируя свой товар по‑английски.
Ничего не зная о том, что это делается с ведома комиссара, солдаты военной полиции направляют своих лошадей на участников неожиданного нашествия, стараясь очистить улицы от объявившихся торговцев. Эго лишь подливает масла в уже бушующее пламя всеобщего негодования. Продавцы на виду у полиции нравов и с её благословения ожидали встретить заинтересованную, приветливую клиентуру – американских моряков, жующих жевательную резинку, раздающих сигареты и покупающих за доллары эликсир. Но вместо моряков и весёлых девушек их встретила конная полиция. Капитаны песка разбегаются в разные стороны, укрываются в домах. Тысячи флаконов рассыпаются по мостовой, разбиваются, проливая на землю чудодейственный препарат химика и фармацевта Эрона Мадруги.
Проститутки тут же используют флаконы от эликсира «Несгибаемая дубинка» как оружие против ненавистных полицейских и их агентов. Размахивая револьвером, комиссар Лабан пытается спасти от провала задуманное предприятие, спасти дело, могущее принести прибыль.

56

Уже у Соборной площади Аналия и Камил узнают о событиях в зоне. На Террейро‑де‑Жесус толпа народа обсуждала случившееся, не отваживаясь ни приблизиться к полицейским машинам, ни тем более проникнуть в зону беспорядков. Аналия и Камил обходят факультет медицины и спускаются по площади Пелоуриньо. Аналия берёт фигурку Онофре из рук Камила.
– Но сегодня ты не должна идти в пансион: корзина закрыта.
Они делают ещё несколько шагов и оказываются окружёнными полицейскими. Один из них направляется к Аналии, Камил преграждает ему дорогу, девушка бежит, не соображая, не зная куда. Вдруг откуда‑то сверху ей слышится мужской шёпот:
– В церковь, скорее, скорее в церковь.
Голос мелодичный, мягкий и повелительный. Аналия тут же поворачивает к церкви, но агенты уже стоят на лестнице, не давая пройти женщинам. И вдруг чьи‑то руки поднимают её со святым Онофре. Это молодой человек, вроде знакомый ей, но кто он, где она его видела? И она оказывается в церкви, живой и невредимой. Она оборачивается, в полуоткрытую дверь видит Камила, которого двое полицейских препровождают к тюремной машине. Она хочет бежать к нему, но все, кто в церкви, удерживают её, оттаскивают прочь от двери и берут у неё из рук своего покровителя. Плача, Аналия прячет лицо на груди Терезы Батисты.
– Не плачь, всё хорошо. – Тереза утешает её. – Его не будут долго держать в тюрьме. Дона Паулина, как и многие другие, тоже арестована. Но никто корзины не открыл.

57

На площади Кастро Алвеса, сидя в машине, Эдгард, старый шофёр такси, дремлет. В этот час движения почти нет: многие уже дома, едят, беседуют, слушают радио, готовятся ко сну. С переселением женщин из Баррокиньи, закрытием пансионов в знак забастовки клиентов поубавилось, почти не стало. До открытия кабаре «Табарис» ещё есть время.
Эдгард один на стоянке, все шофёры ужинают и ещё не вернулись. Задрёмывая, он нет‑нет да открывает глаза, чтобы, не дай Бог, не упустить клиента, но убеждастся, что никого нет. Однако, прежде чем снова задремать, он объезжает площадь. На остановке автобуса Жасира Фрута Пан продаёт мингау, кукурузу и тапиоку. Кругом никого, час мёртвый.
Он смежает глаза, и голова его склоняется на грудь. Вроде бы это статуя поэта Кастро Алвеса? Почему он не на пьедестале и не декламирует свои стихи в защиту народа, протянув руку в сторону моря? Да, должно быть, сняли, чтобы почистить, хотя обычно чистили на месте. Что‑то произошло, что? Завтра, конечно же, газеты обо всём расскажут.
Эдгард дремлет и думает, что без статуи поэта площадь совсем другая – маленькая, совсем маленькая.

58

Губернатор штата, уже информированный о серьёзности положения, вынужден покинуть банкетный зал, где уже подавали виски перед предстоящим ужином в честь американского адмирала и старших офицеров, чтобы переговорить с муниципальным советником Режиналдо Паваном. Советник – активный единомышленник, это несомненно, по политикан, каких мало, и не всегда управляемый, к тому же охотник за голосами избирателей и борец за свой престиж. Такого славящийся умом и проницательностью губернатор, хоть и родившийся в бедной семье на берегах Сан‑Франсиско и сделавший карьеру благодаря смелым и мудрым ходам и манёврам, держит на определённом расстоянии. При известных обстоятельствах его использовать можно, но с осторожностью. Ведь Паван мало того, что неграмотен, он ещё и нахал. И всё‑таки переговорить с ним нужно – чиновник его канцелярии рассказывал о безобразных событиях в зоне. Его превосходительство, попросив извинения у гостей на своём прекрасном английском, встаёт. В соседнем зале он выслушивает патетическую речь советника.
Чуть не плачущим голосом Режиналдо Паван повествует о греческой трагедии. Почему греческой? Советник прочёл Аристофана? – так и хочет спросить его превосходительство, однако сейчас нет времени для шуток. Губернатор довольствуется тем, что предлагает советнику успокоиться: необходимые меры будут приняты, и вы, дорогой Паван, очень скоро сможете сообщить нашим…
– Как это вы выразились? Так красиво… Ах да! Нашим сёстрам – проституткам…
Из служебного кабинета он связывается с начальником полиции.
– Что это за история с принудительным переселением? Забастовали проститутки? Да где это видано?! И это в Баии, где я – губернатор! А что моряки, мой дорогой?
Он слушал путаные, сбивчивые, пространные объяснения начальника полиции. Но обмануть опытного политического деятеля и изворотливого губернатора не так‑то просто. Обычное дело? Тогда почему полиция столь непреклонна и ведёт себя грубо, что даст повод для всяких слухов? Обдумывая положение дела по ходу разговора, он резко прерывает начальника полиции и приказывает положить конец беспорядкам в зоне, не допустив (как это остроумно выразился одержимый деятельностью Паван?) «разочарований моряков». Распорядитесь приостановить переселение.
Завтра, когда порядок будет восстановлен и у него будет свободное время, он выяснит причину столь поспешного и жёстко сработанного переселения. Тут не всё просто, надо бы вывести всё и всех на чистую воду. Кто знает, может, это как раз тот случай, которого он ждал, чтобы заставить начальника полиции подать в отставку? Его превосходительство любит вникать в махинации мелких людишек, распознавать их сложные ходы и замыслы, кто запускает руку в чужой карман.
Губернатор возвращается в комнату, где муниципальный советник прикидывает, что же он с этого будет иметь. Хозяин штата усмехается: Режиналдо – всего лишь крыса из канализационной трубы, и все его тайные мыслишки всегда написаны на его глупой физиономии. Но в данном случае он – идеальный эмиссар для передачи женщинам приятного им решения.
– Дорогой Паван, я велел освободить всех женщин, вчера арестованных, и приостановить переселение. Отправляйтесь и сообщите им добрую весть. А если хотите, зайдите в инспекцию нравов и передайте мои распоряжения лично инспектору (этот манёвр унизит начальника полиции). Проводите бедняжек до их домов в Баррокинье и положите себе в карман их голоса для предстоящих выборов. Это вам мой подарок.
– Мой избиратель – это безусловный избиратель вашего превосходительства!

59

Всё ещё размышляя о данной губернатором нахлобучке и не видя хороших перспектив – если не маневрировать, то окажешься ненужным при первом удобном случае, – начальник полиции звонит инспектору по делам игр и нравов и передаст распоряжение губернатора освободить хозяек пансионов Баррокиньи, разрешив им вернуться в свои дома, и приостановить переселение.
На другом конце провода подчинённый приводит какие‑то доводы, начальник почёсывает подбородок, выражая сожаление:
– Не всегда можно пойти друзьям навстречу, как хочется. Дело не пошло, вернее, пошло, но очень плохо, к несчастью. Освободите женщин, дайте гарантии, велите нашим людям покинуть зону, оставьте только полицейский надзор.
В нетерпении он прерывает жалобы инспектора:
– Это распоряжение губернатора, я ничего не могу поделать. Что же касается старика, то я возьму его на себя. Переговорю с ним сам. Вы же не забывайте меня информировать о положении в зоне, мне нужно держать губернатора в курсе дела.
Бакалавр Элио Котиас положил трубку. «Старика… я возьму на себя», а как быть с Кармен? Кто возьмёт её на себя? Да, с женой и дядей ему ещё предстоят сложности, они ещё ему попортят кровь. И вдруг захотелось всё бросить, послать к дьяволу, подать в отставку, уйти домой, запереться и заснуть – он так устал!
И всё‑таки есть Бада. Она считает его первым любовником в городе, жеребцом‑производителем для замужних и трудных женщин. Замужняя – да, но трудная? У неё бешенство матки, так что победа его дешёвая, да и сколько у неё было любовников? Должно быть, полк! Должность, семья, любовница, внешний успех и зависть, а на поверку – скука и неудача. Женщины тяжело и жестоко избиты, негритянка вся в синяках, с кровоподтёками на теле и лице, с разбитой губой. Перед ним маячат глаза комиссара – это глаза убийцы. Зачем всё это было нужно? Для того чтобы теперь освободить хозяек и прекратить переселение.
Стоящий на столе радиоприёмник кончает передачу известий о развернувшихся в зоне событиях, чтобы сообщить о большом пожаре в Нижнем городе, охватившем здания на Ладейре‑до‑Бакальяу. Инспектор хватается за рот, выбегает из кабинета, проносится мимо перепуганного полицейского и едва успевает добежать до уборной, как его начинает рвать жёлчью.
Торжественный, любезный, но с явным видом превосходства, как и подобает эмиссару его превосходительства губернатора, муниципальный советник Режиналдо Паван входит в пустой кабинет инспектора по делам игр и нравов,

0

26

60

«Пожар пожирает здания на Ладейре‑до‑Бакальяу», – сообщает «Радио Абаэтэ». Эта новость подливает масла в огонь бушующих страстей. Ветхие дома, предназначенные полицией для нового местожительства проституток, вчера выселенных из Баррокиньи, уничтожает, пожар. К месту бедствия мчатся пожарные машины, на них установлены микрофоны. Причины пожара ещё неясны, но, как стало известно, вчера вечером сюда, на Ладейру‑до‑Бакальяу, перевезено с Баррокиньи много мебели и вещей и брошено в дома. Есть ли какая‑то связь между страшным пожарищем, полыхающим против порта, и создавшимся положением в зоне, где силы инспекции нравов оказались бессильны? И всё это в сентябрьский день, когда должно праздновать объявленную весну! Город находится в тревоге и волнениях! А между тем шлюпки с американскими моряками вот‑вот будут спущены на воду и направятся к нашей гавани. Соблюдайте спокойствие, мы рекомендуем семьям оставаться дома, запереть двери и окна при малейшем признаке беспорядка. Храните свои сбережения в Межштатном банке Баии и Сержипе и спите спокойно. Продолжайте слушать «Радио Абаэтэ» в ожидании новых известий.
Дамы падают в обморок, одну старуху увезла «скорая помощь» – разрыв сердца. Закрывая с сожалением двери и окна, вздыхает старая дева Вералисе: «Да пусть бы они ворвались ко мне в квартиру! Пусть, я к вашим услугам, – сказала бы я молодому янки, белокурому и сильному, – устройте мне праздник, терзайте, рвите на части!»

61

Пока выворачивает в уборной Элио Котиаса, ещё не успевшего отдать приказ об освобождении Акасии, Ассунты и других хозяек Баррокиньи, в Пелоуриньо раскрываются двери церкви Розарио‑дас‑Неграс, и из них выходят женщины, которые укрывались внутри храма, их много.
Со всех сторон спешат журналисты, дикторы радио, они информируют город, пользуясь современными передатчиками, то там, то здесь вспыхивает магний. Площадь перед церковью заполняется женщинами, несущими своего покровителя – Святого Гонория.
«Проститутки начинают митинг! Митинг закрытой корзины!» – возвещает диктор «Радио Абаэтэ». Не желая отставать от конкурента, Пинто Скотт, Золотое Горло радио Баиянской общины, передаст сенсационную новость: «Проститутки направляются к правительственному дворцу!»
На плечах четырёх женщин, среди которых изуродованная негритянка Домингас и Мария Петиско, движется статуя Святого Гонория, поставленная на носилки, найденные в ризнице. К ним со всех сторон спешат с кастетами, дубинками, револьверами и злобой агенты полиции, детективы, полицейские. Занимает позиции отряд военной полиции, готовый смять копытами лошадей любую манифестацию, демонстрацию или процессию взбунтовавшихся проституток.
Командование силами порядка осуществляет комиссар Лабан Оливейра со змеиными глазками и отравленным ядом злобы сердцем, он топчет ногами разбросанные по земле пакеты с «рубашками Венеры» и разбитые флаконы с бывшим в них эликсиром «Несгибаемая дубинка». Топчет, попирает капитал, ведь всё это стоит денег, которые он выложил из своего кармана и которые должны были принести прибыль. Эти проститутки разбили все его планы и мечты о доходном бизнесе. Со стороны полиции уже есть пострадавшие. Это Николау Рамада Жуниор, ему нанесён запрещённый удар, который сбил его с ног и вывел с поля боя. Исчез детектив Дал мо Кока, облитый нечистотами, и, поскольку комиссар и Живоглот ничего не знают о судьбе маконьи, они ещё надеются избежать полного банкротства, ведь маконья, как и доллар, не обесценивается.
Наверху лестницы, ведущей к дверям церкви, женщины задерживаются, и надтреснутый голос Вово – не будь она проституткой в Баии, была бы она в хоре собора Крус‑дас‑Алмас – поёт:

Аве, аве Мария,
Аве, аве Мария.

Женщины вторят ей, а статуя Онофре спускается вместе с ними по ступеням лестницы. Вово продолжает:

Одетая ангелом,
она появилась,
и от света её крыльев
всё осветилось.

Прямо за движущейся статуей Онофре идёт Тереза Батиста. Увидев её, Живоглот забывает о боли в животе и бросается вперёд. И тут, в этот самый момент, из бара «Цветок Сан‑Мигела» выходит шумная, оживлённая группа завсегдатаев: будущая театральная звезда Том. Ливио, немец Хансен, что делает гравюры сцен из жизни женщин припортовой зоны, и поэт Телмо Серра, представитель той богемы, что до рассвета обсуждает судьбы мира и спасает человечество.
В руках гравёра плакат, изображающий полуобнажённых, истощённых женщин, разрывающих цепи, связывающие им руки, но с большим замком на их рабочем месте, на плакате крупными буквами написано:

ВСЯ ВЛАСТЬ ПРОСТИТУТКАМ!

Комиссар выкрикивает приказы, требует рассеять демонстрацию, хватать, арестовывать, убивать, если необходимо.
Конная полиция разгоняет процессию, полицейские лупцуют женщин дубинками, агенты грозят огнестрельным оружием. Носилки со Святым Гонорием ставят на землю. Стоя рядом с ними, Вово продолжает петь. На вид ей около ста лет, но не менее тысячи лет она занимается своей древней профессией, о чём говорят её морщины, лицо, как печёное яблочко, беззубый рот, что ей совсем не мешает противостоять полиции и петь хвалу Святой Деве Марии:

Аве, аве Мария,
Аве, аве Мария…

Комиссар Лабан пытается заставить её замолчать, но, споткнувшись, падает и не может подняться. Однако, падая, он успевает выстрелить – старуха, оборвав молитву, умолкла. На площади воцаряется тишина. Около статуи лежит маленькое истасканное тело Вово, она умерла, молясь, сражаясь, вполне довольная собой. Агенты спешат к комиссару, помогают ему подняться, но он не может, похоже, перелом обеих ног. Агент Алирио бросается наземь, бьётся о камни головой, он же предупреждал: не гневите Эшу, комиссар!
Машины с арестованными движутся к центральному управлению полиции, в них почти вся припортовая зона препровождена в тюрьму. Отдавая последние приказы, Живоглот задерживается на улице: что ему спешить? Тереза Батиста в тюрьме под надёжной охраной, так что будет ему чем развлечься в ночь такого поражения.

62

Когда же американские моряки оказываются в зоне, на площади Пелоуриньо, где ожидали встретить красивых и весёлых женщин, в тени больших домов колониального стиля они находят мёртвую женщину, распростёртую у статуи Святого Гонория – покровителя проституток.
Они слышат приказы командующего о возвращении на корабли: город в панике, праздник отменяется.

63

Слишком много чудес, по мнению друга, не верящего во все эти предрассудки. Куда ни ступи – везде ориша, волшебство, магия. Бородатый старик с палкой, что возник внезапно возле Терезы и преградил дорогу полицейским; открывшиеся сами собой двери церкви; поэт, умерший сто лет назад, но до сих пор спасающий девиц; Огун Пейше Мариньо, пользующийся всеобщим доверием; Эшу, толкнувший обезумевшего комиссара, который тут же сломал обе ноги; Святой Гонорий, охраняющий на опустевшей площади тело застреленной Вово, – всё это лишнее для материалиста, друг хочет услышать чистую правду, безо всех этих колдовских штучек.
Я не буду оспаривать сделанного вами заключения, случаев вмешательства высших сил действительно очень много, но не забывайте то, что всё это происходит не где‑нибудь, а в городе Баии, расположенном на востоке моря, земле заклинаний и амулетов. Здесь, мой уважаемый, абсурд – каждодневный хлеб народа, неспособного придумать большую ложь по такому путаному случаю.
А вот объясните, пожалуйста, как могло случиться, что проститутки без гроша в кармане, безоружные и неграмотные, смогли противостоять полиции и победить в этом противостоянии, если бы не их расчёт на помощь святых, ориша, колдунов и поэтов. Что с ними было бы? Ответьте, если, конечно, способны это сделать.
Объяснить и я не объясню, только смогу рассказать, потому что вы меня настойчиво просили, да и шофёр такси должен быть обходительным с клиентами: разговаривать и отвечать на вопросы, чтобы скоротать время поездки. Да и всё на свете способен объяснить, обмениваясь фактами, рассматривая жизнь с позиции учёного, опять же, простите меня, только фальшивый материалист – учёный ничтожный, птица невысокого полёта, глупый.
Чтобы закончить разгоеор, прибавьте ко всему услышанному ещё одну несуразность, происшедшую со мной, Эдгардом Рогасиано Феррейрой, слывущим в Баии серьёзным и не терпящим лжи человеком. Я уже сказал, что видел в ту ночь пустым пьедестал, на котором стоит статуя Кастро Алвеса, это на площади его имени, где у меня стоянка. Так вот, очнувшись от дрёмы чуть позже, когда уже ехали тюремные машины, набитые арестованными проститутками, я поднял глаза на монумент – и что же увидел? Статуя поэта на её законном месте, с простёртой рукой к морю, а на ней разорванный плакат с изображением женских фигур и странными призывами: вся власть проституткам! Ну так как? Вот вы и приехали, друг. Желаю вам доброй ночи, будьте осторожны с Эшу.

64

Но вот следующий день был праздником. В двенадцать часов дня женщины Баррокиньи запели «аллилуйю» и открыли свои корзины. Накануне с самого утра стали освобождать проституток, а заодно и всех тех, кто был с ними солидарен в баре и тюрьме.
Утром того же дня старый Иполито Сардинья, шеф крупной фирмы недвижимости, принявший решение соорудить монументальный туристический комплекс «Парк залива Всех Святых», был замечен у руин зданий на Ладейре‑до‑Бакальяу, уничтоженных огнём. С ним был адвокат предприятий, дока в правовых делах. Ну что ж, огонь помог им разобрать строения, не делая на то никаких затрат, но лишил возможности взимать два года подряд квартирную плату с проституток. А они – хорошие жилички, платят высокую арендную плату и всегда соблюдают сроки. Но похоже, горевать об убытке не придётся, а может, даже удастся получить прибыль. Дошлый адвокат и старый Сардинья пришли к единому мнению о бесспорной ответственности государства за пожар, случившийся по небрежности органов охраны общественного порядка. Дома, в которые были перевезены вещи из Баррокиньи, оказались в зоне беспорядков; беспорядки продолжались весь вечер и ночь, и в последнюю минуту вещи были подожжены, а следовательно, государство обязано возместить убытки владельцам – жертвам недееспособности безответственных властей.
Таким образом, пожар не принёс никаких потерь, за исключением одной, малозначительной, – на пепелище нашли обугленные останки Синсинато Чёрного Кота, у которого было перерезано горло. Самым же большим ущербом была сгоревшая маконья.
В тюрьме оставалась одна Тереза Батиста. И даже если бы было принято решение освободить её вместе с остальными, она просто не в состоянии была выйти на улицу после визита к ней Живоглота. И хотя сам Живоглот еле двигался из‑за страшной боли, но, придя к ней в карцер, не только командовал теми, кто её избивал, а лично присутствовал.

65

В отчаянии от случившегося Алмерио дас Невес делал всё возможное, чтобы освободить Терезу. Он ходил по всем инстанциям до следующего дня после сражения в Пелоуриньо. Уже и американские корабли покинули Баию, пробыв здесь трое суток и унеся с собой последнюю надежду старой девы Вералисе на встречу с белокурым янки; и забыта была старая бунтовщица и богомолка Вово, похороненная в общей могиле кладбища Кинтас; исчезла со страниц газет тема закрытой корзины, а Тереза всё ещё пребывала в тюрьме, и конца этому пребыванию не было видно.
Ведь даже художнику Женнеру Аугусто, пользующемуся у властей штата большим авторитетом, не удавалось её освободить.
Узнав о случившемся, он стал настойчиво хлопотать о её освобождении. И не только он, но и многие другие художники, которым она позировала и находилась с ними в дружбе. Давались обещания за обещаниями: будьте покойны, она сегодня будет освобождена, но обещания были пустыми. Заложница агента полиции Никол ay Рамады Жу‑ниора, арестованная по его приказу, должна была оставаться в тюрьме до его полного и окончательного выздоровления.
Ведь Живоглот не был удовлетворён тем, как Тереза была избита в ночь забастовки, хотя измолотили её дубинками четверо полицейских как следует. А сам Живоглот не мог принять в том участия, как бы ему ни хотелось: слишком сильно болел живот. Вот и намеревался он, собравшись с силами, избить Терезу собственноручно да ещё поизмываться над ней всласть: заставить её делать всё то, что заставлял её делать капитан Жустиниано Дуарте да Роза.
Художник, которому надоело, что его водят за нос, поручил дело Терезы своему другу адвокату Антонио Калмону Тейшейре, известному как рекордсмен Шикиньо в кругах подводных охотников. Это случай habeas corpus – констатировал адвокат, но, когда он собрался обратиться к правосудию, Терезу уже освободили, и представители власти ждали благодарности от друзей девушки, каждый выдавал себя за вершителя приказа об освобождении.
На самом же деле Тереза своим освобождением была обязана Ваве. Он также принимал меры, сделав то, что считал нужным: вошёл в контакт с самой полицией нравов. Он потратил кучу денег, из которой больше всего досталось комиссару Лабану, который, лёжа в постели – ноги его были загипсованы, – вёл переговоры с Вавой, пытаясь любым способом возместить понесённый им лично ущерб в связи с провалом того проклятого предприятия, связанного с пребыванием американских моряков в порту. Он запросил у Вавы огромную сумму, чтобы предать забвению нанесённые ему самим Вавой оскорбления и освободить скандалистку. Требуя такую сумму, комиссар ссылался на то, что Тереза нанесла его коллеге, полицейскому, серьёзную травму. Вава заплатил не торгуясь.
Заплатил не торгуясь, из любви к Терезе, ни на что не рассчитывая, так как Эшу вновь повторил ему, что она не для него, калеки. Теперь Вава уже знал и Алмерио дас Невеса, претендента на её руку и сердце, а также был наслышан о Жануарио Жеребе, ушедшем в плавание и до сих пор не вернувшемся. Но всё это не помешало ему вызволить её из тюрьмы, где очень скоро Живоглот преподал бы ей свой урок хорошего поведения. Посредники Вавы сделали своё дело, и Тереза вышла на свет Божий.
Амадеу Местре Жегэ взял её у дверей центральной полиции и доставил до апартаментов Вавы, где Тавиана и собравшиеся здесь друзья и знакомые с нетерпением ожидали её. Тереза была бледна и худа. На груди и бёдрах ещё оставались следы побоев. Но она улыбалась и была благодарна, а также довольна результатом забастовки и снова была героиней дня.
Вава даже словом не обмолвился о своей роли в её освобождении. Старался не смотреть на неё, чтобы не облизываться. Она не для него. Для него найдётся другая, днём раньше, днём позже, может, не такая красивая и не такая достойная, но найдётся, и он снова будет влюблён.

66

Тавиана послала записку Алмерио, она не сделала этого раньше, боясь провала заключённого Вавой соглашения с комиссаром Лабаном. Пекарь бросился в пансион Тавианы и, увидев Терезу, заплакал от радости, не произнеся ни слова. Она подошла к нему и поцеловала в обе щеки.
– Тереза нуждается в отдыхе, она так похудела, эти полицейские ищейки покусали её, – сказала Тавиана и добавила: – Лучше ей какое‑то время нигде не показываться. Ведь Живоглот, узнав, что она на свободе, придёт в ярость и подстроит ей какую‑нибудь ловушку. Это же мразь! – Она смачно сплюнула и растёрла плевок ногой.
Но Тереза не видела необходимости прятаться, ей хотелось поскорее вернуться на подмостки «Цветка лотоса», как только она придёт в себя. Но Алмерио и Тавиана не соглашались.
– И не помышляй об этом. Ты что, снова хочешь оказаться в тюрьме? Заставишь нас всех беспокоиться, сходить с ума, решать проблему твоего вызволения? Выбрось даже из головы это!
– Я знаю, где её спрятать, – сказал Алмерио.
Он привёл её на кандомбле Сан‑Гонсало‑до‑Ретаро и оставил на попечение жрицы – Матери Святого.

67

В доме Ошуна, где её приютила иалориша, Тереза задремала, и ей приснился страшный сон, от которого она, проснувшись, никак не могла прийти в себя. Во сне она увидела стоящего на вершине скалы, что высится посреди вздымающегося волнами моря, в котором ходят огромные рыбы, Жануарио Жеребу. Жану протягивал ей руки, и Тереза пошла по воде, как по земле. Но когда приблизилась к нему, из моря вынырнуло удивительное чудо: женщина с рыбьим хвостом. Длинные зелёные волосы покрывали её с головы до самого хвоста, такие же зелёные, как морские волны, она схватила Жануарио и увлекла за собой. И только в последнюю минуту, когда сирена и моряк погружались в воду, рука Терезы нащупала лицо сирены. Нет, это не Иеманжа, нет. Это смерть, под руками Терезы были череп и две кости.
Волнение Терезы не ускользнуло от Матери Святого.
– Что с тобой, дочь моя?
– Ничего, Мама.
– Никогда не лги Шанго.
Тереза тут же рассказала ей свой сон. Она не знает, как разгадать его.
– Только обратившись к Шанго. Ты хоть раз обращалась к нему с просьбой узнать свою судьбу?
– Нет, не обращалась.
Они разговаривали в доме Шанго, выполнив необходимые утренние обязанности. Мать Святого простёрлась перед изображением Шанго и попросила его быть снисходительным и дать разъяснение будущего Терезы. Потом, взяв орех из стоявшей рядом тарелки, она пошла с ним в комнату для бесед и советов. Сев за стол, разрезала орех ножом на четыре части, взяла все четыре части в руку, поднесла ко лбу и стала произносить магические заклинания на языке наго.
Проделывая манипуляции с кусочками ореха, которые катались на вышитой салфетке, Мать Святого время от времени поглядывала на Терезу. Желая вспомнить и вспоминая скептические слова доктора Эмилиано Гедеса и полученные от него уроки жизни, Тереза чувствовала, как её сердце замирает от страха, вечного страха, существовавшего до её появления на свет. Она ничего не говорила, но ждала с натянутыми нервами, кто знает, может, страшного приговора.
Три или четыре Дочери Святого, сидя на корточках возле иоларищи, присутствовали при совершения таинства. Здесь же присутствовал и Незиньо – Отец Святого из Муритибы. Он тоже время от времени поглядывал на Терезу. Наконец лицо Матери Святого озарилось, и, оставив лежать все четыре кусочка ореха на столе, она подняла руки вверх ладонями, произнося:
– Alafïa!
– Alafia! – повторил Незиньо.
– Alafia! Alafia! – повторяли Дочери Святого слово радости, разносившееся по дому.
Потом все захлопали в ладоши. Иалориша и Отец Святого посмотрели друг на друга, улыбаясь, затем утвердительно закивали головами. И только тогда Мать Святого сказала Терезе:
– Будь покойна, дочь моя, всё хорошо, никакой нет опасности. Будь уверена, ориша могуществен, и он с тобой. Их столько, сколько я никогда не видела в своей жизни.
– И я тоже, – сказал Незиньо. – Никогда не видел никого, кто бы имел столько защитников.
И снова Мать Святого взяла в руки священные кусочки ореха и, зажав крепко в руке, поднесла их ко лбу и бросила на стол. И опять Мать Святого и Отец Святого улыбнулись друг другу. Потом к Шанго обратился Незиньо, произнося только ему одному понятные слова. Ответ был получен Незиньо такой же, как и Матерью Святого. Пристально глядя на Терезу, Незиньо спросил:
– А ты никогда не встречала в часы опасности седого старика с палкой?
– Встречала, и не раз. Только он всегда был не похож на уже виденного.
– Ошала оберегает тебя.
Мать Святого опять повторяет, что опасности нет.
– Даже тогда, когда тебе совсем худо, духом не падай и не сдавайся.
– А он?
– Не беспокойся ни о себе, ни о нём. Янсан могущественна, а Жануарио – её оган. Не бойся, будь покойна. Аше.
– Аше! Аше! – повторили все присутствующие в доме Шанго.

68

Несколько дней спустя, поблагодарив за гостеприимство, Тереза простилась с Матерью Святого и покинула убежище, устроившись в доме Фины в Дестерро.
В отсутствие исполнительницы самбы хозяин «Цветка лотоса», не зная, когда она объявится, подписал контракт с гимнастом и певицей Патативой из Макао, прибывшей из Рио‑Гранде‑до‑Норте, а совсем не из Макао, что на Востоке, как думали некоторые клиенты с богатым воображением. Тереза оказалась без работы, но ей тут же предложили выступать в «Табарисе» – сердце ночной жизни столицы, самом популярном кабаре Баии, где всегда полно народа. Предложение было неожиданным и почётным, ведь ей даже в голову не приходило, что такое может случиться: артисты кабаре, как правило, прибывали с Юга, к тому же среди них было много иностранок. Но Тереза не знала, что в руках Вавы была сосредоточена львиная доля средств фирмы, арендующей дансинг. Однако ей надо было подождать, когда кончится контракт аргентинки Рашель Пусио, которую она заменит. Разумеется, она подождёт и будет ждать, сколько потребуется, ведь работа в «Табарисе» – это престиж, слава.
К тому же она могла ждать, так как без денег не сидела. Через Аналию дона Паулина де Соуза послала ей деньги в долг – отдаст, когда сможет, а Тавиана предложила аванс на неотложные расходы. Сама‑то Тавиана так и не смогла выступать в «Табарисе».
И вот однажды вечером к Терезе пришёл племянник Камафеу де Ошосси со срочным делом: капитан Гунза хочет поговорить с ней сейчас, так как ночью отправится с грузом железа в Камаму. У Терезы забилось сердце: нет ли у него плохих известий? Торопливо набросила на голову шаль, последний подарок доктора Гедеса, и спустилась на подъёмнике Ласерды  вместе с юношей.
У входа на рынок Камафеу повторил, что он не знает причины записки, племянник получил записку и тут же побежал относить, но «Вентания» стоит на якоре около Морского порта. Услышав нотки беспокойства в голосе кума – кумовство они установили после праздника Святого Жоана, когда она вместе с Алмерио была в гостях у Камафеу и Тониньи и они прыгали через костёр, – Тереза разволновалась ещё больше. А тут ещё кум отводил взгляд, устремлял его на море, подбирал слова – и это он, такой жизнерадостный и весёлый человек. Так что Тереза села в лодку, которая направилась к баркасу, с обречённым видом.
Прежде чем Гунза успел открыть рот, Тереза, увидев его взволнованное лицо, сказала упавшим голосом;
– Он умер…
Капитан подтвердил; грузовое судно «Бальбоа» потерпело кораблекрушение у берегов Перу, став жертвой разыгравшегося шторма. Погибли все члены экипажа, никого в живых не осталось. Эту историю ему рассказали моряки с других судов, которые спешили на помощь, но из‑за шторма так и не сумели подойти к судну. Они только стали свидетелями, как волны накрывали одну задругой шлюпки с моряками.
Капитан Гунза протягивает ей газету, Тереза берёт, но читать уже не может. Капитан пересказывает ей текст печального известия – он его уже выучил наизусть за эти печальные часы. Трагическая ночь в Тихом океане. Кроме судна «Бальбоа», затонул ещё нефтеналивной танкер. Тот, кто плавает в море, всегда может Стать жертвой кораблекрушения, что ещё можно сказать?! Для такого горя нет утешения. Газета опубликовала список членов экипажа, завербованных в Баии, среди них имя Жануарио Жеребы. Глаза её сухи, горящие угольки глаз погасли, в горле – комок.
И снова свалилась на Терезу смерть. До сих пор её плечи выдерживали столь тяжкое бремя, обрушившееся на неё трижды, и она возрождалась. Но на этот раз Терезе не выдержать. «Жануарио Жереба, моряк, любимый Жану, моей жизни пришёл конец, я умру с тобой».

69

И зачем было идти в Судоходную компанию? Чтобы услышать от сеньора Гонсало подтверждение уже слышанного от капитана Гунзы, получить формальные соболезнования, увидеть похотливый взгляд, оценивающий её красоту и траур? Не он ли сам дал прессе список имён? Похоже, чтобы вонзить в сердце ещё глубже лезвие кинжала, потерять последнюю надежду! Там, в холодной приёмной Судоходной компании, Тереза из уст испанца услышала текст телеграммы, оповещающей о гибели экипажа «Бальбоа», включая баиянцев. Зачем она пришла? Только чтобы вонзить кинжал ещё глубже, только… Всему конец! Всему…
На голове цветастая шаль, подарок доктора, она носила её в часы радости и сражений, теперь эта шаль – вуаль вдовы, смертный саван; тусклые печальные глаза, бескровные губы. Она уходит, шаль на плечах. Подъёмник Ласерды доставляет её в Верхний город, где она тут же, на Соборной площади, сталкивается с Живоглотом. Увидев её, тот кричит:
– Шлюха дерьмовая! Грязная сука!
Он хотел, чтобы она вышла из себя, возмутилась, и тогда бы он вновь препроводил её в тюрьму и насладился бы местью. Но Тереза лишь взглянула на провокатора и прошла мимо. Взгляд поразил даже Живоглота – это был мёртвый взгляд человека, вернее, мертвеца, бредущего по улице.

70

Мария Клара и шкипер Мануэл приняли её на борту своего парусника и повезли в долгое, медленное плавание по заливу. Тереза прощалась с городом, портом, морем, заливом, рекой Парагуасу. Она решила покинуть Баию и вернуться в сертан, где родилась и выросла. Кажазейрас‑до‑Норте до сих пор вспоминает красавицу Терезу и ждёт её возвращения, заведение Габи готово принять её всегда.
Однако прежде Тереза хочет пройти по дорогам Жану на паруснике «Копьё святого Георгия», который когда‑то назывался «Цветком вод» и принадлежал капитану Жануарио Жеребе, тому, у кого на руках и на ногах были оковы. Ей хотелось увидеть своими глазами старые гавани, которые он ей описывал в Аракажу на Императорском мосту. Кашоэйра, Сан‑Феликс, Марагожипе, Санто‑Амаро‑да‑Пурификасан, Сан‑Франсиско‑до‑Конде, затерянные острова, каналы – грустная география. Какой смысл предаваться воспоминаниям, любоваться пейзажами, слушать ветер, если Жану нет рядом и никогда не будет?
Мануэл за рулём; рядом с ним – на корме рыбачьей лодки – Мария Клара, поющая песни о Жанаине; эта музыка моря и смерти, богиня Инае, наславшая бурю, богиня моря Иеманжа, что покрывает своими распущенными волосами тело утопленника, зелёными, как морская вода.
На исходе ночи, когда меркнет лунный свет и нарождается утренняя заря, лодка останавливается близ устья Парагуасу. Мануэл, думая, что Тереза уснула, обнимает Марию Клару, и любовные вздохи несутся над водами моря.
Несутся они и над лежащей у борта парусника бодрствующей Терезой. Глаза её сухи, взгляд устремлён куда‑то вдаль, сердце мёртво – в груди кинжал, рука касается вод моря и реки, что здесь сливаются, реки и моря, столь любимого Жану.

0

27

71

Когда парусник бросил якорь у Рыночного Откоса, Тереза была готова покинуть порт Баии и укрыться в сертане. Но в гавани её ждал Алмерио. Бедный, он будет страдать, узнав о её решении, но иначе быть не может, у неё нет сил оставаться здесь и, глядя на море, видеть погибшего Жану, гладящего обшивку парусника и держащего руль, который теперь в руках Мануэла.
Но Алмерио взволнован, он заикается.
– Тереза, Зекес болен, очень болен. У него менингит. Но врач говорит, что он может выжить. – Рыдания вырываются из груди Алмерио.
– Менингит.
Она тут же идёт за Алмерио и десять дней подряд, бледная, без сна и еды, ухаживает за ребёнком. Как пригодился ей опыт медицинской сестры, сражавшейся с оспой. И сколько раз она сражалась, столько раз побеждала. Сейчас, будучи почти мёртвой, она сражается за жизнь сироты.
Доктор Сабино, молодой педиатр, теперь уже улыбается. Принимая благодарность Алмерио, он кивает на сидящую у кровати выздоравливающего Терезу:
– Жизнью он обязан доне Терезе, а не мне.
Видя Терезу и Алмерио рядом, ухаживающими за ребёнком, он со свойственной молодым людям неосторожностью спрашивает:
– Если вы оба свободны, то почему не женитесь? Мальчику нужна мать.
Сказал и ушёл, предоставив их друг другу. Алмерио поднимает глаза и раскрывает рот:
– Это было бы… Что касается меня, то я только о том и мечтаю.
Уставшая от стольких виденных ею смертей, почти мёртвая, отдавшая свои последние силы ребёнку, Тереза Батиста чувствует себя сломленной.
– Дай мне подумать.
– Подумать? О чём?
Подруга по воспитанию ребёнка, хозяйка в доме – это всё возможно. Но постель, она же для неё профессиональная, и ей, будучи его другом, его уважающим, особенно трудно будет именно в постели. Это гораздо труднее, чем быть в доме терпимости с открытой дверью, чем в пансионе Габи, чем в Куйа‑Дагуа или Кажазейрасе. Хватит ли у неё сил играть? В постели проститутки это нетрудно, но в постели супружеской – трудная, неблагодарная обязанность.
Алмерио не просит её любви, он надеется, что завоюет её со временем. Пусть составит компанию ему и мальчику, пусть и здесь будут интерес и дружба, как… Радости у неё нет, её она дать не может. Ах, нет больше сил сражаться Терезе Батисте, уставшей воевать.
– Если ты меня такой принимаешь…
Алмерио бросается в пекарню, чтобы объявить новость.

72

Ну так мороженое или напитки или мангабы, освежающий напиток из кажу или маракужа, женипапады? Сладкое в сиропе может быть из жаки или манги, банана кружочками, из гойябы. Может, предпочитаете алуа из абакапи или женжибре? Или аракаже, или абара? Всё это приготовлено Агриппиной, никто лучше её не сделает. Ведь беседа хороша и может быть долгой, когда она за едой или питьём, не так ли?
– Да, я её знаю, видела здесь, ведь в этом доме, сеньор, столько людей бывает со всего света. И бедный, и богатый, и умудрённый жизненным опытом старик, и горячий молодой человек, художник, что пишет картины и расписывает стены, аббат из монастыря и Мать Святого, скромный учёный и надутый как индюк глупец – все приходят со мной поздороваться, и со всеми я разговариваю, на любом языке, меня это не смущает – Бог дал людям разные языки, чтобы люди друг друга понимали, а вовсе не для того, чтобы разъединить людей, лишить их общения и дружбы. Я каждого встречаю с радостью. Я ведь баиянка и рассказываю о себе, что постигла за свои восемьдесят восемь лет жизни, неплохо прожитых.
На кого похожа Тереза Батиста, так наказуемая жизнью, так уставшая быть битой и страдать и до сих пор всё ещё стоящая на ногах, хоть и уставшая от всех смертей, на неё свалившихся, но всё равно сражающаяся со смертью, вырывая из её цепких рук жизнь ребёнка? Да, я скажу вам, на кого она, по‑моему, похожа.
Сидя на этой веранде, глядя на воды Рио‑Вермельо и деревья, многим из которых уже за сто, а многие посажены мной и моими детьми, вот этими руками, что сжимали карабин в лесах Феррады в борьбе за какао, и вспоминая скончавшегося Жоана, весёлого и хорошего человека, я, окружённая тремя сыновьями – моим сокровищем, и тремя невестками, моими внуками и правнуками, я, Эулалия Леол Амадо, Лолу, как меня называют, скажу вам, сеньор, Тереза Батиста похожа на бразильский народ, и ни на кого больше. На многострадальный, но непобеждённый. Когда о нём думают, что он умер, он поднимается из гроба.
Выпейте освежающей из умбу или съешьте мороженое из кажу. А если вы предпочитаете виски, то и виски у меня есть, но такого вкуса не похвалю, нет.

73

Свадьба Терезы Батисты была темой разговоров в Баии довольно долго. Родолфо Коэльо Кавалканти воспел радость брака в своей поэме, прославляющей праздник, о котором столько говорили и обсуждали.
Четыре стола было заставлено всякой всячиной. На одном из них только кушанья, приготовленные на растительном масле и с кокосовым орехом – от ватапы до эфо из листьев, мокек и шиншинов, акараже и каруку, и многое другое. На остальных: яичницы, филе, куры, утки, индейки, двадцать килограммов сарапатела, поросята, козлёнок – полные блюда, а сколько всего ещё осталось на кухне! А десерт! Лучше и не вспоминать, одних сладких блюд из кокоса было пять. Обилие вин в бутылках и бочонках, пиво, разные коктейли, виски, вермут, коньяк, добрая кашаса из Сайто‑Амаро и прохладительные напитки, хранившиеся на льду и на полках переполненных буфетов. Доктор Нелсон Табоада, президент Федерации промышленников, послал в подарок жениху, всеми уважаемому члену Федерации, дюжину бутылок шампанского, чтобы поднять тост за новобрачных по окончании ритуала бракосочетания. Печи пекарни «Господь наш Бонфинский» работали без перерыва, но не для населения Бротаса, а по случаю праздника. Счастлив должен быть жених Алмерио дас Невес, ведь он хозяин процветающего предприятия, которое совсем скоро станет крупным торговым центром. Облагодетельствованный судьбой счастливец, должно быть, родился в рубашке и имеет право отпраздновать свою женитьбу с помпой.
На невиданное до сих пор празднество была приглашена вся Баия, и если кто‑нибудь и оказался без приглашения, то пришёл сам. Праздник должен был состояться в особняке Алмерио рядом с пекарней, так что приглашённые отплясывали всю ночь у самых печей. Джаз‑банд «Короли звука» из «Цветка лотоса» имел большой успех, он поднимал настроение, но веселье достигло апогея, когда «Электрическое трио» вышло на улицу и праздник вылился в буйный карнавал.
В полном составе присутствовала на празднике корпорация пекарей, как испанских, так и с ними конкурирующих отечественных. Были там и друзья Алмерио по братству при церкви Бонфин, и участники кандомбле Сан‑Гонсало‑до‑Ретиро, где хозяин имеет своё место и титул. В кресле с высокой спинкой сидела Мать Святого, окружённая свитой жрецов. Пришли и художники Марио Краво, Карибе, Женаро, Мирабо, которым Тереза позировала и которые с нетерпением ждали этого момента, среди них Эмануэл, Фернандо Коэльо и Флориано Тейшейра. Писатели пили виски, каждый по своему вкусу; Жоан Убалдо, Уилсон Лине, Жамес Амаду, Илдазио Таварес, Иеова де Карвальо и поэт Телмо Серра. Немец Хансен и архитекторы Жилберверт Шавес и Марио Мендоса внимательно слушали правдивую историю об охоте на кита, который оказался в водах Парагуасу, рассказываемую Местре Кала.
Однако среди перечисленных имён одни мужские, и может создаться впечатление, что среди приглашённых не было женщин. Так вот, это не так, каждый мужчина был с женой, а то и с двумя. От имени доны Лалу дона Зелия преподнесла невесте дуй, а от себя – причудливое колечко. Дона Луиза, дона Наир и дона Норма принесли цветы. Обитательниц пансионов было без счёта. Торжественные, серьёзные и скромно одетые хозяйки пансионов: Тавиана, старая Акасия, Ассунта, дона Паулина де Соуза под руку с Ариосто Алво Лирио. Скромные, застенчивые девушки, некоторые со своими возлюбленными. И принцесса – негритянка Домингас, фаворитка Огуна. В углу зала, почти скрытый за оконной занавеской и широкой спиной Местре Жегэ, – Вава в своём кресле‑каталке. Тереза выбрала его в свидетели при регистрации брака у судьи, его, дону Паулину, Тонинью и Камафеу. Посажёные родители: художник Женнер Аугусто и его супруга, сержипская знатная дама, имеющая удостоверяющие это грамоты и – представьте себе! – лишённая предрассудков. Свидетели со стороны Алмерио – банкир Селестино, предоставляющий ему кредит и дающий полезные советы, адвокат Тибурсио Баррейрос и редактор газеты «А тарде» Жорже Калмон – все люди с положением. Для церковной церемонии жених сохранил тех же свидетелей, что были на его первой свадьбе: Мигела Сантана – патриарха кандомбле, мастера петь и танцевать, он в трудные моменты коммерческой деятельности Алмерио очень помогал ему, и Тавиану, хозяйку заведения, в котором он дважды нашёл невесту. И, раз он был счастлив в первом браке, зачем менять свидетелей для второго? Выздоровевший Зекес нёс их обручальные кольца.
Для совершения религиозного брачного обряда был избран дон Тимотео, худой бенедиктинец, аскет и поэт. Для гражданского – судья Санто Крус.
Композитор Доривал пришёл со скрипкой, а потому наверняка сложил песни в честь невесты и споёт их. Что касается тоста за новобрачных, то кто бы мог произнести его лучше, чем Режиналдо Паван, для подобных случаев он самый что ни на есть подходящий оратор, которому нет равных.
Не было только шкипера Мануэла и Марии Клары, их парусник «Копьё святого Георгия» был в плавании, в Кашоэйре. Не пришёл и капитан Гунза, хотя его баркас «Вентания» и стоял на якоре у пристани Агуа‑дос‑Менинос. Он не любил празднеств, для него море и звёзды – самый большой праздник.
И где можно найти такого весёлого жениха в новом белом костюме из дорогого английского материала, любимого сына Ошалы! Незадолго до четырёх дня, часа, на который было назначено бракосочетание, пришёл посыльный и принёс встревожившую Алмерио записку от Терезы – невеста просила срочно прийти Алмерио в дом доны Фины, где она готовилась к свадьбе.

74

В доме доны Фины Мария Петиско и Аналия помогают Терезе одеться. Но вот где можно было увидеть столь печальную невесту? К чему она готовится – к свадьбе или бдению на собственных похоронах?
Аналия говорит Терезе, что та не умеет быть благодарной судьбе. Ах, если бы я была невестой, я бы чувствовала себя счастливой! Мне так надоела наша жизнь: ходишь по рукам, продаёшь себя, отдаёшь свою любовь временному любовнику – и что? Ты же знаешь Камила? Вроде бы хороший парень, а ведь бросил меня, чтобы жениться на кузине. Нет, она его не обвиняет. Если бы ей представился случай выйти замуж, она бы тоже порвала случайную любовную связь. Ой, если бы был у меня муж, ребёнок, домашний очаг! Ах, Тереза, будь я на твоём месте, я бы смеялась без умолку.
Мария Петиско с ней соглашается, хотя ей нелегко быть верной мужчине, ведь к ней в постель нисходят боги, не спрашивая ни имени хозяина матраца, ни подушки, ни даже её самой.
Тереза уже одета и причёсана. Мария Петиско надевает ей ожерелье Янсан, завораживающе красивое, символ победы над смертью – подарок Ваддомира Рего, ювелира, одевающего божество кандомбле. Аналия подводит её к зеркалу, чтобы она полюбовалась на себя, такую красивую и такую печальную.
Пока подруги приводят себя в порядок, Тереза смотрится в зеркало и видит кроваво‑красное ожерелье победы на той, что сражена и кончилась. Старая, уставшая воевать, с умершей душой.
Она вспоминает события и давно ушедших людей. Доктор, капитан, Яулу Сантос, её ребёнок, так и не увидевший света. Тюрьму, пансионы, жизнь в Эстансии, места, где она бывала, плохое и хорошее, кнут и розу. Сколько же ей исполнилось совсем недавно в тюрьме, куда её доставили в день забастовки? И избили, избила полиция нравов. Двадцать шесть? Не может быть. Вот сто двадцать шесть – это похоже, а может, и тысяча двадцать шесть. Кто считает возраст в час смерти?
И вдруг в дверях шум, убеждающий кого‑то голос доны Фины, потом ответ, смех. Тереза вздрагивает, сердце колотится. Кто же это говорит таким рокочущим низким голосом, напоминающим шум моря?
Она выходит замуж? Может быть, но только за меня! Тереза, не веря своим собственным ушам, в волнении встаёт со стула, неуверенно выходит в коридор, смотрит со страхом. У двери стоит гигант, морской орёл, готовый ворваться в дом любой ценой, он живой, невредимый, да, это он! Рыдая, Тереза бросается в объятия Жануарио Жеребы.
– Свадьба не состоится! – объявляет Мария Петиско, оставив такси у дома Алмерио.
Она оставила Терезу в объятиях капитана Жеребы. Так он не утонул, он жив? Жив! Жив этот чудо‑мужчина, до чего же везучая Тереза! Оказывается, он и Токиньо, тоже баиянец, за три месяца до кораблекрушения рассчитались и списались на сушу. И всё это время добирались домой, не спеша, знакомясь с миром. Когда же он прибыл в Баию, кум Гунза рассказал ему всё, что здесь за это время случилось. Пусть друг Алмерио простит, но свадьбы не будет.
Как описать потрясение Алмерио, которого он не мог скрыть! Все бумаги готовы, оплачен праздник. Но прошли первые минуты потрясения, и любознательность читателя бульварных романов, постоянного слушателя радионовелл, привыкшего ставить себя на место героев мелодрамы, победила, и Алмерио захотел узнать всё доподлинно. И поверьте, через полчаса разве что не прослезился. Мария Петиско вошла в дом, чтобы сообщить новость, почти одновременно с судьёй и священником. Судья ушёл тут же, а дон Тимотео остался на случай, если Алмерио потребуется утешение церкви.
– А что же будет со всей этой едой? – спросил старый Мигел Сантано, который, позавтракав легко, хранил место для яств свадебного стола.
– Боже, так не будет праздника! – воскликнула негритянка Домингас, приготовившаяся танцевать самбу всю ночь напролёт.
В этот самый момент в зал вошёл Алмерио дас Невес в сопровождении Аналии и, услышав эти сетования, развёл руками: Бог видит, его вины тут нет. Свадьбы не будет, для него это печально, но Тереза счастлива: жених, которого она считала погибшим, пришёл вовремя.
Было бы плохо, если бы он пришёл чуть позже. И великодушный влюблённый жертвует своим счастьем ради счастья любимой.
– Так будем же праздновать, – предложил композитор Кайми. Он славился тем, что всегда и очень вовремя мог подать хороший совет.
Алмерио окинул взглядом полный гостей зал, толпящихся в коридорах, уставленные яствами длинные столы, бутылки во льду, джаз‑банд, и на его лице заиграла улыбка, согнавшая с лица бывшего жениха печаль и разочарование. Самоотверженный человек громко, так, чтобы его слышали все присутствующие и вся Баия, сказал:
– Свадьбы не будет, но праздник не отменяется! Откупоривайте шампанское!
– Вот это верно! – откликнулся Мигел Сантана, устремляясь в столовую.
И хотя бракосочетание не состоялось, свадьба Терезы Батисты продолжалась всю ночь и при полном веселье. Съедено было всё, как, кстати, и выпито. Да, такой пир в наше время может быть только в Баии! Приобщившись к угощению, музыканты играли всю ночь, не переставая, танцы кончились лишь к утру на улице под аккомпанемент «Электрического трио». В середине ночи твёрдо державшийся Алмерио разговорился с Аналией, с которой танцевал всё время. И она призналась ему, что не рождена быть проституткой, что очень любит детей и… Вот это уже похоже на начало романа!

75

Под надутым ветром парусом скользит баркас по водам Баии. Лёгкий бриз, глубокая ночь над заливом. Обрызганная волнами, вдыхающая солёный аромат моря, стоит у борта баркаса родившаяся вновь Тереза Батиста с развевающимися по ветру чёрными волосами и поющей «аллилуйю» душой! Она прижимается к груди Жануарио Жеребы. Он у руля, проверяет качество парусника.
– Если у него хороший ход, куплю в рассрочку, кум Гунза положил мои деньги в банк под проценты. Кум – молодец! Так какое ему дадим название?
Прежде чем ответить, Тереза говорит:
– А ты знаешь, что я убила человека? И хоть он был очень плохим и заслужил это, бремя смерти мучит меня до сих пор.
Жануарио прячет глиняную трубку.
– Ну так давай сбросим это бремя в воду, и с концами. Был хуже некуда, пусть отправляется к акулам. И ты от него свободна.
И она улыбается ночи, в её улыбке рассвет и солнце. С этим покончено, но есть ещё, Жану…
– Ещё один человек умер в час близости со мной. Не знаю, каким он был с другими, но со мной был хорошим, в нём я видела друга и отца. Его смерть не оставляет меня в покое.
– Если он умер в час блаженства, то ему прямая дорога в рай. Таким покровительствует Господь. Пусть он пребывает в раю, освободись от его смерти, но сохрани в памяти всё хорошее, что он тебе дал.
Воды моря раскрылись и тут же сомкнулись. Тереза глубоко вздохнула. Жануарио спросил:
– Есть ещё… кто‑то? Если есть, пользуйся возможностью, сбрось здесь. Неподалёку я опустил в воду останки моей покойницы.
Тереза думала о своём ребёнке, которому не суждено было увидеть свет, его вырвали из её чрева. И тут, положив свою руку на руку Жануарио Жеребы, любимого ею Жану, она принудила направить парусник к бамбуковым зарослям небольшой бухточки, в укромное, уединённое место. Легла на корме парусника и попросила:
– Сделай мне сына, Жану.
– Я готов, как же может быть иначе.
И это случилось там, на заре, где сливаются воды реки и моря.

Баия, март – ноябрь 1972 г.

0