« Сайт LatinoParaiso


Правила форума »

LP №41 (447)



Скачать

"Латинский Рай" - форум сайта латиноамериканской музыки, теленовелл и сериалов

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Тереза Батиста, уставшая воевать

Сообщений 1 страница 20 из 27

1

Жоржи Амаду
Тереза Батиста, уставшая воевать

Аннотация

«Тереза Батиста, уставшая воевать» – один из самых известных романов Жоржи Амаду. История вечной «жены полка» под пером великого мастера латиноамериканской литературы обретает черты то фольклорные, то миологические, а «плотный», «вкусный» текст прозы Амаду не оставит равнодушным ни одного читателя!

0

2

Тереза Батиста, уставшая воевать

Роман

Последний раз я видел Терезу Батисту в феврале этого года на терреиро , где праздновалось пятидесятилетие Матери Святого  Менининьи до Гантоис, и Тереза, стоя на коленях в белой широченной юбке и кружевной кофте, просила благословения у иалориши  Баии, чьё имя одним из первых почитают друзья автора и девицы Терезы, среди которых имена Назарета и Одило, Зоры и Олинто, И нас и Дмевала, Аута Розы и Кала, девочки Эунисе и Шико Лиона, Элизы и Алваро, Марии Элены и Луиса, Зиты и Фернандо, Клотилде и Рожерио, живущих по ту л эту стороны океана, а мать Менининья и присутствовавший на терреиро автор из ещё более дальних краёв – из царства Кету, с песков Аиока, они дети Ошосси и Ошуна . Аше…

Песенка Доривала Кайми для Терезы Батисты:

Меня зовут сиа Тереза,
Розмарина аромат.
Хочешь говорить со мною,
Положи‑ка в рот свой пат.

Цветок в волосах,
Цветы на груди,
Море и река.

Чума, голод и война, смерть и любовь – это жизнь Терезы Батисты, её простая история.

Que ta coquille soit très dure pour te
permettre d'être très tendre,
la tendresse est comme l'eau: invincible.
André Bay. Aimez‑vous les escargots? 

Когда все узнали, что я снова еду в те места, откуда родом Тереза Батиста, меня попросили узнать, как там она, и написать обо всём, что о ней известно, а это говорит, что не перевелись на земле любопытные люди, нет, не перевелись.
Вот поэтому‑то, такой озабоченный, и бродил я по местам событий прошлого, появляясь то на праздниках сертана , то на пристанях и не теряя уверенности найти, и со временем наконец нашёл и завязки и сюжеты. Одни любопытные, другие печальные, каждый в своём роде и согласно моему пониманию. Все обрывки историй, все звуки музыки и танцевальные па, все крики отчаяния, любовные вздохи, всё, всё, что смог услышать и понять, я связал воедино для тех, кто интересовался судьбой девушки цвета меди, её жизнью и несчастьями. Сообщить что‑нибудь особо значительное я не могу: люди тех лет не больно разговорчивы, и тот, кто знает, обычно помалкивает, чтобы не схлопотать диплом лгунишки.
Выпавший на долю Терезы жизненный путь прошёл через земли, что лежат по берегам реки Реал, на границе штатов Баии и Сержипе, в самом Сержипе и его столице. Территория эта, за исключением столицы, где живут упрямые поющие и танцующие батуке мулаты, населена кабокло и кафузами. Когда я говорю о главной столице этого северного народа, все понимают, что речь идёт о городе Баия, часто называемом, никто не знает почему, Салвадором. Нет нужды ни обсуждать, ни оспаривать, что название Баия знакомо и двору Франции, и снегам Германии, не говоря уже об Африканском побережье.
Простите, что не рассказываю о Терезе во всех подробностях, но только потому, что многого не знаю, однако, может, есть кто‑то, кто знает всё о ней, о её тяжком труде и отдыхе? Но очень сомневаюсь.

Свадьба Терезы Батисты, или забастовка закрытой корзины в Баии, или Тереза Батиста сбрасывает смерть в море

1

Поскольку вы, мой друг, так деликатно спрашиваете, я вам отвечу: беде только дай прийти. Пришла, никто её не остановит, она располагается, осваивается – продукт дешёвый, широкого потребления. Радость, мой друг, наоборот, растение капризное, трудновыращиваемое, плохоопределимое, быстровянущее и не зависящее ни от солнца, ни от дождя, ни от ветра, оно требует каждодневного ухода и удобренную почву, не сухую и не слишком влажную, – дорогостоящая культура по карману только богатым. Радость сохраняется в шампанском; кашаса  утешает в беде, если, конечно, утешает. Беда  – это конец обломанной ветки, сохраняющей жизненные силы.
Воткнутая в землю, она тут же покрывается листьями, не требуя никакого ухода, растёт самостоятельно, ветвится, приживается везде и всюду. На дворе бедняка, друг, беда в изобилии, другого растения и не увидишь. Если у кого кожа нежная и спина слабая, он сломается, набьёт себе мозоли, где только можно, и ничто и никто ему не поможет. И ещё скажу совсем не для похвалы себе и не для того, чтобы умыть руки, а ради правды: только сам бедняк способен справиться с бедой и продолжать свой жизненный путь. Всё сказано, но, может, это не ответ, тогда я хочу задать вопрос: что, друг мой, вас интересует? Сколь велики беды Терезы Батисты? А может, вы способны облегчить их?
На плечи Терезы свалилась большая беда, не многие парни смогли бы с ней справиться, а Тереза справилась, и с успехом, и никто не видел её жалующейся на свою судьбу, просящей сострадания, редко кто помогал ей, если и был таковой, то по дружбе, а совсем не из‑за слабости этой отважной девушки. Где же прятала Тереза свою печаль? Да ведь печаль для Терезы, мой друг, ничего не значила, радость – вот что она ценила. Хотите знать, не железная ли была Тереза, не из брони ли было её сердце? Кожа Терезы была цвета меди, сердце – масло сливочное, вернее сказать, мёд; доктор  Эмилиано, хозяин завода – кому её знать лучше? – иначе чем Тереза Сладкий Мёд или Сотовый и не называл. Это как раз то единственное наследство, что он ей оставил.
В жизни Терезы беда зацвела рано, и мне хотелось бы знать, многим ли храбрецам удалось бы противостоять всему тому, чему противостояла Тереза в доме капитана  и выжила.
Кто этот капитан? Да капитан Жусто, скончавшийся Жустиниано Дуарте да Роза. Капитан каких войск? Какого рода оружия? Оружием ему служили плеть из сыромятной кожи, кинжал, немецкий пистолет, крючкотворство, злость, звание богача, хозяина земли, конечно, не такого богача и не такого землевладельца, что даст право на эполеты полковника, но вполне достаточное, чтобы не называться простым крестьянином и получать дивиденды. Земли полковника – это легуа  зелёного тростника, им владеет Эмилиано, старший из Гедесов, хозяин завода, человек образованный, с дипломом, трубкой и кольцом доктора, захоти он того звания. Да, друг, и это сегодняшние времена, но не стоит волноваться: звания меняются – полковник, доктор, десятник – управляющий, фазенда – предприятие. Неизменны только богатство и бедность. Богатство – это богатство, а бедность – это бедность со зловонным запахом беды.
Могу заверить, мой друг: начало жизни Терезы Батисты было тяжёлым началом, горе, которое она познала девчонкой, не всякий познает в аду; без отца и матери, одна‑одинёшенька на всём белом свете против Бога и против Дьявола, ведь к ней даже сам Бог не испытывал жалости. И поэтому Тереза прошла самый трудный, труднее не бывает, жизненный путь и, несмотря ни на что, осталась жива и здорова, говорю так потому, что так говорят другие. А если уважаемый друг сам во всём желает удостовериться, пусть сядет в поезд с Восточного вокзала, что едет в сторону сертана, и всё своими ушами услышит во всех подробностях.
Самым трудным для Терезы было научиться плакать, потому что родилась она для того, чтобы радостно жить и смеяться. А вот этого‑то ей и не удавалось, но Тереза была упряма, упрямее осла. Плохое сравнение, друг, ведь у осла ничего нет, кроме упрямства, а у Терезы столько достоинств, так что если кто такое и сказал, то захотел обмануть или вовсе не знал Терезу Батисту. Тиранкой Тереза была только в любви, ведь она родилась для любви и в любви была требовательной. И почему её прозвали Тереза Ловкая Драчунья? Скорее всего потому, что в драке она была действительно ловкая, а по смелости, гордости и медовому сердцу не имела себе равных. В уличных скандалах и драках она никогда не принимала участия, но вот чего с детства не могла терпеть и не могла видеть – как мужчина бьёт женщину.

2

Объявленный дебют Терезы Батисты, который должен был состояться в кабаре «Весёлый Париж», что находится в здании «Ватикана» у пристани Аракажу – главного города штата Сержипе, и о котором раззвонили во все колокола, вынуждены были отложить на несколько дней не без ущерба для хозяина заведения Флориано Перейры, известного под кличкой Флориано Хвастун, уроженца Мараньяна, из‑за необходимости изготовить зубной протез для звезды представления. Флори стойко, не жалуясь и никого попусту не обвиняя, как это с лёгкостью обычно делают в таких случаях, выдержал выпавшее на его долю испытание.
Дебют Сверкающей Звезды самбы – Хвастун был мастак на броские афиши – вызвал большой интерес в определённых кругах, уже наслышанных о Терезе Батисте, имя которой передавалось из уст в уста и на рынке, и в порту, и везде, где только можно. Привёз Терезу Батисту к Флори доктор Лулу Сантос, доктором его величал простой люд, в действительности же Лулу был известным во всём Сержипе народным защитником (адвокатом без диплома), прославившимся своими едкими эпиграммами и остроумными фразами, которые он пускал на заседаниях суда. Его поклонники всё услышанное ими остроумие приписывали только ему, одинаково сведущему как в гражданском праве, так и в кружке пива, за которой он каждый вечер в кафе или баре «Египет» веселил завсегдатаев, вышучивал самодовольных субъектов, отпускал солёные анекдоты, попыхивая своей любимой сигарой. В детстве Лулу Сантос переболел полиомиелитом и теперь передвигался только на костылях, что никак не влияло на его доброе расположение к людям. С Терезой Батистой его связывала давняя дружба, ведь это он несколько лет тому назад по просьбе и за счёт доктора Эмилиано Гедеса – хозяина завода и обширных земель в двух штатах, теперь уже умершего (и столь удивительно!) – ездил в Баию, чтобы добиться отмены начатого судебного процесса против тогда ещё несовершеннолетней Терезы Батисты. Теперь, конечно, это дело прошлое, да и не о нём толк, а о дружбе девушки и адвоката без диплома, который один стоит многих дипломированных бакалавров права с их покровителями, диссертациями, докторскими шапочками и прочая, и прочая.
В кабаре негде было упасть яблоку, шумно, празднично, оживлённо. «Полуночный джаз‑банд» входил в раж, посетители пили пиво, коктейли, виски. В «Весёлом Париже» – как известно из проспектов, в изобилии распространяемых в городе, – «золотая молодёжь развлекается по умеренным ценам». За золотую молодёжь в Аракажу сходили торговцы и чиновники студенты и служащие, коммивояжёры, поэт Жозе Сарайва, молодой художник Женнер Аугусто, одни получившие образование, другие – нет, но перепробовавшие массу профессий, разного возраста, чья молодость в большинстве случаев перевалила за шестой десяток. Флори Хвастун, невысокий болтливый метис, из кожи лез, чтобы сделать первое появление Терезы на сцене «Весёлого Парижа» незабываемым событием. Впрочем, таковым оно и стало.

3

В день дебюта Терезе Батисте было не по себе, даже начался нервный тик, который она всеми силами пыталась скрыть. Сидя за стоящим в углу зала столиком, она ждала часа, когда должна была надеть костюм баиянки, чтобы выйти на сцену, и слушала Лулу Сантоса, который посвящал её в местные сплетни, рассказывая о каждом посетителе. Недавно появившаяся в Аракажу Тереза не знала никого из них, тогда как адвокат знал всех и вся.
Несмотря на царящий полумрак и задвинутый в угол столик, за которым сидела Тереза, красота её не осталась незамеченной. Лулу Сантос привлёк внимание Терезы к одному из столиков, за которым сидели двое бледных молодых людей – один болезненно бледный, бледность же другого была характерна для гринго с голубыми глазами, живущего в Сержипе, оба потягивали коктейль.
– Поэт не спускает глаз с тебя, Тереза.
– Какой поэт? Этот юнец?
Молодой человек с болезненно бледным лицом, положив на сердце руку, что должно было свидетельствовать о чувстве дружбы и преданности, встал и поднял бокал, приветствуя Терезу и адвоката. На что в ответ Лулу Сантос помахал рукой, держащей сигару.
– Жозе Сарайва – талант мирового масштаба, поэтище. К сожалению, жить ему осталось недолго.
– А что с ним?
– Чахотка.
– Почему он не лечится?
– Лечиться? Да он убивает себя, все ночи напролёт пьёт, это же богема! Известный в Сержипе прожигатель жизни.
– Больший, чем вы?
– Рядом с ним я паинька, пью своё пиво – и всё. Он же не знает меры. Похоже, хочет своей смерти.
– Плохо, когда человек хочет умереть.
Джаз, после того как музыканты пропустили по кружке пива, заиграл с новым воодушевлением. Поэт, оставив свой столик, подошёл к Лулу и Терезе.
– Лулу, дорогой, представь меня богине вечера.
– Моя подруга Тереза – поэт Жозе Сарайва.
Поэт поцеловал руку Терезе, он уже был навеселе, но глазах его читалась грусть, столь не соответствующая его развязным манерам и необдуманным поступкам.
– Зачем столько красоты сразу? Даже если поделить на троих, вы всё равно в убытке не останетесь. Давайте потанцуем, моя богиня?
Двигаясь к танцевальной площадке, поэт Сарайва остановился у своего столика, чтобы допить коктейль и представить Терезу приятелю.
– Полюбуйся, художник, совершенной моделью, достойной кисти Рафаэля и Тициана.
Художник Женнер Аугусто – именно он сидел за столиком – внимательно посмотрел на Терезу, чтобы никогда её не забыть. Тереза мягко улыбнулась, но безразлично, ведь сердце её закрыто, пусто, ему безразличны и восхищённые, и похотливые взгляды, теперь она была спокойна и почти владела собой.
Танцуя, Тереза и поэт оставили столик. На влажном лбу молодого человека выступили капельки пота, хотя в его объятиях была самая лёгкая, самая воздушная и музыкальная партнёрша. Музыке её научили птицы, а танцам – доктор. Танцует она превосходно и делает это с наслаждением, забывая обо всём на свете: в такт музыке идёт с закрытыми глазами.
Жалко только, что приходится открывать их, чтобы лучше понимать поэта, у которого из больной груди вместе с весёлыми словами рвётся настойчивый и непрерывный свист.
– Так, значит, Сверкающая Звезда самбы – это вы? А знаете, что реклама Флори – истинная поэма? Естественно, не знаете, да и зачем вам, ваша задача – быть красивой, и всё. Между тем я, прочитав рекламирующую ваш дебют афишу, спросил себя: Сарайва, а что же такое случилось с Хвастуном, что он стал поэтом? Теперь я могу ответить, и не только ответить. Могу написать десятки поэм, уж я как‑нибудь переплюну Флори.
Он уже было собирался, не прерывая танца, прочесть слагающиеся сами собой хвалебные и льстивые вирши и, безусловно, сделал бы это, если бы совсем рядом с ними не начался скандал, который положил начало большой драке.
Тесно прижавшаяся друг к другу – щека к щеке – парочка кружилась в танце. Мужчина, похожий на коммивояжёра, во всяком случае, по одежде: спортивному франтоватому пиджаку, яркому галстуку – и густо напомаженным волосам, с улыбкой расточал комплименты и клятвы пышнотелой неопытной девице с миловидным профилем, а девица с удовольствием внимала его сладким речам и явно восхищалась элегантностью и изяществом манер партнёра, но не сводила беспокойного взгляда с двери. И вдруг она произнесла:
– Боже, Либорио! – Вырвалась из рук партнёра, бросилась было бежать, но, осознав, что бежать некуда, в ужасе заплакала.
Этот самый Либорио, появившийся в сопровождении трёх дружков, чей приход вызвал панику у девушки, был высокого роста, одет в чёрное, точно в строгий траур, с отёкшими глазами, редкими волосами, безвольным ртом и опущенными плечами, ну ни намёка на красоту. Он подошёл к танцующей девушке, встал перед ней и сказал гнусавым голосом:
– Это так‑то, сеньора шлюха, ты пошла в Пропиа навестить больную мать?
– Либорио, ради Бога, не устраивай скандала. Коммивояжёр, наученный горьким опытом общения с подобными девицами и не желающий пятнать и без того не слишком незапятнанную репутацию в фармацевтической лаборатории, по поручению которой он и разъезжал по штатам Баия, Сержипе, Алагоас («Превосходный продавец, способный, предприимчивый и серьёзный, однако любящий женщин, кутежи, потасовки в кабаре и публичных домах и даже подвергавшийся арестам»), решил потихоньку улизнуть, в то время как его соседи по столу и профессии поднялись из‑за стола на случай, если ему потребуется помощь.
Поэт уже готов был продолжать крутить Терезу в танце, не придавая значения случившемуся (в кабаре часто можно увидеть оскорблённого рогоносца), как прозвучала пощёчина, да такая звонкая, что звука её не заглушила даже музыка. Тереза тут же, когда долговязый снова ударил по лицу девушку и так же гнусаво, как не раз доводилось Терезе слышать в прежние времена, сказал: «Сука, научись меня уважать!» – остановилась. Голос был иной, но слова те же и тот же звук пощёчины.
В мгновение ока Тереза вырывается из объятий поэта Сарайвы и бросается к Либорио.
– Мужчина, который бьёт женщину, не мужчина, а слабак… – И, стоя перед верзилой, она поднимает голову и продолжает: – А слабака я не бью, я плюю ему в морду.
Плевок летит (играя с мальчишками в разбойников, Тереза натренировалась и делала это очень метко), но на этот раз цели не достигает: субъект высокого роста, и вместо гадкого гноящегося глаза он попадаст в шею.
– Шлюха!
– Если ты мужчина, ударь меня.
– Сию секунду, сеньора шлюха.
– Ну, давай бей! – подначивала она его, но сама времени не теряла: вот она заносит ногу, чтобы ударить в пах, и опять промахивается – уж очень длинные у того ноги. Тереза теряет равновесие и повисает на руках дружков Либорио, которые скручивают ей за спиной руки и подставляют её лицо под кулаки верзилы. Не получив удовлетворения от удара, нанесённого своей девице, Либорио железным кулаком бьёт Терезу по губам.
Поэт Сарайва бросается на Либорио, старающегося подмять под себя Сверкающую Звезду самбы, и все трое катятся по полу. В какой‑то момент Тереза оказывается на ногах и снова плюёт в лицо верзилы, на этот раз слюна летит со сгустком крови и кусочком зуба. И к тем и к другим спешит подкрепление: с одной стороны – дружки рогоносца, с другой – художник Женнер Аугусто, закусивший губу от злости, и коммивояжёр, который из осторожности бросил на произвол судьбы свою партнёршу, ведь незнакомая девушка сделала то, что должен был сделать он. Забыв обо всём на свете и о риске себя скомпрометировать, однако надеясь вернуть уважение коллег, он очертя голову бросается в бой. Джаз продолжает играть, но танцующие пары покидают площадку, освобождая её для сражающихся. Один из посетителей, взобравшись на стол и размахивая двадцатью крузейро , кричит:
– Ставлю на девушку, кто принимает вызов?
Терезе удалось схватить верзилу за редкие волосы и вырвать клок. Верзила пытается схватить её и своим железным кулаком выбить ещё один зуб, но Тереза, лёгкая и ловкая, увёртывается, прыгает, выделывает удивительные танцевальные па, плюёт, плюёт в его лицо, ловя удобный момент нанести удар в пах.
Присутствующие окружили своеобразный ринг, желая насладиться захватывающим зрелищем и следя за каждым броском отважной девушки, но не торопясь на кого‑либо ставить.
Неожиданно объявившийся подвыпивший кабокло, мускулистый, загорелый, с задубевшей под морским ветром кожей, присмотревшись к броскам Терезы, вдруг заметил во всеуслышание:
– Пресвятая Дева Мария, да ловчее этой драчуньи я сроду не видел.
В этот момент появились привлечённые шумом полицейские, они тут же узнали Либорио и его дружков, однако, подняв дубинки, двинулись к Терезе с явным намерением проучить её.
– Я иду, Янсан! – испустил воинственный клич кабокло, сам не ведая, почему назвал именем бесстрашной богини Терезу, то ли тем самым стараясь подбодрить её, то ли желая оповестить саму богиню Янсан о том, что в драку вступает Жануарио Жереба – её оган на кандомбле Огуна.
Очень красиво вступил он в драку – оба полицейских разлетелись в разные стороны, а дружков верзилы, которые уже было собирались вытереть подошвы ботинок о физиономию поэта Жозе Сарайвы, хилого, со впалой грудью, но отважного, который безмолвно лежал на полу, отбросил, точно обрушившийся на них вихрь, ураган, поставил поэта на ноги и опять бросился в драку. Тут снова вступили в схватку полицейские.
Один из дружков Либорио выхватил револьвер, угрожая выстрелить. В этот самый момент погас свет. Последнее, что можно было видеть, – это Лулу Сантоса с сигарой во рту, он крутил над головой одним костылём, опираясь на другой, чтобы не потерять равновесия. И вдруг послышался вопль Либорио. Это Тереза наконец попала ногой в намеченную цель.
Дебюта Королевы самбы в тот вечер, как видите, не состоялось, но появление Терезы Батисты на подмостках Аракажу было незабываемым. Хирург‑дантист Жамил Нажар, тот, что ставил в разгар драки двадцать крузейро на Терезу, ничего не взял с неё за золотой зуб, с таким искусством вставленный в её верхнюю челюсть, куда пришёлся удар железного кулака Либорио, разбившего ей губу. Да если бы дантист и попросил вознаграждения, то, уж конечно, не деньгами, нет!

4

Флори навёл порядок в своём заведении, но объявить день нового дебюта Терезы Батисты, ожидасмого теперь с таким нетерпением, не мог: всё зависело от хирурга‑дантиста. Дантист Нажар работал на совесть: «Любая работа с золотом, большая или маленькая, мой дорогой Хвастун, требует терпения и искусства, опыта и времени, тем более золотой зуб, который украсит божественный рот, – это нельзя делать в спешке и кое‑как, это работа тонкая и искусная». Но Флори торопил его: «Понимаю твою щепетильность в работе, доктор, но ты всё‑таки поторапливайся, не тяни, пожалуйста». Поторапливался и сам Флори, готовя новый дебют Терезы.
На каждом углу площади Фаусто Кардозо, где находится дворец правительства штата, красочные афиши возвещали о том, что очень скоро в кабаре «Весёлый Париж» состоится выступление Блистательной Императрицы самбы, самбы из самб, Чуда бразильской самбы, Самбистки номер один Бразилии; всё это было изрядным преувеличением, но, по мнению Флори, вполне соответствующим физическим данным восходящей звезды. В списке многочисленных поклонников новой звезды имя хозяина кабаре, естественно, должно было стоять первым, предварять адвоката, дантиста, поэта и художника, во всяком случае, потому, что он понёс большой ущерб, покрывая расходы дебюта, не состоявшегося ранее, но принёсшего ему славу.
У всех голова шла кругом. Флори, не один пуд соли съевший с артистами, хорошо знал, что для сохранения формы и особой подвижности бёдер танцовщице, у которой должна зажить губа, в то время как дантист будет работать с протезом, необходимы ежедневные вечерние репетиции. Идеальным было бы, чтобы репетиции проходили без свидетелей – только танцовщица и пианист, в качестве которого выступал сам Хвастун, обладавший разносторонними талантами: он играл на пианино, на гитаре, губной гармошке, исполнял кантиги, слагаемые слепыми, но как не пустить поклонников исполнительницы самбы? За ней следом ходили и дантист, и художник, и адвокат, мешая репетировать и руша все планы Флори.
Флори приехал в Аракажу лет десять назад в качестве администратора прекратившей своё существование «Компании варьере» Жота Порто и Алмы Кастро, труппы, на счету которой было триста представлений музыкального ревю «Где горит перец», проходивших с гораздо большим успехом в Развлекательном театре Рио‑де‑Жанейро, чем в гастрольных поездках на север страны. Когда молодой и восторженный Флори примкнул к группе в Сан‑Луисе, столице штата Мараньян, он ещё не замечал за собой способностей быть администратором, как и не имел в этом деле опыта. Опыт, однако, он приобрёл быстро, не очень мучаясь, за время поездок из Сан‑Луиса в Белен и из Белена в Манаус и обратно. Вот что он заметил сразу, так это вспыхнувшую страсть к придурковатой португалке Алме Кастро, на которую она ответила взаимностью и заставила его оставить службу в фирме по экспорту пыльцы, дающей масло, – обычной работы, без каких‑либо неожиданностей и эмоций. Не спуская глаз с богини и зная, что пианист предательски покинул сё, Флори тотчас предложил себя и был принят. Вскоре же, кроме работы пианиста, на него были возложены обязанности помощника импресарио и главной звезды варьете во всём, что касалось практических вопросов, улаживания дел с хозяевами арендуемого театра, вопросами транспорта, владельцами отелей и другими кредиторами. С каждым переездом в новый город труппа уменьшалась, сокращалось число представлений остроумных, приносящих успех ревю. В Аракажу труппа так уменьшилась, что представление стало дополнительной частью киносеанса. Теперь только разве в глуши она могла себя именовать «Компанией варьете» Жота Порто и Алмы Кастро, а так она называлась маленькой театральной группой Алмы Кастро. В Ресифе Жота Порто со слезами на глазах пересчитал последнюю мелочь и оставил труппу, поцеловав Алму Кастро в лоб, а Флори в щёки – подозрительно! Так просто первый любовник, при виде которого девицы лишались сна, расстался с подмостками. И вот в Ресифе Флори оказался с декорациями, костюмами, скрипкой, четырьмя статистами, включая Алму Кастро, и без гроша в кармане, но стал импресарио и быстро достиг вершин своей театральной карьеры. Стараясь продемонстрировать свои способности, Флори нашёл возможность показать группу в Масейо, Пенедо и Аракажу. Однако в Аракажу, чтобы получить разрешение на выезд группы в Рио, Флори вынужден был остаться в качестве заложника. А Алма Кастро по прибытии в Рио‑де‑Жанейро должна была распорядиться об оплате долга администратора и бывшего жениха, арестованного Мароси, хозяином гостиницы, вместе с имуществом труппы. Однако в Рио её осчастливил дружбой и постелью верный ей комендадор Сантос Феррейра, ответственный и благородный член португало‑бразильского общества и братства «старичков Алмы Кастро». Все они были страшненькие, богатые, щедрые, известные и немощные. И она забыла обо всём и о долге.
Какое‑то время спустя благородный Мароси обнаружил, что пребывание администратора группы Алмы Кастро в его гостинице – жил он в семейном номере и ел за троих – обходится довольно дорого, а потому он дал несчастному денег, сказав, что прощает долг, и даже пообещал помочь приобрести билеты на поезд, но Флори нашёл Ресиф симпатичным гостеприимным городом и пожелал здесь остаться. Он не бросил уже знакомого ему дела, а, использовав опыт и театральный реквизит, сделал карьеру: вначале служащий, потом компаньон, хозяин кабаре «Эйфелева башня», «Миромар», «Гарсон», «Тонкое золото» и, наконец, «Весёлый Париж».
Тереза репетировала в костюме, сохранившемся от варьете: тюрбан, юбка, кофта. Большая часть тела была открыта глазам публики, вот только зачем? За пианино – Флори, меланхоличный Флори, не допускающий к ней поклонников ни литературно‑артистического мира, ни юридического и тем более одонтологического. Сведущему в своём деле Флори нельзя было отказать в настойчивости и умении быть терпеливым, ведь, будучи хозяином кабаре и работодателем звезды, кто, как не он, был в лучшем положении?
В Терезу были влюблены все, и не меньше других Лулу Сантос. Хоть и с костылями, но славу бабника адвокат стяжал. Да и все прочие тоже, каждый по‑своему. Поэт Сарайва открыто признавался ей в любви, читая сочинённые в её честь стихи, причём Тереза вдохновила его написать лучшие поэмы, целый цикл «Девушка цвета меди» – так назвал её сам поэт; хирург‑дантист Жамил Нажар, араб с горячей кровью, предложил Терезе себя и счастье, пока она сидела перед ним с открытым ртом, а он вставлял ей золотой зуб; художник не сводил с неё своих глубоких голубых глаз и молчал. Молчал и рисовал её портреты на цветных афишах, и эти написанные акварелью на плохой плакатной бумаге портреты были первыми портретами Терезы Батисты, сделанными Женнером Аугусто, кое‑какие он писал позже по памяти, а несколько лет спустя в Баии Тереза согласилась позировать в ателье Рио‑Вермельо. Это был тот самый портрет, за который художник получил премию. На портрете Тереза была изображена в золотых и медных тонах, юная, красивая и одета так, как во времена «Весёлого Парижа»: тюрбан баиянки, короткая батистовая кофта, надетая прямо на тело, и цветная юбка в оборках, ноги голые, блестящие.
Всем она улыбалась, со всеми была любезна и приветлива за подарки и ласку, которой её окружали, но всегда ждала настоящего чувства, испытывая необходимость в человеческом тепле. И это было непросто, возможно, потому, что единственной её знакомой профессией была профессия служанки (а вернее сказать, рабыни), проститутки, любовницы, которая бросала её в постель к разным мужчинам. Вначале это случилось из страха, подом из необходимости заработать на жизнь. Когда же к Терезе приходило чувство, она отдавалась безудержно и бездумно, по любви и только по любви, никакая симпатия не вызовет такого шквала чувств. Ни хитрый Флори, ни услужливый дантист, ни язвительный Лулу Сантос, ни молчаливый художник с проникновенным взглядом, ни поэт – какая жалость! – никто не тронул её сердца, не воспламенил тлеющего огонька любви.
Если бы Лулу Сантос сказал ей: «Милая, я хочу с тобой спать, страстно хочу тебя, и, если этого не произойдёт, я буду очень страдать», Тереза легла бы с ним в постель, как это она делала не раз с другими, зарабатывая на жизнь, холодная, безразличная, выполняя обязанность. Ведь она была у адвоката в долгу, и, пожелай он её, она бы не отказала, а согласилась, как бы тяжело ей ни было. Пожелай её заходящийся в кашле чахоточный поэт, скажи ей, что он умрёт счастливым, если последнюю ночь проведёт в её постели, она легла бы и с ним. С адвокатом – из благодарности, в счёт долга, с поэтом. – из сострадания. В подобных случаях ни отдаться страсти, ни симулировать её она не была способна. Слишком, дорогой ценой заплатила за то, что могла теперь быть самой собой.
Ни адвокат, ни поэт её о том не просили, они лишь появлялись перед ней и ждали, оба её желая, но не в оплату долга и тем более не из милостыни. Всё же остальные, которые просили, а Флори просил, и не раз просил, молил, стонал, ничего не получали. Ничто её не интересовало, даже деньги, которые можно было скопить; что‑то ещё у неё звенело в сумочке, а потом, она надеялась, что понравится публике как исполнительница самбы; Терезе так хотелось быть себе самой хозяйкой, хоть какое‑то время.
Недавно приехав в Аракажу, Тереза сняла комнату с полным пансионом в доме старой Адрианы (по рекомендации Лулу) и тут же получила предложение от Венеранды, хозяйки самого дорогого заведения. По манере держаться, носить шелка, туфли на высоких каблуках Венеранда походила на куртизанку с Юга, ей никак нельзя было дать тех лет, что записаны были в её свидетельстве о рождении. Ещё девочкой Тереза слышала её имя от капитана, уже тогда мадам властвовала в Аракажу. Узнав о приезде в город Терезы, скорее всего от Лулу Сантоса, завсегдатая её заведения, который – кто знает? – может, и знал прошлое девушки, мадам сама явилась в пансион старой Адрианы.
Раскрыв веер, Венеранда села и, холодно взглянув на любопытную Адриану, вынудила её уйти.
– Да ты ещё красивее, чем мне рассказывали, – начала она разговор.
Венеранда описала свой дом свиданий: просторный особняк в колониальном стиле, сокрытый в зелени деревьев и обнесённый высокой оградой; огромные комнаты, разделённые на современные альковы; на первом этаже – гостиная с витролой, пластинками, винами, здесь поджидают гостей свободные девушки, на втором этаже – вторая парадная гостиная, где сама Венеранда принимает политических деятелей, литераторов, заводчиков, фабрикантов; столовая, внутренний сад. Тереза могла бы жить в доме, если бы захотела. Предлагая жильё в самом заведении, Венеранда выражала тем особое отношение к Терезе, так как здесь жили в основном иностранки или женщины с Юга, которые приезжали, зарабатывали деньги и возвращались обратно на Юг. Таким образом, Тереза жила бы на особом положении. Или, если она хочет, может появляться в заведении вечером, когда гости в сборе, и обслуживать всех без разбора, лишь бы платили, а нет – иметь постоянных клиентов, ею же самой и выбранных. Выказывая заботу о Терезе, Венеранда предложила подобрать ей особую клиентуру – с тугим кошельком, не связанную бременем работы, не утомляющую и приносящую прибыль. Если Тереза столь же умна, сколь красива, то, легко заработав деньги, она сможет содержать своих жиголо и накопить крупные сбережения. В доме свиданий Тереза встретится с мадам Жертрудой, француженкой, которая на заработанные деньги купила дом и землю в Эльзасе, собираясь в будущем году вернуться на родину, выйти замуж и иметь детей, если Бог пожелает и поможет.
Венеранда лениво обмахивалась веером, распространяя сильный мускусный запах, плававший в тёплом летнем воздухе. Тереза с интересом внимала богатому набору соблазнов, которые рассыпала перед ней Венеранда, а когда та, широко улыбнувшись, закончила, ответила:
– Такую жизнь я уже вела, скрывать не буду, и вернусь к ней, если вынудят обстоятельства. Сейчас я не нуждаюсь в деньгах, но вам благодарна за предложение. Всякое может случиться…
Хорошим манерам её научил доктор, а когда её чему‑то учили, она это помнила; даже в школе учительница Мерседес хвалила её за живой ум и прилежание.
– И даже изредка? И за хорошую плату, без ежедневных обязательств, лишь удовлетворяя каприз какой‑либо важной особы? Ведь мой пансион посещают лучшие люди Аракажу!
– Я это слышала, но сейчас меня это не интересует. Извините.
Венеранда с недовольным видом покусывала ручку веера. Эта новенькая, с цыганскими чертами лица, о которой столько рассказывают пикантных историй, была бы лакомым кусочком и для беззубых сластолюбцев, и для тех, у кого мощные вставные челюсти, и деньги в кассу заведения потекли бы рекой.
– И всё же, если вдруг надумаешь, извести меня. Где меня найти, скажет любой.
– Большое спасибо. Ещё раз извините.
Уже берясь за ручку двери, Венеранда обернулась:
– А знаешь, я была знакома с капитаном. Он был моим клиентом.
Лицо Терезы помрачнело, неожиданно сумрачно стало и на улице города.
– А я никогда не знала ни одного капитана.
– А! Не знала? – засмеявшись, спросила Венеранда и ушла.

5

Да, никто не трогает сердца Терезы, никто не пробуждаст спящего в ней желания, никто не способен раздуть пламя из затаившейся искры! Другом может быть и адвокат, и поэт, и художник, и дантист, и владелец кабаре, но любовником – нет! А кто же из них удовлетворится нежной дружбой с красивой женщиной? Да, сердечные дела и понять, и объяснить трудно.
Велик мир Аракажу, где же в нём бродит тот парень‑великан? Тот смуглый кабокло, появившийся из морских волн, обветренный и загорелый, где он, что с ним? В тот памятный вечер в кабаре, когда разразился скандал и затеялась драка, она, увидев его, испытала то самое чувство. Но на рассвете, едва забрезжило утро, он исчез, растворился, а они были из одного теста и одного цвета кожи. Из окна такси Тереза видела его в тот уходящий предрассветный час, когда утро сменяет ночь; он легко шёл в сторону моря, на голове кучерявилась туча волос. Обещал вернуться.
Он один положил конец драке в кабаре, один, громко смеясь и разговаривая с присутствовавшими и отсутствовавшими, с людьми и божествами, в совершенстве владел капоэйрой. Едва полицейский выхватил револьвер, угрожая выстрелить, Флори отключил свет: в темноте ведь виновника не сыщешь, да и нет свидетелей – никто ничего не видел. Тут кабокло, ловко извернувшись, выхватил оружие, и, если бы полицейский сам не свалился и не разбил свою морду о пол, можно было бы сказать, что кабокло так же ловко, не прикладывая рук и не пуская в ход ног, помог ему сделать это. Таким его увидела и узнала Тереза, и этого для неё было достаточно, чтобы думать о нём.
Когда свет погас, потасовка разгорелась в полную силу. Многие из тех, кто наблюдал за происходящим, тут же ввязались в драку из чисто спортивного интереса, но им не удалось даже согреться, так как следом послышался крик: «Полиция!» – и все разбежались, не дожидаясь идущего подкрепления, за которым сбегал тот, что разбил себе морду. И тут Тереза почувствовала, что чьи‑то крепкие руки подняли её с пола и понесли вниз по лестнице, потом на улицу, по переулкам и закоулкам города, всё дальше и дальше от места происшествия – то было молчаливое путешествие Терезы на руках у кабокло, от которого пахло морем и солью; потом, на тихой улочке, за много кварталов от «Весёлого Парижа», он поставил её на ноги.
– Жануарио Жереба, к вашим услугам. В Баии меня знают как капитана Жеребу, но тот, кто любит меня, называет просто Жану.
Он улыбнулся, и улыбка озарила его спокойным светом.
– Я унёс вас от греха подальше, ведь полиции лучше не попадаться, ничего хорошего не будет.
– Спасибо, Жану, – сказала Тереза.
Любовь не покупается и не продастся, её не завоюешь и ножом, приставленным к груди, но и уйти от неё невозможно, когда она приходит.
Кого‑то он ей напоминал, кого‑то знакомого, но кого? Он, конечно, моряк, хозяин рыбацкой лодки, его порт – Баия, воды залива Всех Святых и реки Парагуасу, у рыночной пристани он оставил своё судёнышко «Цветок вод».
Нет, таким огромным, каким он показался ей во время драки, он не был, но ростом вышел, это так. От груди, похожей на киль судёнышка, от смеющихся глаз, от больших мозолистых рук, от всего целиком, слегка покачивающегося на каблуках, но крепко стоящего на земле, веяло спокойствием. Нет, Тереза поправляет себя, нет, не спокойствием, конечно же – он способен на неожиданные поступки и вспышки гнева, – а уверенностью в себе и надёжностью в дружбе. Боже, да на кого же он, этот человек моря, похож?
Нет, не лицом, а общим обликом он на кого‑то похож, кого‑то Терезе напоминает. Здесь, на улице, Тереза уже не та возбуждённая дракой девушка, а скромная и застенчивая. Она слушает, что рассказывает Жануарио: он вошёл в «Весёлый Париж» как раз в тот момент, когда она плюнула мерзавцу в морду и вступила с ним в драку, храбрая женщина, перед такой надо снимать шляпу.
– И совсем не храбрая… Даже трусливая, только не могу видеть, когда мужчина бьёт женщину.
– Тот, кто бьёт женщину и издевается над ребёнком, вообще не мужчина, – соглашается кабокло. – Я, правда, не видел начала драки. Что же произошло?
Здесь, в Аракажу, он оказался случайно, чтобы помочь своему другу, хозяину баркаса «Вентания», у которого заболел один матрос, а задерживать судно было нельзя никак: хозяин товара торопил, не соглашался на задержки. Вот Каэтано Гунза, кум Жануарио и капитан шхуны, и обратился к нему за помощью. Кто же, как не Жануарио, должен был выручить друга? Жануарио вышел из Баии на своём судне, переход был добрым, лёгкий ветерок, море ласковое. В Аракажу прибыли они накануне и всё время провели в порту, разгружая тюки с табаком, прибывшие из Круз‑дас‑Алмас, потом получили груз, который надо было доставить в Баию, чтобы поездка была выгодной. Всего несколько дней, недолго, ну, вроде прогулки. Но кум устал и остался на борту, а он сошёл на берег, чтобы потанцевать, танцы – его слабость. Шёл на танцы, а попал в драку, да какую!
Теперь они с Терезой брели наугад, в неизвестном направлении, не зная, который час. Ведь наткнутся же они на открытый бар, где сумеют выпить за победу и состоявшееся знакомство, так сказал Жануарио. Тереза слушала его, слушала шум прибоя, свист ветра в надутых парусах и доносившиеся откуда‑то песни. Тереза ничего не знает о море, она впервые на берегу солёных вод океана в бухте Аракажу, по другую сторону города, рядом с рослым человеком с раскачивающейся походкой – человеком моря, опалённым солнцем и обветренным ветром. Жануарио закурил трубку; в море рыбы и потерпевшие кораблекрушения люди, чёрные спруты и серебристые скаты, корабли, приходящие с другого конца света, плантации морских водорослей.
– Плантации? В море? Как это?
Он не успел ответить, они опять вышли на улицу совсем рядом с «Ватиканом», где разноцветные огни рекламы «Весёлого Парижа» притягивают парочки, ищущие приюта на ночь, а то и на полчаса. Время от времени в окнах бесчисленных каморок этого огромного дома загораются тусклые лампочки, у дверей не бросающегося в глаза входа стоит Алфредо Крыса, неопределённых лет сводник, и собирает по распоряжению домовладельца Андраде плату. Вдруг откуда‑то со стороны слышатся голос адвоката и стук его костылей.
– Да это как раз вы?! Подождите меня!
Лулу Сантос ищет Терезу, боясь, как бы она не угодила в лапы Либорио или полиции. Знаток питейных заведений в Аракажу, он тут же повёл их выпить кашасы в бар, что находится рядом. Тереза только пригубила стакан, нет, она так и не привыкла к кашасе, хотя эта была хорошего качества и даже пахла мадерой. Адвокат пил её маленькими глотками, смаковал, точно это был первоклассный ликёр, или выдержанный портвейн, или херес, а то и французский коньяк. Капитан Жереба опрокинул стакан разом.
– Хуже кашасы нет ничего, кто её пьёт, тот мало чего стоит. – И, засмеявшись, попросил налить ещё.
Лулу сообщил последние вести с поля боя: когда появилось подкрепление полицейских, они нашли в кабаре только его, поэта Сарайву и Флори – все трое самым мирным образом сидели и потягивали пиво. Либорио – король этой мрази! – представляешь себе, Тереза, ушёл, поддерживаемый той девицей, из‑за которой и заварилась вся эта каша. Увидев, что верзила схватился обеими руками за пах и зовёт врача, крича, что схлопотал по меньшей мере грыжу, эта девка, не видя в зале коммивояжёра (посетители разошлись – кто по домам, кто по отелям) и забыв о полученной пощёчине, подхватила под руку Либорио. Конечно они стоят друг друга: она привыкла его обманывать и получать по заслугам, он – пить и скандалить, и они вместе спустились по лестнице. Подонки, заключил Лулу Сантос.
Поэт было попытался соблазнить Лулу Сантоса пойти в пансион Тидиньи, неплохое местечко, где, по его мнению, можно скоротать вечер, но адвокат, озабоченный судьбой Терезы, отказался. И Сарайва, покашливая со свистом, пошёл один.
Выпив кашасы, все трое распростились. Лулу Сантос взял такси, чтобы отвезти Терезу домой, ведь этот мерзавец Либорио – первый друг‑приятель полицейских, лучше быть осторожнее. Из окна такси Тереза ещё какое‑то время видела капитана Жануарио Жеребу, шедшего к мосту, у которого стоял его баркас. Фигура цвета золотистой зари на заре и растаяла.
Сердце Терезы забилось, её охватило то же чувство робости и потери себя, что и много лет назад, когда она в магазине увидела Даниэла – ангела, сошедшего с олеографии, изображавшей Благовещение, Дана с томными глазами. Так на кого же похож кабокло? Похож не похож, но кого‑то напоминает. Слава Богу, не ангела, сошедшего с неба; с некоторых пор Тереза не доверяет мужчинам с ангельским лицом, с вкрадчивым, молящим голосом и вводящей в заблуждение красотой. В постели‑то они хороши, а вот в жизни лживы и слабы.
Оказавшись дома – с Лулу Сантосом она простилась, спасибо, друг, не позволила даже выйти из такси, ведь если бы он зашёл, то захотел бы остаться, – в комнатке с голыми стенами, на узкой железной кровати Тереза, закрыв глаза, пыталась заснуть, но вдруг вспомнила, кого напоминает ей капитан Жереба. Он напоминает ей доктора. Нет, они, конечно же, не похожи друг на друга. Один – белый, богатый, образованный, утончённый, другой – смуглый, обветренный ветрами мулат, бедный и малограмотный. И всё‑таки что‑то их роднило. Что? Уверенность в себе, весёлость, доброта. Мужская цельность.
Капитан Жереба обещал вернуться, прийти к ней, чтобы показать порт, баркас «Вентания» и море там, за городом. Где же он, почему не держит своего слова?

0

3

6

Лулу Сантос заходит к Терезе, чтобы пригласить её в кино (Сантос без ума от ковбойских фильмов), и задерживается на веранде, открытой дующему с реки ветру; старая Адриана предлагает ему манго или мунгунсу, на выбор, или то и другое, если ему угодно. Сначала манго, его любимый фрукт, а потом, когда вернётся из кино, мунгунсу. Улыбающаяся, гордая своим фруктовым садом, Адриана показывает прекрасные плоды манго: розовые, оливковые, бычье сердце, шпага.
– Разрезать?
– Я сам это сделаю, Адриана, спасибо.
Вкушая сладкий плод, Лулу сообщает последние новости:
– Ты, Тереза, – чудо природы. Только появилась в Аракажу и сразу обрела и влюблённых друзей, и ненавидящих врагов.
Старая Адриана посмеивается.
– Влюблённых? – Она искоса, улыбаясь, смотрит на адвоката. – Одного я, кажется, хорошо знаю. Но неужели кому‑то может не нравиться наша милая Тереза?
– Сегодня я разговаривал с одной женщиной, которая мне сказала, что Тереза с большим самомнением и глупа.
– Кто же это? – поинтересовалась Тереза.
– Венеранда, наша известная Венеранда – хозяйка всем знакомой в городе «мясной лавки», она говорит, что торгует только свежайшим молоденьким филе, хотя мне именно сегодня хотела всучить старое, уже припахивающее французское брюхо.
Старая Адриана, до того как открыла овощную лавку – фрукты, овощи, древесный уголь, – держала пансион в полученном ею по наследству доме, где могли найти укромное жильё не желающие огласки влюблённые, иногда друзья, но больше всего она предпочитала сдавать комнату работающей в конторе девушке или какой‑нибудь скромнице, кем‑либо опекаемой, в общем‑то только ради того, чтобы иметь живую душу рядом. С тех самых времён она таит злобу на Венеранду, держащуюся высокомерно, ото всех отворачивающуюся, разговаривавшую разве что через плечо.
– Эта не знает, что болтает, ей ведь Терезу заполучить нужно. Я тебе, девочка, советую быть с ней осторожней, она ведь скрытная.
– Я ей ничего плохого не сделала, – удивляется Тереза. – Она меня к себе позвала, я не захотела. Вот и всё.
Старая любопытная Адриана не отстаёт:
– Кто же ещё невзлюбил Терезу? Ну, говорите.
– Для начала – Либорио Невес. Он в ярости, его бы воля, Тереза бы уже была в тюрьме, но пока ничего не предпринял из страха; жизнь его столь грязна, что никакая полиция не отважится, взяв его под защиту, связаться с такими, как я. Особенно сейчас, когда я готов выступать в суде против него.
– Сеу Либорио! – Старая Адриана произнесла это имя со страхом и уважением. – Он кое‑что…
– Дерьмо он, – сказал адвокат, – видели бы вы, чем он поплатился. На земле нет хуже этого типа, этого сукина сына, канальи, подлеца. Меня злит то, что, выступая против него в суде, я дважды проиграл. И возможно, проиграю в третий раз.
– Вы, Лулу, проиграли? – удивилась старая Адриана. – А говорят, что вы не проигрываете.
– Так не в суде, а в гражданском разбирательстве… Развратник умеет уходить от суда. Но как‑нибудь я его прищучу.
– А что он сделал? – поинтересовалась Тереза.
– А ты не знаешь? Как‑нибудь я расскажу тебе, но только не сейчас, когда пора идти в кино. Завтра или послезавтра я тебе расскажу, кто такой Либорио Невес, первый мошенник в Аракажу, пиявка на теле бедняков. – Он взял костыли, чтобы подняться. – Милая Адриана, спасибо за манго, ваши лучшие в Сержипе.
Со стороны порта с острова Кокейрос подул ветер, смягчая душный влажный вечер. Спокойствие, тишина, небо в звёздах – самое время слушать истории. Зачем в такую жару томиться в кино? Да и вдруг придёт Жануарио?
– Нет, Лулу, давай пойдём в кино в другой раз. Лучше посидеть здесь, на воздухе, слушая твои рассказы, чем умирать от жары в кино.
– Как принцесса прикажет. Хорошо, в кино пойдём завтра, а сейчас я расскажу, кто такой Либорио. Но заткни нос, так как это тип вонючий.
Лулу Сантос отставляет костыли, закуривает сигару – на сигары он не тратился, он получал их в подарок из Эстансии, с фабрики «Валкирия», от друга Раймундо Соузы. Кроме сигар, Лулу получал в подарок и многое другое: еду, напитки, прочее; брал в кредит, забывал платить, да, если бы не это, смог бы прожить он, адвокат бедных?! Но случалось, что он отвергал гонорар и платил сам. Затянувшись сигарой, Лулу начинает представлять жизненные портреты Либорио Невеса.
– Окунёмся в дерьмо, девочка… – И он заговорил, точно находился на трибуне в суде, в роли защитника и обвинителя одновременно. Он возвышал голос, закрывал глаза, сжимал кулаки, то заходился в гневе, то сменял гнев на милость, пуская в ход народные словечки и выражения.
В конце концов Лулу рассказал, как Либорио стал банкомётом в «Звериной лотерее», но, чтобы быть банкомётом, прежде всего надо быть честным, ведь игра держится исключительно на доверии к банкомёту, если тот не честен, ему не место за игорным столом. Так вот, Либорио был не честен по натуре и при первом же случае не заплатил выигрыша. Несколько игроков, не согласных с бесчестным поступком банкомёта, организовались под предводительством футболиста Ослиная Нога, славившегося мощным ударом по мячу, против этого мерзавца Либорио. Имейте в виду, что сам Ослиная Нога не играл в «Звериную лотерею» никогда и лично ни в чём заинтересован не был. Он защищал интересы тёти Милу, своей соседки по улице, семидесятилетней старухи, которая каждый Божий день рисковала десяткой, сотней, тысячей, делая ставку на одного зверя в течение нескольких месяцев. И однажды уже была у цели, если бы вдруг не сменила банкомёта, возможно, её взял хитростью молодой Либорио. Она делала ставку на собаку: десятка – 20, сотня – 920, тысяча – 7920, да и не она одна, многие в этот день играли на собаку, потому что накануне произошёл известный случай: недалеко от Аталайи тонул мальчишка, и его спасла собака. Об этом случае растрезвонили газеты и радио. И всё очень удачно: ставя на собаку, тётя Милу выиграла, но тут Либорио смылся. Выигравшая большую сумму денег старушенция пришла в негодование, узнав об исчезновении банкомёта; сгорбленная, опираясь на палку, она взывала к Богу и людям: ей хотелось получить выигранные денежки. Ослиная Нога – парень дикий, но добрый – принял беду старухи близко к сердцу и во главе прочих, понёсших ущерб, занялся поисками банкомёта и нашёл его.
Получить выигрыш было непросто, пришлось и вступить в спор, и даже пригрозить. Поначалу Либорио попытался всё свалить на якобы имеющихся компаньонов, которые сбежали, но после того как Ослиная Нога вдарил по нему как следует, выигрыш старухе он обещал выдать через сорок восемь часов. Велика же доверчивость людей, и даже футболистов, у которых «вместо ноги – пушка», как писали спортивные журналисты по поводу Ослиной Ноги. Кроме игры в футбол, Ослиная Нога не имел ничего, но его игра в футбол была необычной: не было вратаря, который был бы способен поймать посланный им мяч. Мяч летел точно пушечное ядро. Ослиная Нога разминал свои ноги на спортивных тренировках, улицах, в пивных барах, у бильярда, вернее сказать, бездельничая.
Прошло сорок восемь часов, но Либорио не появлялся. Ослиная Нога пошёл в город. Аракажу и его окрестности он знал как свои пять пальцев. И нашёл вора в одном из домов неподалёку от солеварни, где тот решил спрятаться. Либорио играл в триктрак с сирийцем – хозяином дома, когда без стука в дверь и разрешения войти в дом в сопровождении четырёх заинтересованных появился Ослиная Нога. Сириец, вскочив на ноги, выхватил нож, но ножа его тут же лишили и навесили оплеух обоим, конечно, Либорио, как и следовало, больше.
Четверо, пришедшие с Ослиной Ногой, удовлетворились тем, что отдубасили Либорио, и, поняв, что тот жулик, ушли. Либорио тоже счёл вопрос исчерпанным, и с лихвой, ведь он получил оплеухи в обмен на долг. Но кто такое сказал? Ослиная Нога, не в пример другим, был свободен во времени и, представляя интересы старухи, вовсе не собирался отступаться от обманщика банкомёта. То, что Либорио получил по заслугам, хорошо, но он должен и заплатить. Чуть больше половины он заплатил тут же, сказав, что остальное заплатит завтра. Старуха от остального отказываться не собиралась, чувствуя себя оскорблённой: где это видано, чтобы банкомёт отказывался платить? Она требовала денег, и как можно скорее.
Либорио снова исчез, и снова Ослиная Нога бросился на его поиски. И вот неделю спустя совершенно случайно встретил его прямо на Центральной улице, или, как говорят, в сердце города. Как ни в чём не бывало тот спокойно что‑то говорил на ухо какому‑то прохожему – из мошенников – и тут лицом к лицу оказался с Ослиной Ногой; потеряв самообладание и понимая, что попался, он как миленький заплатил всё тёте Милу. Старуха получила всё, до последнего реала, а Ослиная Нога, царствие ему небесное, вскоре же умер, разбившись на грузовике, в котором ездил в Пенедо за деньгами для дружеской спортивной встречи. Грузовик перевернулся на дороге, умерли трое, среди них Ослиная Нога, и с тех пор в футбольных командах Сержипе никогда не было игрока с таким мощным ударом, а на улицах Аракажу – бродяги с таким добрым сердцем.
Этот скандал с банком «Звериной лотереи» был дебютом Либорио в мире коммерции. Позже он участвовал во многих надувательствах, совершённых за последние двадцать лет. Дважды Лулу Сантос представлял перед судьями, одетыми в судейские мантии, клиентов, которых обобрал Либорио. Один из случаев был связан с фальшивыми драгоценностями. Довольно долго Либорио продавал бриллианты, рубины, изумруды. Подлинной, как правило, была одна среди пятидесяти подделок и копий. За отсутствием проб на драгоценностях Лулу проиграл процесс. Либорио разбогател, стал важным в кругу себе подобных, завёл дружбу с полицией, подкармливая агентов как тайной полиции, так и явной, обирал бедных людей. Основными статьями его дохода были: биржевая спекуляция, ссуживание денег под баснословные проценты, получение в оплату непогашенных долгов того, чем богат должник. Кроме биржи, Либорио подвизался в делах торговых. Поговаривали, что он компаньон сеу Андраде, хозяина «Ватикана», по сдаче внаём комнат проституткам на ночь или на час; в середине месяца он по дешёвке скупал жалованье государственных служащих, находящихся в денежном затруднении. Вот по одному из таких случаев Лулу Сантос и выступил второй раз в защиту очередного бедняги, попавшего в лапы мерзавца, и второй раз проиграл процесс.
Финансист игорных притонов, мошенничества с игральными костями, краплёными картами, испорченными рулетками, Либорио скупил за сущий пустяк – три месячных оклада – служащего префектуры, хорошего человека, но закореневшего игрока, от которого получил доверенность на получение его жалованья. Страстно желая иметь необходимую сумму для игры в рулетку, не задумывающийся о последствиях игрок, вместо того чтобы собственной рукой написать доверенность, подписал чистый лист бумаги, на который позже машинистка впечатала не три месячных оклада, а шесть. Доказать же мошенничество, когда на доверенности стоит подпись доверителя, очень трудно. Так что все попытки адвоката уверить, что Либорио купил доверенность за несколько фишек рулетки, запросив за это три жалких месячных оклада служащего, не увенчались успехом. Чего стоит жалкая жертва, простой служащий, добрый человек, хороший муж, страстно любящий своих пятерых детей отец – всему виной порок игрока! – и Либорио, известный жулик, по которому уже не в первый раз плакала скамья подсудимых, вышел сухим из воды.
Лулу Сантос, рассказывая, приходил в ярость: и этот Либорио прикидывается униженным и преследуемым – а‑а! – с каким бы удовольствием Лулу презрел уважение к судье и судебному заседанию и бросил бы свои костыли в этого каналью! Тереза даже не может себе представить, какое удовольствие она доставила адвокату, плюнув в морду этому рогоносцу, этому сукину сыну. Рогоносцу, привыкшему к публичным скандалам, привыкшему бить женщину и только женщину, ведь встретиться лицом к лицу со многими смельчаками мужчинами он боится. Исподтишка, да, он готов сделать гадость, пустить в ход свои связи с полицией, делая их жизнь невыносимой. Настоящий сукин сын!
Ещё худший случай рассказывает Лулу позже, случай, который будет разбираться совсем скоро, на следующей неделе. Печальный сюжет, ещё один проигранный процесс, это ясно.
– Я расскажу вам, на что ещё способен этот сукин сын. – Он произнёс эти слова по слогам, ведь с его уст очень часто они срывались, но с любовью и нежностью, однако Либорио был су‑ки‑ным сы‑ном, именно так!
В одной небольшой усадьбе с манговыми деревьями, деревьями кажаейрос, жакейрас, кажазейрас и прочими живёт и работает Жоана дас Фольяс, или Жоана Франса, преклонных лет Негритянка, вдова одного португальца. Португалец Мануэл Франса, старый знакомый Лулу Сантоса, начал в Аракажу культивировать салат‑латук, большие помидоры, капусту, лук и другие южные овощи наряду с фруктовыми деревьями, а также тыквой, сладким картофелем, и всё это на своём клочке земли, но земли прекрасной. Очень удачная, плодородная земля для не слишком большого, но процветающего хозяйства. С раннего утра на обработке земли трудились он и чёрная дас Фольяс; вначале они сожительствовали, потом, когда их единственный сын заявил о себе, постучав под сердцем, они повенчались в церкви и зарегистрировались в мэрии. Сын вырос, отец заболел; не дождавшись смерти отца, сын, прихватив с собой сбережения родителей, исчез из дому. Честный португа не перенёс этого; Жоана унаследовала землю и кое‑какие деньги: им был должен кум Антонио Миньото, но главным её наследством была она сама – сильная негритянка, старомодная, жадная до работы, всё время думающая о сыне. И она наняла помощника для работы на огороде и для продажи овощей клиентам.
– Подождите, Лулу, я сейчас, – просит старая Адриана, – только принесу мунгунсу.
– Надо же! – восклицает Тереза. – Ну и тип этот Либорио, хуже не бывает.
– Дослушай до конца и поймёшь, какой плохой я.
Из порта подул ветер, Лулу Сантос говорит о португальце Мануэле Франса, его жене Жоане дас Фольяс и их блудном сыне, а Тереза думает о Жануарио Жеребе: и где это он бродит? Пообещал появиться, показать ей баркас, погулять по песчаной отмели, откуда виден открытый океан и тянутся во все стороны песчаные дюны. Почему же, жестокий, не приходит?
На глубоких тарелках – мунгунса, кукуруза с кокосом, посыпанная корицей и гвоздикой. Адвокат на какое‑то мгновение забывает свою блестящую обвинительную речь против Либорио Невеса. А‑а, если бы это был трибунал!
– Божественная, божественная мунгунса, Адриана. Если бы он был в суде…
Господа судьи, шесть месяцев назад безутешная вдова, и не только вдова, но мать, осиротевшая после потери сына где‑то на юге страны, получила от последнего вначале, письмо, а потом телеграмму; что касается мужа, то она знает, что он нашёл покой в самом высшем кругу рая, известие чёткое и утешительное, поступившее от доктора Мигелиньо, своего человека по ту сторону жизни, который посещает Кружок Душевного Покоя и Гармонии, где используются поразительные методы лечения. Так что с мужем всё в порядке. А вот с сыном… Какое‑то время он находился в Рио и, совершив глупость, попал в затруднительное положение: задолжал деньги; находясь под постоянной угрозой угодить в тюрьму, если в ближайшее время не вернёт несколько тысяч рейсов, он написал матери, и, надо сказать, очень жестоко, что она должна прислать ему денег, иначе он сведёт счёты с жизнью, выстрелив себе в грудь. Конечно, жалкий шантажист не выстрелил бы в себя, но каково было бедной матери, безграмотной, страдающей за единственного и обожаемого сына, она просто с ума сходила: где она могла найти восемь тысяч, о которых он её просил? Сосед, что оказал ей услугу и прочёл сначала письмо, а потом и телеграмму, посоветовал ей обратиться к Либорио, дал его адрес, и вдова попала в лапы биржевого спекулянта, который дал ей в долг эти восемь тысяч, за которые она должна была вернуть шесть месяцев спустя пятнадцать, – обратите внимание, господа судьи и господа присяжные, на невиданно высокие проценты! Либорио собственноручно подготовил бумагу: если Жоана к указанному сроку не возвратит положенную сумму, она теряет землю, цена которой по меньшей мере сто тысяч, а может, и больше. Господа судьи!
Вдова по просьбе Либорио подписала, вернее, за неё подписал Жоэл Рейс, слуга Либорио, она ведь не умеет ни читать, ни писать даже собственное имя. Двое подручных этого порочного человека были свидетелями. Жоана взяла взаймы спокойно: кум Антонио Миньото – человек слова, он должен ей вернуть десять тысяч через четыре месяца. Пять оставшихся она хотела сэкономить за шесть месяцев, так она сохранила постоянных покупателей со времён, когда хозяином был муж.
Всё так, как рассчитывала Жоана, и произошло: кум заплатил долг в назначенный срок, сама она сэкономила пять тысяч за шесть месяцев и отправилась к Либорио вернуть долг. И знаете, что он ей сказал? Подумайте только, Тереза, подумайте, господа присяжные заседатели!
– Что же?
– Что она ему должна восемьдесят тысяч вместо восьми.
– Но почему же?
– Да потому, что документ составлял он сам и написал сумму не словом, а цифрами. Но, как только Жоана вышла, он подставил ещё один ноль той же ручкой, теми же чернилами и почти в тот же час. Ну скажите, ну скажите вы мне, где бедной старухе взять восемьдесят тысяч крузейро? Где, господа судьи? Либорио требует от право судия, чтобы усадьба Жоаны пошла с молотка, нет сомнения, что именно он купит её за четыре винтена.
Ну, Тереза уже подумала, что станется с этой женщиной, которая проработала всю свою жизнь на этой земле и вдруг будет выброшена с неё и пойдёт по миру с протянутой рукой? Да? Я буду биться, буду кричать, взывать к справедливости, что ещё? Если бы суд был народным, всё было бы по‑другому. Но здесь судья гражданский, и, хотя он хороший человек и хорошо знает, кто такой Либорио, и уверен, что тот подделал документ, что он может сделать, чтобы вдова выиграла? Начать процесс по поводу подделки документа? Но как, как это сделать, когда на бумаге стоят подписи свидетелей, да и никто не может доказать, что ноль был подставлен позже! Он перевёл дух, от возмущения лицо его раскраснелось, он даже похорошел.
– Все знают, что это ещё одна подлость Либорио, но ничего поделать не могут, он завладеет землёй Мануэла Франса, чёрная Жоана будет жить, прося подаяния, а её презренный сын – вот уж сукин сын, никак иначе не назовёшь – пустит‑таки себе пулю в грудь, что же ему останется делать.
Воцарилось молчание, точно уже кто‑то умер, никто не произносил ни слова. Тереза смотрела куда‑то в пространство, но она не думала сейчас ни о Жануарио Жеребе, или Жану, как его называл тот, кто любит, ни о песчаном пляже. Она думала о Жоане дас Фольяс, доне Жоане Франса, которая, согнувшись в три погибели, трудилась на своей земле вначале вместе со своим мужем‑португальцем, потом одна, сажая, собирая урожай своими собственными руками, и о её сыне, что в Рио, где он прокутил деньги и стал их требовать с матери, угрожая застрелиться. Если у Жоаны отберут землю и Либорио выиграет процесс, что она будет делать, чем будет жить, на что питаться, на чём экономить, чтобы посылать деньги сыну?
Старая Адриана собирает пустые тарелки и идёт на кухню.
– А скажи мне, Лулу… – возвращается к разговору Тереза.
– Что?
– Если бы дона Жоана умела читать и ставить своё имя, был бы такой документ действителен?
– Если бы она умела читать и подписываться, ну и что? Но она же не умеет, и всё тут; она никогда не ходила в школу, и её родители тоже, они были неграмотными.
– Но если бы умела, действителен ли был такой документ?
– Естественно, если бы она умела подписываться, документ был бы поддельным. К несчастью, она не умеет.
– Ты уверен? Думаешь, что он не может быть признан поддельным? Почему ты так думаешь? Ведь прежде всего дона Жоана должна попробовать написать своё имя. Ну?
– Не понимаю, что значит попробовать написать своё имя?
Лулу задумывается и вдруг понимает:
– Документ поддельный? Написать имя? Я, кажется, начинаю понимать! Дона Жоана умеет читать и подписываться, она приходит к судье и говорит: эта бумага фальшивая, я могу подписаться. Короче, не это ли самое ты сказала? Ей нужно только суметь поставить подпись. И кто же научит Жоану дас Фольяс подписываться меньше чем за неделю? Для этого же необходим человек, способный на такое, и такой, которому можно довериться.
– Да такой человек прямо перед твоими глазами – это я! На какой день назначено судебное разбирательство?
И тут Лулу Сантос расхохотался, он хохотал как сумасшедший, на его смех даже прибежала испуганная Адриана:
– Что это с вами, Лулу?
Наконец адвокат пришёл в себя.
– Хотел бы я видеть рожу Либорио дас Невеса, когда Жоана распишется в присутствии судьи. Тереза, мудрейшая, да я тебе присваиваю степень доктора honoris causa! И ухожу домой, чтобы обдумать всё это, ты метишь в самое яблочко. До завтра, моя милая Адриана, мунгунса у вас дивная. Как верно говорит народ: кто ворует – тот вор… Я жажду увидеть этот горшок с дерьмом в тот самый миг, когда Жоана… Я получу самое большое удовлетворение в моей жизни.
Тереза, сидя на террасе, забывает о Лулу Сантосе, Жоане дас Фольяс и Либорио дас Невесе. Где же бродит обманщик? Ведь обещал же прийти тот, что с глиняной трубкой, загорелый, обветренный, с широкой грудью и большими руками, что выносили её из кабаре. Не пришёл, почему?

7

В уснувшем городе, в опустевшем порту, одинокая, печальная и страдающая от задетого самолюбия, Тереза Батиста, поджидая Жануарио Жеребу, думает: почему он не пришёл, может, занят или заболел? Но что стоило предупредить, послать кого‑нибудь с запиской? Обещал прийти за ней к вечеру, чтобы вместе поужинать на баркасе мокекой по‑баиянски – «Поджарить на растительном масле я умею!» – потом они отправились бы к морю полюбоваться волнами и послушать шум прибоя, там, за гаванью, оно открытое, не то что этот рукав реки. Река‑то Катингиба красивая, ничего не скажешь, у города спокойная, она огибает остров Кокосовых пальм, в ней всегда стоят на якоре большие парусники и небольшие грузовые суда; но море – сама увидишь – совсем другое, никакого сравнения – ах! Море – это дорога без конца и края, в нём сокрыты бури, шторма и нежность набегающего на песок пенного прибоя. И не пришёл, почему? Он не имел никакого основания думать о ней как‑то не так, ведь она не навязывалась.
В предыдущие дни капитан Жануарио, очень занятый разгрузкой баркаса и его мытьём для приёма нового груза – мешков с сахаром, – всё же находил время, чтобы увидеть Терезу, посидеть с ней на Императорском мосту, рассказывая истории о парусниках и встречных ветрах, о бурях и кораблекрушениях, о всяких случаях в порту на кандомбле, что происходят с моряками и капоэйристами, Матерями Святого и ориша. Рассказывал ей о праздниках, там праздник целый год: первого января – праздник покровителя мореплавателей, в этот день в добрый путь парусники сопровождают лодку с навесом туда и обратно, а потом самба и угощение на весь день и ночь, праздник Бонфина – от воскресенья до воскресенья во вторую неделю января с процессией, с мытьём в четверг; мулы, ослы, лошади украшены цветами, баиянки с глиняными кувшинами и горшками, наполненными водой, которые держат на головах или плечах, воды Ошала, моющие Церковь Господа нашего Бонфинского, один чёрный – африканский, другой белый – европейский, двое разных святых в одном подлинном баиянском; праздник Рибейры, предшествующий Карнавалу; праздник Иеманжи на Рио‑Вермельо – второго февраля, подарки Матери вод, которые приносят в огромных соломенных корзинах, – духи, гребни, мыло, перстни, колье, море цветов и записок с просьбами: тихого, спокойного моря, обилия рыбы, здоровья, радости и любви. И это с раннего утра до вечернего отлива, когда парусники выходят в открытое море на процессию Жанаины, впереди парусник капитана Флориано, который везёт главный подарок рыбаков. На середине моря их поджидает Царица, одетая в прозрачно голубые раковины, в руках абебе: odoia, Иеманжа, odoia!
Рассказывал он и о Баии, каков этот город, родившийся у моря и взобравшийся на гору, изрезанную склонами. А рынок? Агуадос‑Менинос? Откос, пристань в порту, школа капоэйры, где по воскресеньям он занимался с местре Траирой, Кошкой и Арнолом, потом террейро Богуна, где был конфирмирован огун для Янсан – по его убеждению, Тереза должна быть, дочерью Янсан, потому как обе они отважны и их не покидает присутствие духа. Хотя Янсан – женщина, она божество мужественное, бок о бок со своим супругом Шанго она бряцает оружием, не боится ни эгунов, ни мертвецов, всё время поджидая их, воинственно возглашает: «Eparei!»
Накануне, когда они сидели на Императорском мосту, Жануарио Жереба потрогал пальцем пораненную губу Терезы и удостоверился, что шрама от кулака Либорир уже не осталось, вот только зуб ещё не вставлен. Жануарио всего лишь дотронулся до её губы, но этого прикосновения было достаточно, чтобы Тереза вся напряглась.

Однако Жануарио вместо того, чтобы жаркими поцелуями поточнее удостовериться, в порядке ли губа Терезы, отдёрнул руку, словно обжёг её о влажный рот Терезы. Он принёс ей рио‑де‑жанейровский журнал с фоторепортажем о Баии: на распашной цветной фотографии видны были Рыночный Откос и совсем близко от него стоящий под голубым парусом на якоре парусник «Цветок вод», на корме, чиня штаны, возвышался голый по пояс Жануарио Жереба, для Терезы – Жану: «Кто меня любит, зовёт Жану».
Тереза спускается по Передней улице, ища глазами знакомую фигуру великана, идущего вразвалку, с дымящейся во рту глиняной трубкой. Неподалёку от «Ватикана», у старого деревянного моста, она видит контуры баркаса «Вентания», огни погашены, никакого движения на палубе, если кто‑то и есть, то спит, а Тереза не решается приблизиться. Но где же Жереба, где же великан моря, куда улетел, в какой дальний полёт отправился урубу‑царь? На втором этаже «Ватикана» горят разноцветные лампочки: красные, жёлтые, зелёные, голубые, – зазывают золотую молодёжь Аракажу и её гостей потанцевать в «Весёлом Париже». Может, Жануарио там, в зале для танцев, кружит в вихре какую‑нибудь красотку, а может, и портовую девку; танцы – его слабость, ведь и в тот вечер он пришёл в кабаре, чтобы потанцевать. Но кто даст силы Терезе распахнуть дверь, взбежать по лестнице, пройти через зал, где танцуют, и, подражая Либорио дас Невесу, встать, уперев руки в бока, перед Жану, который прижимает к себе партнёршу, и нагло, развязно сказать: это так‑то, сеньор, вы пришли за мной, как обещали?
Флори запретил Терезе появляться в кабаре до дебюта: импресарио хотел, чтобы образ, который все обсуждали после той шумной драки в «Весёлом Париже», не исчез из памяти желающих её увидеть, ведь если она будет посещать кабаре каждый вечер и танцевать с кем попало и беседовать, то для завсегдатаев кабаре она уже не будет той фурией, что в бешенстве кинулась к Либорио, чтобы плюнуть ему в рожу и тем самым бросить вызов всем присутствующим. Её должны увидеть в день представления как Королеву самбы, в широкой юбке с оборками, кофте и тюрбане. Только распухшей губы и выбитого зуба никто не увидит. Что касается зуба, то умудрённый опытом Флори себя спрашивал, когда же доктор Жамил Нажар закончит свой шедевр, ведь ещё ни одному хирургу‑дантисту‑протезисту не требовалось столько времени, чтобы вставить один‑единственный золотой зуб. У крепкого весёлого мулата Калисто Гроссо, лидера портовых грузчиков, помешанного на золотых зубах – у него их семь во рту, четыре вверху и три внизу, и самый красивый вверху посередине, – все вставлены доктором Нажаром, и мгновенно. За один раз он вставил три, три крупных зуба, и, надо сказать, все три даже не потребовали половины уже затраченного времени на один маленький золотой зуб Терезы.
Однако не запрет Флори и не отсутствие зуба удерживали Терезу у дверей «Весёлого Парижа», а то, что у неё не было ни малейшего права лишать капитана парусника удовольствия потанцевать, пофлиртовать, провести ночь с какой‑нибудь шлюхой, даже если бы это было так. До сегодняшнего дня Тереза не имела на него прав даже как влюблённая: они обменивались быстрыми взгляда ми, но, как только Тереза устремляла на него долгий взгляд, он тут же отводил глаза. Правда, она звала его Жану, говоря тем самым, что относится к нему с любовью, а он называл её разными ласковыми именами: Тета, моя святая, малышка, – на чём и кончалась их нежность. Тереза выжидала, как и полагается женщине, с достоинством, ведь первый намёк, первое ласковое слово должны исходить от него. Рядом с Терезой он казался счастливым, был весел, улыбался, много говорил, но ничего больше, словно был наложен запрет на теплоту в голосе, слово любви, ласковый жест, – что‑то останавливало Жануарио Жеребу.

И наконец, он не сдержал своего слова, не пришёл, заставив её ждать с семи вечера. Потом появился Лулу Сантос, приглашая её в кино, но они решили остаться дома; адвокат рассказывал ей о тёмных делишках Либорцо, обирающего старых людей, удивительно мерзкий тип этот Либорио; после девяти Лулу Сантос распрощался с Терезой, чрезвычайно довольный, что она подсказала ему возможность разоблачить мерзавца на ближайшем судебном заседании. Пожелав Адриане спокойной ночи, Тереза попыталась уснуть, но не смогла. Достала чёрную шаль с красными розами – последний подарок доктора Эмилиано, – накинула на голову и плечи и пошла в порт.
Но Жануарио, этого великана, нигде не было. Ей ничего не оставалось, как вернуться домой, постараться забыть его, потушить пылающий в груди жар, пока ещё это возможно. Безрассудное сердце! Именно тогда, когда она находится в мире с самой собой, спокойная и ни на что не обращающая внимания, желающая наладить жизнь, оно, непокорное, вспыхивает любовью. Полюбить легко, любовь приходит, когда ты меньше всего её ожидаешь; взгляд, слово, жест – и огонь занялся, обжигает грудь и губы, трудно погасить его, тоска раздувает его; любовь не заноза, её не вынешь из тела, не опухоль – не удалишь, это – болезнь неизлечимая и упорная, убивающая изнутри. Закутанная в испанскую шаль, Тереза идёт в сторону дома. Она не плачет, не привыкла; глаза сухи и горят как угли.
Кто‑то торопливо идёт за ней следом, Тереза думает, что это мужчина, ищущий женщину, которая пойдёт с ним в «Ватикан» через дверь Алфредо Крысы.
– Эй, Дона, подождите, я хочу с вами поговорить. Пожалуйста, подождите.
Поначалу Тереза ускоряет шаг, но покачивающаяся походка и тревога в голосе останавливают её. По озабоченному выражению лица и дурманящему запаху, такому же, что исходил от Жануарио – запаху моря, Тереза ничего не знает о море, кроме того, что слышала из улыбающихся уст Жануарио, – и такой же дублённой морскими ветрами коже чувствует, ещё не заговорив с ним, какое‑то стеснение в груди: что‑то случилось нехорошее.
– Добрый вечер, синья дона. Я капитан Гунза, друг Жануарио, он прибыл в Аракажу на моём баркасе, чтобы помочь мне в одном деле.
– Он заболел? Он назначил мне свидание, но не пришёл, я хотела бы узнать о нём.
– Он арестован.
Они пошли рядом, и Каэтано Гунза, владелец баркаса «Вентания», рассказал то, что удалось узнать ему. Жануарио купил рыбы, масла дэндэ, лимонов, перца горького и душистого, травки коэнтро и всего прочего; искусный повар, в этот день он особенно старался, готовя мокеку; Каэтано это понял, когда, дожидаясь Жануарио и Терезу, уже около девяти отведал блюдо; кум и Тереза не появлялись, а он был голоден как волк. Жануарио ведь отправился за Терезой, сказав, что через полчаса вернётся, но не вернулся. Поначалу он не волновался, решил, что кум с девушкой пошли пройтись или зашли на танцплощадку, ведь Жануарио любил размять ноги. В девять, как сказал Каэтано, он положил себе мокеки в тарелку, поел, но уже без аппетита, потому что забеспокоился; отставив тарелку, он пошёл искать кума, однако узнать, где Жануарио, ему удалось довольно далеко от пристани, у одной пивной. Парни из пивной рассказали ему, что полиция схватила одного очень опасного, как утверждал шпик, налётчика. Для того чтобы его схватить, понадобилось более десяти агентов полиции и полицейских, так как он действительно оказался опасным, видно, капоэйрист, он уложил четырёх полицейских. Здоровенный детина, похоже, моряк. Сомнений не оставалось, это был Жану. Как видно, полицейские ищейки не забыли о той драке в «Весёлом Париже».
– Я уже везде был: и в главном полицейском управлении, и в двух участках, – никто ничего о нём не знает.

Ах, Жану, а я уже хотела забыть тебя, потушить бушующий огонь в груди! Никогда я тебя не забуду, даже когда «Вентания» покинет бухту и выйдет в море и ты будешь стоять у руля или под парусом, никогда. Если ты не возьмёшь меня за руку, то я сама возьму твою большую руку, что так нежно дотронулась до моей губы. Если ты не поцелуешь меня, то я сама прильну к твоим горячим устам, к твоей просоленной морской груди, даже если ты меня и не любишь…

8

Около двух ночи на корме баркаса мокеку всё‑таки отведали, объедение, и только; Лулу Сантос обсосал все косточки, отдав предпочтение рыбьей голове – самой вкусной, по его мнению.
– Вот почему, сеньор, у вас много серого вещества в голове, – заметил капитан Гунза, отдающий должное науке. – Ведь кто питается рыбой, умнеет – это дело известное и доказанное.
За короткое пребывание адвоката на баркасе владелец «Вентании» стал горячим его почитателем. Тереза с Гунзой поехали за Лулу Сантосом, чтобы поднять с постели. Он жил на холме Санто‑Антонио, в скромном домике с садом.
– А я знаю дом сеньора Лулу, – похвастался шофёр такси, хотя и хвастаться‑то было нечем: весь Аракажу знал, где живёт народный защитник.
На сигналы таксиста и хлопки в ладоши капитана Гунзы ответил усталый, покорный женский голос, а как только сказали, несмотря на поздний час, что дело срочное, надо освобождать из тюрьмы одного человека, голос стал сердечным:
– Сейчас, сейчас идёт.
И действительно, Лулу тут же высунулся из окна.
– Кто это? Что хотите?
– Это я, доктор Лулу, я – Тереза Батиста. – Она назвала его доктором из уважения к супруге, чья фигура маячила за адвокатом. – Извините за беспокойство, но я здесь с капитаном баркаса «Вентания», его товарищ… – Как же ему объяснить, что речь идёт о том парне, что так решительно вступил в драку в кабаре? – Думаю, вы знаете…
– Это тот, что дал жару ищейкам полиции и полицейским, в ту ночь в «Весёлом Париже»?
Тереза почувствовала себя неловко, а Лулу явно был доволен, говоря о кабаре.
– Да, это он, сеньор.
– Подождите, я сейчас выйду.
Несколько минут спустя Лулу Сантос уже был с ними на улице. Через сад видна была фигура женщины, закрывающей дверь, кротко она советовала Лулу: «Дождь моросит, будь осторожен». Сев в машину, Лулу сказал шофёру:
– Трогай, Тиан.
Тереза стала рассказывать, что произошло.
Каэтано был немногословен:
– Я ведь говорил Жануарио: остерегайся, кум, ищеек, это хуже змей, всё делают исподтишка. Но он же не обращает внимания, он ведь всё в открытую…
Лулу позёвывает, он ещё не стряхнул сон.
– Нет смысла объезжать полицейские участки. Лучше сразу ехать к доктору Мануэлу Рибейро, начальнику полиции. Он мой друг и хороший человек.
И тут же нарисовал его портрет: знаток права, человек начитанный, широко образованный и не из трусливых, от него не отвертишься, он несправедливости не выносит, как и необоснованных преследований, – конечно, если это не политические противники, но и в этих случаях не преследует ничего личного, а только исполняет свой долг чиновника, отвечающего за общественный порядок, это его административная обязанность. А сын его – расцветающий талант.
Несмотря на поздний час, в приёмной начальника полиции горит свет, видны фигуры. Солдат военной полиции, как видно, тоскующий по тем временам, когда он был кангасейро, охраняет вход, стоя в непринуждённой позе, чуть прислонившись к стене. Но едва машина, резко затормозив, останавливается, тут же, как по команде «смирно», выпрямляется и кладёт руку на револьвер. И только узнав Лулу Сантоса, расслабляется и, приняв прежнюю позу, с улыбкой говорит:
– Это вы, доктор Лулу? Хотите поговорить с начальником? Входите.
Тереза с капитаном Гунзой остаются в машине; шофёр из чувства солидарности успокаивает их:
– Не беспокойтесь, дона, доктор Лулу освободит вашего мужа.
Тереза тихо засмеялась, ничего не ответив. А шофёр продолжает рассказывать о Лулу. Он хороший человек, всё бросает, чтобы помочь тому, кто в его помощи нуждается, а какой умный! А когда он выступает в суде как защитник, нет такого общественного обвинителя, который мог бы противостоять ему, нет ни в Сержипе, ни в соседних штатах, а он уже выступал и в Алагоасе, и в Баии, и не только в провинциях, но и в столицах штатов. Любитель судебных разбирательств, шофёр описывает во всех подробностях суд над кангасейро Маозиньей, одним из последних бродивших с винтовкой и патронами по сертану, куда приехал из Алагоаса, имея на счету много убитых, и совершил здесь, в Сержипе, ещё несколько преступлений; так вот, судья поручил Лулу Сантосу защищать его в общественном порядке, бесплатно, так как у преступника гроша ломаного не было. Эх, кто на этом суде не был до конца – сорок семь часов вопросов и ответов, – тот не знает, что такое умный адвокат. Ведь как он начал, у, хитрец! Начал он с того, что указал пальцем на судью, потом на обвинителя, потом на одного за другим присяжных заседателей, потом на себя и воскликнул: «Кто совершил эти убийства, которые обвинитель приписывает Маозиньи, как не сеньор судья, не обвинитель, не присяжные заседатели, не я сам, да, да, это совершило наше с вами общество!» В жизни не слышал такой красивой защиты, да меня и сейчас мороз по коже пробирает, когда я вспоминаю. Представляете, что я тогда чувствовал?…
Наконец Лулу Сантос, потягивая сигару «Святой Феликс», которой угостил его начальник полиции, появляется в дверях; сопровождая его, блюститель порядка громко смеётся над какой‑то рассказанной Лулу шуткой.
– В Центральное, Тиан.
Когда машина остановилась у дверей отделения, Жануарио уже выходил из них. Тереза бросается к нему, бежит, протянув руки, и повисает на шее великана. Капитан Жереба улыбается, смотрит ей в глаза, принятое им твёрдое решение – ну как можно не поцеловать её, когда она уже его целует? – исчезает. И всё же это был быстрый поцелуй, пока её спутники выходили из машины. Из дверей отделения на них смотрят полицейские агенты. К несчастью, приказы начальника не подлежат обсуждению: «Освободить человека немедленно, а если кто его тронет, будет иметь дело со мной!»
Они его уже тронули – достаточно видеть отёкший глаз Жануарио; драка, начавшаяся на улице, продолжалась в камере. Несмотря на необычное поле сражения для капоэйриста и отсутствие болельщиков, капитан Жереба не сплоховал: его побили, но и он побил. Когда эти подлецы его оставили, пообещав, что вернутся к утреннему кофе, как пошутил один из них, Жануарио был целёхонек, хотя и здорово потрёпан, здорово потрёпаны были и агент полиции Алсидо, и детектив Агнолдо.
Мокеку ели все, включая шофёра, который к этому часу пришёл к решению не брать деньги за все их разъезды по городу, но взять ему всё‑таки пришлось, так как капитан Гунза был щепетилен в денежных делах. Лулу же открыл у шофёра ещё один талант: Тиан сочинял самбы и марши и был чемпионом многих карнавалов.
Мокека шла под кашасу; адвокат пил её маленькими глотками, причмокивая, как всегда, Жануарио и Каэтано опрокидывали стопки и залпом выпивали, не отставал от них и шофёр. Сидя подле Жану, Тереза брала еду пальцами – сколько лет она уже не ела так вот, как простой люд, делая шарики из рыбы, муки и риса и макая их в соус? Как только они оказались на баркасе, Тереза, несмотря на отказ Жануарио, сделала ему примочку под правым глазом.
Быстро справившись с первой бутылкой, они принялись за вторую. Лулу явно переел: он очистил три тарелки. Шофёр Тиан после кашасы и мокеки пригласил всю компанию к себе домой на фейжоаду в воскресенье и обещал спеть под гитару свои последние сочинения. Его дом – дом бедняка, простой, без претензий, но фасоль и дружеское отношение в достатке. Приняв приглашение, Лулу удобно устроился на палубе и заснул.
Было четыре утра, слабые лучи света начинали рассеивать ещё густую черноту ночи, когда Жануарио Жереба и Тереза Батиста, сидя в машине Тиана, покатили в Аталайю; машина виляла – сказывалась выпитая Тианом кашаса.
Без гитары (без гитары много хуже – пояснил шофёр) Тиан спел самбу о суде над бандитом Маозиньей, сочинённую в честь Лулу Сантоса и его прекрасной защиты.

Ах, сеньор доктор,
Кто убил, тот был сеньор…
Нет, не только кто стрелял,
Каждый, каждый убивал:
Обвинитель, вы, судья, и, конечно, с вами я.
Голод, холод и беда
С нами, бедными, всегда…

Он разводил руками, жестикулировал, чтобы произвести должное впечатление, временами отпуская руль, и машина без управления скользила, уррожая свалиться в канаву, но в эту ночь никакая авария не могла произойти: эта ночь – капитана Жеребы и Терезы Батисты. Такой супружеской паре можно только позавидовать, они горячо любят друг друга, так считает шофёр Тиан, беря руль машины в свои крепкие руки. Вон они идут по узкой дорожке, Тереза прижимается к груди Жануарио, ёжась от свежего предрассветного ветра.
И вот перед ними открылось море.

9

Ах, вздохнула Тереза. Они лежали на песке, волны окатывали их ноги, занималась заря. Наконец Тереза поняла, что за запах исходил от груди великана, – это аромат моря. Запах и вкус моря.
– Почему ты меня не хочешь? – спросила Тереза, когда они, взявшись за руки, побежали к пляжу, чтобы уйти от машины, в которой шофёр захрапел победным храпом.
– Потому что я люблю тебя и хочу с того самого момента, как увидел в кабаре разъярённой, уже там я почувствовал, что влюбился, и именно поэтому избегаю тебя, не даю волю рукам, сжимаю губы, стараюсь смирить сердце. Потому что хочу тебя на всю жизнь, а не на мгновение. Ах, если бы я мог взять тебя с собой, ввести в свой дом, надеть тебе на палец обручальное кольцо, увезти навсегда! Но это невозможно.
А почему невозможно, капитан Жануарио Жереба? Будет кольцо на моей руке или нет, для меня не имеет значения; а вот навсегда с тобой – это да. Я свободна, и ничто меня не держит, и ничего другого я не желаю.
Но не свободен я, Тета, считай, что в кандалах. У меня есть жена, и оставить её я не могу: она тяжело больна. Я увёл её из отцовского дома, дома с достатком, и от жениха‑коммерсанта; она ко мне хорошо относится, стойко перенесла все трудности, никогда не жаловалась, работала и улыбалась, улыбалась даже тогда, когда нам нечего было есть. Парусник я сумел купить только потому, что она работала, не думая о своём здоровье, работала день и ночь, день и ночь, сидя за швейной машинкой, и мы сделали первый взнос. Жизнь – штука сложная, у жены началась чахотка. Она хотела ребёнка, не получилось, но никогда ни единого слова жалобы. То, что я зарабатываю на паруснике, уходит на лекарства и на врача, чтобы длить болезнь, но не покончить с ней, и всегда не хватает денег. Когда я увёл её из дому, я ошивался в порту, ни кола, ни двора, ни ума у меня не было. И та, которую я любил и желал и которую украл у семьи и богатого жениха, была здоровой, весёлой, красивой, а теперь она больна, печальна и некрасива, и всё, что у неё есть, – это я, никого и ничего больше, не могу же я её выбросить на улицу. А тебя я хочу не на день или ночь, не дли того, чтобы утолить желание, а на всю жизнь и ничего не могу сделать. Не могу, я связан по рукам и ногам. Вот почему я тебя не тронул, не сказал тебе о любви. Вот только не сумел убежать сразу и больше не возвращаться, так хотелось запомнить тебя всю целиком – смуглое лицо, крепкую руку, стройную фигуру, красивые бёдра, – чтобы потом, находясь в море, и вглядываясь в него, вспоминать тебя.
Ты честный, Жануарио Жереба, и сказал всё, как должен сказать настоящий мужчина. Жану, мой Жану в кандалах, как жаль, что мы не можем быть вместе навсегда, до самой смерти. Но, если мы не можем быть вместе навсегда, до самой смерти, пусть будет нашим один день, один час, одна минута! День, два, несколько дней для меня станут целой жизнью, секундами, часами, днями любви, даже если потом я буду страдать от тоски, желания и одиночества и безнадёжно мечтать о тебе. Пусть так, я хочу быть с тобой сейчас, сию минуту, без промедления и отсрочки. Сегодня, и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, в воскресенье, понедельник, во вторник, днём, ночью, когда угодно, на любом подходящем ложе: мягком, жёстком, на земле, на пляже, в лодке, на берегу моря, где бы это ни было, лишь бы мы были в объятиях друг друга. Потом будь что будет, я хочу тебя и буду твоей, Жануарио Жереба, капитан парусника, великан, морской гриф, моряк из Баии, моя роковая судьба.
Море было без конца и края, то зелёное, то голубое, то зелёно‑голубое, то светлое, то тёмное, то светло‑тёмное, синее, небесное, оливковое, и поскольку Жануарио Жеребе одного моря было мало, он заказал ещё луну из золота и серебра – этот висящий на небе фонарь, освещающий тела отдавшихся друг другу влюблённых; когда они пришли, их было двое, теперь они одно, единое существо на безлюдном песчаном пляже, прикрытые разве что набегающей морской волной.
Тереза Батиста с расчёсанными морскими волнами волосами, мокрым ртом, мокрыми торчащими грудями, мокрой звездой пупка, мокрым, покрытым чёрными водорослями лобком – ах, любовь моя, пусть я умру у самого моря, у твоего Саргассова моря, твоего моря, где можно как разойтись кораблям, так и потерпеть кораблекрушение. Кто знает, может, мне суждено утонуть в твоём море в Баии, соскользнув с кормы твоего парусника? Твои солёные губы, Жану, твоя грудь – как киль корабля и поднятый парус на мачте; в волнах моря вновь родилась девственница, невеста и вдова моряка, она вся в пене и водорослях и в вуали тоски, ах, моя морская любовь!

10

О национальности Терезы Батисты, мой уважаемый, ничего точно я сказать не могу. Знатоки в этом вопросе имеются, некоторые из них – образованные люди, окончившие университеты, другие ещё учатся, они‑то как раз этим и занимаются, расследуют с помощью науки и отваги бабушек и дедушек истоки своего появления на свет и получают неплохие результаты, не знаю, сколь точные, но, без сомнения, приятные для внуков; я даже знаю одного смельчака, который своим предком считает Огуна. Представляете, сколь дотошным оказался исследователь, который раскопал подобную родословную, скорее всего это сделал человек заинтересованный и отважный, не доверил кому‑то третьему столь щекотливого дела.
Как вам известно, уважаемый соотечественник, здесь, в Бразилии, смешались все национальности и расы, чтобы создать одну – бразильскую. В любой черте лица, в походке, во взгляде, в манере поведения тот, у кого острый глаз и есть определённые знания, что‑нибудь, да найдёт, что говорит о смешении рас и родственных связях, близких или далёких, Обратите внимание хотя бы на восторги двоюродного брата Огуна, не будучи бастардом, он считает, что Огун и Ошосси посещали девственниц с Баррокиньи. Если вам покажется это выдумкой, обратитесь к художнику Карибе, это он распространяет очаровательные истории, объявляя праотцом Ошосси, что в общем‑то справедливо, и правильно делает.
Говоря о Терезе Батисте, кем уважаемый интересуется, скажу, что ходит много разных мнений, и очень противоречивых. Это предмет долгих, неустанных споров за кашасой и за беседой. Многие считали, что она из тех, кого завезли из Африки. Некоторые распознают в ней цыганку, гадающую по руке, воровку лошадей и маленьких детей, носящую в ушах монеты, а на руках золотые браслеты и, конечно, танцующую. По мнению других, она с островов Зелёного Мыса – черты лица индианки, определённая сдержанность там, где меньше всего ждёшь этого, и чёрные струящиеся волосы. Из наго, ангольцев, деде, кабида, во всяком случае, по красоте похожа на анголку. Так кто же она по крови, какая может быть смесь при таком медном цвете кожи? И есть, конечно, примесь португальской. Да и у кого же здесь, в Бразилии, её нет? Во мне вы негра не видите? К примеру, кто, как не португалец, военный португалец, был первым в постели моей бабушки!
Дружба Микелины, прабабушки Терезы, обошлась дёшево бродячему торговцу в зарослях кустарника. Когда я говорю «бродячий торговец», то, надеюсь, нет нужды пояснять, что речь идёт об арабе, сирийце или ливанце, кого мы в общем‑то всегда называем турками. Сертан, откуда родом Тереза, метит своих людей, вот потому‑то трудно сказать, кто здесь из Баии, кто из Сержипе, особенно если бродячий торговец прижимал к своей груди аппетитную крестьянку. Сколь способна подсказать память, все родственницы Терезы всегда обращали на себя взгляды мужчин и поднимали дубинку мёртвого, чем так же отличается Тереза, хотя я уже слышал от одного болтуна, что она страшна и уродлива и мужчин приманивает чарами, ворожбой, колдовством или умением в постели, а вовсе не красотой. Вот видите, сколь противоречивы людские мнения, и после всего этого вы хотите, чтобы люди верили очевидцам и старым историческим книгам?
Так вот, совсем недавно слышал я в одной забегаловке на рынке, как один хвастун рассказывал нескольким сеньорам из Сан‑Пауло и одной розовощёкой – истинное наслаждение для богатого, – улыбающейся, ах, будь я неженатым… Так вот, как я говорил вам до того, эта сеньора – ухоженный цветок Сан‑Пауло – обратила на себя моё внимание; болтун этот, вполне современный молодой человек, не очень изощрённый во лжи, но желающий выпить чашку кофе с заезжими посетителями, убеждал, что Тереза – блондинка, светлая мулатка и толстая; единственное, что он сказал верно, что она храбрая, однако вскоре он покончил и с её храбростью и славой, сказав, что однажды, когда Тереза пыталась развязать драку на улице, он призвал её к порядку бранью и окриками – вот так! Здесь, на рынке Мерка‑до‑Модело, мой уважаемый, люди слышат ужасные вещи, ложь, которую надо прибивать к стене русским молотком и балочным гвоздём.

Если бы я был знатным аристократом, оставил бы я это занятие – выяснять происхождение; что пользы знать, течёт ли в жилах Терезы кровь малийцев или ангольцев, подсуетился ли здесь араб, или то были цыгане, помогавшие на ферме? Мне рассказывал один молодой человек, что есть такая дона Магда Мораис, так вот она, поддерживаемая сёстрами, говорила, что Тереза – негритянка, глупая и тупая. И блондинка, и негритянка, и не имеющая себе равных красавица, и страшная уродина; на рынке о ней судачат не переставая; в забегаловке я слушаю и молчу, кто, как не я, знает о ней всё, не так ли, кум?
О расовой принадлежности Терезы больше я не скажу ни слова, я не побожусь, что она не Янсан, не её двоюродная сестра, может быть, следующая по воде за родственником Огуном. Что же касается вашей собственной национальности, мой уважаемый, не стоит далеко ходить за правдой, я сей же момент могу сказать о главном в бразильской нации. Под белизной кожи я слышу глухой звук негритянских барабанов – вы скорее всего лорд из нации светлых мулатов, так называемых белых баиянцев, это говорю вам я, Камафеу де Ошосси, Оба де Шанго, поселившийся на рынке Модело в бараке Сан‑Жорже в городе Баии – пупе земли.

0

4

11

Достойнейший доктор Эустакио Фиальо Гомес Нето, судья по правовым вопросам, в свободное от работы время – поэт Фиальо Нето, уже имеющий публикации в газетах и журналах Баии, будучи студентом, он выиграл конкурс журнала «Фон‑фон» в Рио‑де‑Жанейро за стихи «Фруктовый сад мечты», – фигура, как видите, заметная, особенно среди интеллектуалов города, защитивший серьёзную научную работу с привлечением аргументов, сказал, что, по его мнению, Жустиниано Дуарте да Роза возбудил подлинную и глубокую любовь у Дорис Курвело, и не только подлинную и глубокую, но и долгую. Любовь в широком смысле слова, любовь со всеми радостями Рая и наказаниями Ада.
– У сеньора судьи сверхоригинальное понимание любви, в этом нет сомнения… – Маркос Лемос, бухгалтер завода и почитатель муз, считает, что судья развлекается, насмешничая над друзьями.
– Доктор Эустакио любит парадоксы… – комментировал народный обвинитель, доктор Эпаминондас Триго, полный, не следящий за своим внешним видом, тридцатилетний человек, обросший бородой, имеющий пятерых детей и шестого в животе жены. Он принадлежал к цвету местного общества не столько потому, что был бакалавром права, сколько потому, что был выдающимся мастером шарад. Полный нуль в прокуратуре, и такая компетентность в расшифровке загадочных явлений! Отрицать мнение судьи, своего высшего начальника, он не решался.
– Ты – умник… – смеялся четвёртый член группы, Аиртон Аморин, сборщик податей, близорукий, волосы как щётка, поклонник и читатель Эсы де Кейроша и Ромальо Ортигана, близкий друг судьи. – Любовь – это достойное чувство… очень достойное.
– Ну и?…
– А капитан Жусто и достойное чувство – несовместимы…
– Кроме того, что вы несправедливы к нашему дорогому капитану, вы ещё и презренный психолог. Любовь, любовь настоящая, я вам докажу на фактах…
Однако не только интеллектуальная элита, но и весь город пытался объяснить предстоящую женитьбу капитана и прочие его столь необычные поступки. Несколькими днями раньше капитан выкупил заложенный доктором Убалдо Курвело дом, пошедший бы с торгов, если бы не он, капитан, который отвёл тем самым от вдовы и дочери ещё большую угрозу: потерю недвижимости, стоившей доктору многих жертв.
– Такое благородство, такая щедрость – разве это не доказательство любви? – Достойнейший аргументировал конкретными фактами.
А приданое Дорис? Кто оплачивал шелка, льняное полотно, батист, кружева и оборки? Кто платил портнихам? Уж не дона же Брижида при её пенсии за мужа? Всё шло из кармана капитана. Этого самого капитана, всегда прижимистого, скупого – и вдруг бросающего деньги широкой ладонью, оплачивающего всё и не требующего объяснения трат.
Дона Брижида получила кредит в магазинах капитана, победно глядя на склоняющихся перед ней в поклоне торговцев, всё тех же, которые ещё совсем недавно требовали с неё причитающиеся им деньги.
Если это не любовь, то что? Как объяснить все эти траты, щедрость, любезность – да, любезность капитана, если не любовью? С какой стати, спрашивал судья, тыкая в воздух пальцем, он должен жениться, если не влюблён? Что ему даст Дорис, кроме своего костлявого тела? Какое богатство? Да у неё нет ни кола ни двора. Честное имя её отца, без сомнения, но какой прок от него Жустиниано Дуарте да Роза, от имени, чести, памяти доктора Убалдо Курвело? Только любовь, горячая и слепая…
– Главное – слепая… – прервал Аиртон Аморин, довольный сказанным.
Только горячая и слепая любовь могла объяснить жениховство и женитьбу, все эти траты и любезности, по мнению доктора Эустакио, мнению юриста и поэта, достойного внимания, хотя и не всеми разделяемого в городе. Это было время жарких споров, самых разных мнений и даже грубых шпилек, запускаемых под шумок. Неутомимая Понсиана де Азеведо одержала успех, дав столь характерное для неё определение: «Это свадьба стиральной доски с боровом из мясной лавки». Жестокое сравнение, но хорошее, кто может отрицать?
Из‑за любви или по какой другой причине, как того желали кумушки, но капитан Жусто потерял голову и не был похож сам на себя: когда один из петухов Жустиниано был побеждён в петушином бою, капитан молча принял эту весть, не спорил, не нападал на брадобрея Ренато, хозяина петуха‑победителя.
И всё же дона Брижида не могла отрешиться от преследующих её ночных раздумий. Теперь у неё вошло в обычай взвешивать все факты и поступки, широту этого человека и ограниченность. Капитан выкупил заложенный дом, это так, но не отдал квитанцию ей, а стал заимодавцем. Когда дона Брижида коснулась этого вопроса, Жустиниано внимательно посмотрел на неё свиными глазками и почти оскорблённо ответил: разве они, он и Дорис, не женятся, разве не всё остаётся в доме, какая необходимость тратить деньги на нотариуса, квитанцию и прочие подобные глупости?
Да и в магазинах торговцы, извиняясь, говорили ей: «Простите, дона Брижида, но чтобы купить такую дорогую вещь, вам следует спросить на то разрешение капитана…»
Видя мелочность одновременно с широтой, дона Брижида понимала, что у неё под ногами нетвёрдая земля и щедрость и любезность не спасут её от насилия и возможности оказаться на отвесной скале, хоть и не окутанной туманом и не окружённой водой, но с которой легко упасть в бездну. Всё необходимое приданое было самого лучшего качества – большое, богатое приданое из снов доны Брижиды. Вот так сомнения и тайны нарушали сон и покой матери Дорис, но не настолько, чтобы усомниться в чувствах Жустиниано Дуарте да Роза, так бурно и открыто выражаемых.
Сватовство шло три месяца – необходимое время для того, чтобы приготовить всё к свадьбе. Дона Брижида, не упустив случая, предложила шесть месяцев, разумный срок. Шесть месяцев? Для того чтобы сшить платья и нарезать простыни? Абсурд, капитан даже не хотел этого обсуждать. Что касается его, он бы женился на следующий день после сделанного им предложения.
Для торжественности Жустиниано Дуарте да Роза настоял, чтобы в дом на Соборной площади его сопровождали доктор Эустакио и префект города. Дона Брижида пригласила падре Сирило и нескольких близких подруг, приготовила пирожные, пирожки с мясом, сладости. На площади собрались зеваки, все кумушки и прочий люд. Когда появился претендент на руку Дорис, одетый в белый костюм и панаму, в сопровождении судьи и префекта, собравшиеся у дверей стали перешёптываться.
Капитан остановился, посмотрел окрест себя. Совсем другой, мирный человек, он не поднял руки, не возвысил голоса, а просто посмотрел на собравшихся, и всё. «Похоже, они никогда не видели женихов», – проворчал он, обращаясь к префекту. Ох и надавал бы он им пощёчин, если бы не семья будущей жены!
За время короткого жениховства при различных обстоятельствах он то и дело был готов «проучить кого‑нибудь из любопытных», но, к сожалению, воздерживался. Когда он выходил на прогулку в компании Дорис и её матери, шёл в кино или в церковь и видел, как кто‑то смотрит на него с огромным любопытством, его единственным желанием было взорваться. Но не сдержался он только однажды, когда какая‑то супружеская чета, не удовлетворившись брошенным в его сторону взглядом, стала тихо обмениваться друг с другом мнениями. «Никогда не видели меня, сукины дети?» – закричал капитан и бросился к ним. Сшиб их с ног и устроил скандал. Дона Брижида умоляла: «Успокойтесь, капитан». Невозмутимая Дорис молчала.
После этого всё любопытство, все обсуждения, испуганные взгляды, бесконечные, кстати и некстати, визиты кумушек, шпильки, вздохи кончились раз и навсегда. В одну из обычных своих вылазок с целью подбросить в щель под дверью судьи анонимное письмо, рассказывающее о поведении его достойнейшей супруги в столице и о любовных делах капитана, неутомимая Понсиана де Азеведо была настигнута Щико Полподметки, исполнителем приказов капитана и сборщиком не уплаченных вовремя долгов, который засветил ей такую затрещину и тихонько подколол её рыбной костью. С трудом добравшись до дому, дона Понсиана впала в истерику, рыдала навзрыд. Целую неделю, находясь в тяжёлом нервном состоянии, она не выходила из дому. История с Понсианой обросла сплетнями, стали поговаривать о нападениях с ножом, однако с тех самых пор на город снизошёл мир.
Так прошло три месяца сватовства. Напрасно дона Брижида пыталась восстановить доверие и дружбу с будущим зятем, ответного желания не было. Не любитель пространных разговоров, Жустиниано Дуарте да Роза во время своего визита свёл разговор к главному: к подготовке свадьбы, необходимому благоразумию. Всё остальное время жених и невеста сидели на диване и молчали. Дона Брижида пыталась начать разговор, но только напрасно теряла время. Поворчав, капитан, как правило, умолкал, а Дорис даже не ворчала.
Они молчали в ожидании, что дона Брижида уйдёт на кухню или в столовую, чтобы приготовить кофе, принести сладкое или фрукты. И как только видели, что она уходит, целовались взасос и работали руками. Три долгих месяца дона Брижида не знала, куда деваться и что делать. Дорис всё время возмущалась, что мать следит за ними, не оставляет их одних, не даст им свободы, разве они не жених и невеста, в конце‑то концов?
Женщина беременеет, рожает, вскармливает, растит, воспитывает с большой заботой, в религии и нравственности и надеется, что знает своего ребёнка, но не знает ничего, ничего абсолютно, как понимает теперь дона Брижида, в тоске она стоит у окна, не поворачиваясь к сидящим на софе жениху и невесте.
Занимаясь приданым дочери, кружевами, оборками, ночными рубашками и нижними юбками, покупками, уборкой, готовя сладости и ликёры к празднованию столь нетерпеливо ожидаемой женихом свадьбы и боясь взрывов будущего зятя, имеющего дурную привычку быть грубым, дона Брижида очень его боялась и всё это нелёгкое для неё время не принадлежала себе ни минутки. Однако, узнав о том почти смертельном страхе, который пришлось пережить доне Понсиане де Азеведо после укола рыбной костью, не сумела погасить чувства гордости и отмщения. Ядовитая змея получила по заслугам, и это хороший урок для других. Пусть знают все – и подруги, и завистливые кумушки, – что смеяться над Дорис и над доной Брижидой, если они, конечно, отважатся, опасно для жизни. Кто хочет, пусть попытается, их ждёт, и немедленно, ответный удар. Услышав несколько версий случившегося с доной Понсианой де Азеведо, дона Брижида провела весь день в эйфории, но ночью опять её мучили кошмары и страх.
Это сватовство было чистым и хрупким, как тонкий хрусталь, не имеющий цены. Озабоченная скрытным и диковатым характером будущего зятя и особенно судьбой Дорис, дона Брижида решила ждать. Злость, нетерпение, томление, потеря интереса ко всему абсолютно… Где же робкая девочка монашеского коллежа? Всегда она плохо ела, без аппетита, но теперь даже не притрагивалась к еде, под глазами пошли тёмные круги, она сгорбилась, ещё больше похудела, чем раньше, кости да кожа. И вот за два месяца до свадьбы её стало лихорадить, появился упорный кашель. Дона Брижида вызвала врача Давида. После внимательного прослушивания со спины и простукивания, после произнесённого «тридцать три» доктор Давид посоветовал отправиться в столицу штата и сделать все необходимые анализы и рентген грудной клетки. Врач считал, что необходимо отложить свадьбу, пока Дорис не восстановит здоровье.
– Она очень слаба, очень, и анализы обязательны, – заключил он.
Дона Брижида почувствовала, что земля под её ногами закачалась.
– Это болезнь груди, доктор?
– Думаю, нет. Но будет, если ничего не делать. Питание усиленное, отдых, анализы, и отложить свадьбу на несколько месяцев.
Дона Брижида, Мать‑Царица, женщина сильная, превозмогла себя. Домашние средства снизили температуру, настойчивый кашель сменило покашливание, необходимость отложить свадьбу даже не стала предметом обсуждения, а поездка в столицу для анализов заменена была поездкой в столицу для совершения свадебного обряда. Больше дона Брижида ни о чём не сказала. Хрупкий хрусталь, тонкую материю, чистое сватовство охраняла дона Брижида, проглотив все обиды и оскорбления от страха, сильнейшего страха.

12

Величественная в своей надменности, в шуршании длинного шёлкового платья, шляпы, украшенной искусственными цветами, и веера, которым она обмахивалась, величественная в исполнении долга, дона Брижида сияла в день бракосочетания, понимая, что пришла наконец в порт, где её жизненный корабль найдёт надёжную стоянку и укрытие. Страх дойти до нищеты теперь отступил, она не будет участницей маскарада нищих. Она исполнила долг матери и получала поздравления, сопровождаемые снисходительной улыбкой. Дорис в платье невесты, подрумяненная и подкрашенная, как фотомодель из журнала «Рио»; капитан в кашемировом голубом костюме с плиссированной манишкой, все остальные в праздничных нарядах – так была отпразднована самая обсуждаемая свадьба в Кажазейрасе‑до‑Норте. В соборе – религиозная церемония, с обязательными материнскими слезами и проповедью падре Сирило; гражданская – в доме невесты с изящной вдохновенной речью судьи, доктора Эустакио Фиальо Гомеса Нето, поэта Фиальо Нето, выдержанной в высокопарном стиле, речью о любви: «Возвышенное чувство, смиряющее бури, оно приводит в движение горы и освещает мрак».
На Соборную площадь пожаловал весь город и даже Понсиана де Азеведо, готовая к новым атакам, но теперь уже уважительным по отношению к капитану и его семье: «Какая красавица невеста, никогда такой, как Дорис, не видела, поверьте, дона Брижида, дорогая моя». Находясь в эйфории, но продолжая держаться с достоинством, дона Брижида принимает все похвалы кумушек.
Внимательная к гостям, Мать‑Царица руководит праздником и потчует приглашённых, отдавая приказы прислуге. Она видит, как Дорис выходит из зала, чтобы переодеться в своём алькове во всё дорожное. Следом за ней идёт капитан, Боже, возможно ли? Почему такая спешка, что они, не могут подождать ещё день, несколько часов, поездку в поезде, номер в отеле? Почему здесь, почти на виду у всех приглашённых?
Да, мама, на виду у всех, у всех приглашённых. Если бы было возможно, на виду у всего города. На виду у Девочек и девушек, всех, без исключения, тех, кто ходил за холм и целовался там, тех, кто делал это в саду дома Гедесов с богатыми, тех, кто за прилавком отдавался бродячим торговцам. Да, на виду у этих и тех, кто Рассказывал ей о поцелуях и объятиях, вздохах и стонах, открытых грудях и ляжках, вызывая у неё зависть, у неё, монашки, сёстры‑монахини и матери‑монахини. Пусть придут и посмотрят и приведут с собой всех женщин города, и замужних тоже, всех: и серьёзных, и легкомысленных, и недотрог, что скрываются в тени садов, и кумушек, что торчат весь день в окнах и в церквах, и монашек монастыря, и женщин лёгкого поведения, что живут в пансионе Габи, пусть приведут всех, ни одной не оставят дома, и пусть они видят всё своими глазами.
Руки скрещены на впалой туберкулёзной груди, глаза широко открыты, почти навыкате, тело сотрясает дрожь, желание кричать, громко, громко кричать! Жусто, разреши кричать, почему ты запрещаешь, почему, моя любовь? Кричать громко, чтобы сбежались все и видели её, бедняжку Дорис, голой, а рядом с ней на постели готового взять её, задыхающегося от желания мужчину. И не мальчишку из коллежа, и не верзилу парня, поспешно сжимающего чью‑то грудь и спешащего, так как идут люди. А мужчину, и какого мужчину! Жустиниано Дуарте да Роза, капитан Жусто, самец известный и признанный и весь целиком принадлежащий Дорис, её муж. Слышали? Её муж, её супруг, с согласия Церкви и разрешения судьи. Супруг, любовник, самец, её мужчина, целиком её, в постели, алькове, тут, рядом с залом, идите сюда и смотрите!

13

Сражаться со смертными, простите, ваша милость, и разрешите мне сказать, это не так уж и трудно, я присутствовал при многих сражениях и даже получал удовольствие. Видел, как негр Паскоал Спокойный противостоял взводу солдат: мастер капоэйры просто дурачился, вроде бы это была забава.
С оружием любая драма куда легче. С револьвером в руке христианин смел и отважен, и нет нации трусов. Приставляешь ружьё к груди себе подобного и тут же получаешь повышение, становишься шефом наёмных бандитов или лейтенантом полиции. Не так ли, мой белолицый брат?
Вот что бы хотелось увидеть, это способность человека противостоять призракам. Ведь призрак, да, сеньор, душа другого мира, бродящая в ночной темноте, изрыгающая огонь из ноздрей, глазниц, с окрашенными кровью когтями, – явление страшное. Знаете ли вы, ваша милость, размер зубов оборотня? И когтей? Это острые‑преострые ножи, они поражают на расстоянии.
Однажды, сокращая дорогу, я ехал лесом, стемнело, и вдруг слышу цокот копыт Безголового Мула . Врать попусту не буду, увидев животное без головы, с вырывающимися из шеи языками пламени, я потерял мужество, способность действовать и закричал. Помог мне мой крёстный отец, падре Сисеро, спас меня, аминь! Ему обязан я жизнью и тому непобедимому, которого я взвалил на шею. Лукавый был тридцати метров в длину, где прошёл, ничего не осталось, всё было выжжено – и кустарник, и трава, и деревья, и гремучие змеи, и маниок, и тростник, всё погибло. Заметьте, ваша милость: стоит заговорить об оборотне, многие мужчины тушуются.
Так вот, упомянутая Тереза Батиста, и только она, способна противостоять призракам, и сказанным я подтверждаю её славу храброй женщины. Она противостояла и победила – и если ваша милость сомневается в моих словах, пусть спросит других свидетелей. Она не бежала, не просила прощения, а если и просила о помощи, то в тот роковой час никто не поспешил к ней, она была одна‑одинёшенька, такой одинокой, даже Богом забытой девушки никогда не было. Так Тереза стала неуязвимой. Неуязвимая Тереза, неуязвимая для пули, ножа и змеиного яда.
Ни убавить, ни прибавить мне нечего, слышал об этом правдивом случае я не раз и в разных вариантах: каждый рассказывает о том по‑своему, переставляя эпизоды, но факты всё те же, хоть и приукрашены. Трубадур из Алагоаса, без сомнения, в ужасе от такого великого подвига и, желая обосновать его, говорит, что Тереза, ещё будучи совсем юной, продала душу дьяволу, и многие верят. Другой бразильский трубадур, Луис да Камара Каскудо, очень известный и уважаемый, видя такую бесчеловечность и одиночество, воткнул в руку Терезы цветок, цветок, который рифмуется с болью, а боль – с любовью.
Каждый рассказывает то, что знает именно он, но в главном все сходятся: с некоторых пор здесь, в этом краю, никогда не появляется неприкаянная душа.
Всё может быть, ни за что не поручусь, ничего не оспариваю, ничего не пугаюсь, ни в чём не сомневаюсь, ни к чьему мнению не присоединяюсь, смотрю на всё со стороны. Но обратите внимание, ваша милость, каков сомневающийся во всём мир – та Тереза, которую знал я и могу в том свидетельствовать, по прозвищу Тереза Новая Луна, была цвета меди и медового характера, пела модиньи, была более миролюбивой и мягкой, нежной и кокетливой.

14

Возвращаясь с реки, дона Брижида разговаривала сама с собой, окружённая тенями. На середине склона уха её достигли крики, которые прервали её однообразный внутренний диалог. Сделав ещё несколько шагов, она увидела девушку, связанную по рукам и ногам, которая билась в когтях капитана и Тёрто Щенка.
Она прячется за мангайрой, прижимает к груди ребёнка, поднимает глаза к небу и молится, надеясь на Бога, который обратит внимание на подобную жестокость капитана и накажет его. Когда же придёт конец её страданиям?! Крики раздирают её грудь, останавливают биение её сердца; глаза округляются, рот сжимается, дона Брижида, похоже, сходит с ума, как и обступающий её со всех сторон мир. Жертву держит за руки уже не Жустиниано Дуарте да Роза, её зять, капитан Жусто, а Боров, огромный, чудовищный дьявол. Он питается девочками, высасывает из них кровь, жрёт их нежное мясо, пережёвывает их кости. Ему помогает Оборотень, верный вассал, он ведёт охоту для хозяина, главный пёс своры проклятых собак. Лживый и подлый, он при малейшей невнимательности Борова пожирает девочек сам, трусливый, довольствуется падалью. В эти часы дона Брижида способна предсказывать, она всё видит внутренним взором, эта её способность ей знакома давно.
Кроме Борова и Оборотня, существуют и другие, не менее устрашающие персонажи, но помутившийся разум доны Брижиды не удерживает их в памяти, хотя одного из них она всё‑таки вспоминает: это Безголовый Мул, она тут же узнаёт его.
Безголовый Мул может превратиться в знатную даму, добрую крёстную или куртизанку, теперь уже дона Брижида никогда не обманется. Когда Габи в первый раз появилась у зарешечённой двери, это было десять дней спустя после смерти Дорис, дона Брижида открыла ей дверь и принимала в гостиной. Капитан тогда уехал на петушиные бои. Она держала за руку девушку, представилась как крёстная и покровительница; сеньор капитан, видите ли, поручил ей найти няню для сиротки дочери. Манеры у доны Габи изысканные, разговор приятный, старушка хорошего воспитания, лучшего и желать не надо для тех, кто так страдает, как безутешная мать Дорис.
Погрузившись в доверительную, почти интимную беседу, они даже не заметили, как вернулся капитан. Он стоял в дверях и, тыкая в них толстым пальцем, содрогался от смеха, который становился всё громче и громче, переходя в непрекращающийся хохот, живот его подпрыгивал. Обычно несмеющийся, капитан бывал страшен, а когда начинал так смеяться, видеть это было неприятно. Несколько раз он начинал говорить, но смех не давал сойти слову с его языка.
– Подруги, подружки, кто бы мог сказать такое? Дона Габи с раздражением поднялась, извинилась и сказала:
– Не застав вас, я выразила доне Брижиде своё сочувствие. – И прощаясь: – Прощайте, синья дона.
Торопливо она покидала гостиную, толкая перед собой девушку, но капитан остановил её:
– Куда это вы? Мы можем поговорить здесь.
– Здесь? Не лучше ли…
– Здесь! Выкладывайте.
– Так вот, я нашла эту милочку, она может помогать ухаживать за сироткой… – Посмотрев на дону Бри‑жиду – вдова вытирала слёзы, вызванные выраженным ей сочувствием, – Габи понизила голос: – Главное – это тонкая…
Капитан с трудом, но сдержал смех, Габи же не знала, смеяться ли ей от страха или плакать из сострадания.
– Сегодня я верю вам на слово, и если всё так, то завтра я буду у вас и заплачу обещанное.
– Пожалуйста, капитан, сегодня хоть часть… Мне необходимо, я должна привратнице, старый долг.
– О том, чтобы я давал деньги вперёд, и думать не смейте ни сегодня, ни завтра, никогда. Вы что, уже забыли или хотите, чтобы я вам напомнил? Заплачу завтра, если будет за что платить. Если хотите, приходите завтра сами… И составите компанию моей тёще, компанию моей тёще. Ах, эта добрая…
И снова он разразился смехом, Габи умоляла:
– Заплатите хоть немного, капитан, пожалуйста.
– Приходите завтра утром. Если всё будет так, как говорите, получите сполна. Но если нет, я вам не советую даже появляться…
– Я не могу отвечать за… Мне её вручили как девушку, а я тут же привела её к вам. Всё, что я нахожу лучшее и свежее, сейчас же предлагаю вам, сеньор.
– Не отвечаете, значит? Хотите в очередной раз меня надуть, да? Должно быть, потому, что не получили, как это следовало, по заслугам, потому что я не покончил с вашим заведением? Вы думаете, что я идиот? Не ждите и не надейтесь, идите вон!
– Ну хотя бы то, что заплатила я…
Капитан отвернулся от Габи и тут же при тёще спросил девицу:
– Ты девушка? Не ври, будет хуже.
– Нет, сеньор…
Жустиниано повернулся к Габи, схватил её за руку и затряс:
– Вон отсюда, пока я не разбил тебе морду…
– Успокойтесь, капитан, что такое? – вступила в разговор дона Брижида, всё ещё не понимая причины смеха и ярости зятя. – Успокойтесь!
– Не суйте нос, куда не надо. Знайте своё место и будьте довольны.
И снова капитан захохотал, услышав слова тёщи в защиту Габи:
– Оставьте эту добрую душу в покое… Он был готов умереть со смеху.
– А знаете ли вы, кто эта добрая душа? Не знаете? Ну так сейчас узнаете. Вы никогда не слышали о Габи – Ослице Падре, которая была любовницей падре Фабрисио и после его смерти стала содержать дом терпимости? И на церковные деньги… – Он хохотал, хохотал до упаду. – Эта добрая…
– Ах, Бог мой!
Слыша всё это, Габи, поджав хвост, подалась на улицу. Девушка решила за ней последовать, но капитан остановил её:
– Ты останься. – Oн смерил её оценивающим взглядом, а может быть… – Как давно ты лишилась Девственности?
– Месяц назад, сеньор.
– Только месяц? Не ври!
– Только месяц, сеньор.
– Кто это сделал?
– Доктор Эмилиано, с завода.
Он должен был разбить морду этой грязной своднице, которая подсунула ему объедки Гедесов. Мощные конкуренты, богачи, особенно Эмилиано Гедес. С земли, где стоит завод, приходят уже использованные, ни одна из тех, кто родился на этих землях, не дала капитану возможности пополнить ожерелье ещё одним золотым кольцом.
– Где твои вещи?
– У меня нет ничего, сеньор.
– Иди вон туда…
Дона Брижида внимательно посмотрела на зятя, хотела сказать, осудить его, но капитан опять захохотал – «Добрая душа, ах, добрая душа» – и опять стал тыкать пальцем в её сторону. Дона Брижида в нервном порыве вышла из дому и ушла в заросли кустарника.
Никакого уважения, даже самого маленького, как будто её просто не существует, и всё. Вечером, после мрачного ужина при свете керосиновых ламп, капитан пошёл за девчонкой, которая уже спала. «Пошли!» В конце коридора вспыхнул огонь в трубке капитана, и дона Брижида увидела Борова, огромного, страшного, грязного, и впервые узнала его.
Она заперлась вместе с внучкой в своей комнате, разум доны Брижиды помутился ещё до смерти Дорис. Ругань капитана долетала до ушей доны Брижиды через стены. Сукин сын Гедес испортил девчонку и спереди, и сзади.
В течение года с половиной после смерти Дорис Безголовая Ослица, ведя за руку какую‑нибудь девчонку, являлась доне Брижиде часто, но она тут же узнавала её. Достаточно было её увидеть, и мир доны Брижиды становился адом, наполненным дьяволами. Так она расплачивалась за свои грехи.
Безголовая Ослица – любовница падре, святотатство. Но она не может обмануть капитана, чьи злобные крики срывают листву с деревьев, убивают молодняк на террейро, птиц в лесу.
– Не приносите мне объедков, я же сказал вам, что не ем после других… Я разобью вам рожу, собака…
Крики и стоны, звуки побоев, звуки льющейся воды; одна негритянка выла всю ночь напролёт, на шее у Борова ожерелье из золотых колец, каждое кольцо говорит о девушке, лишённой капитаном девственности, самое большое кольцо – это Дорис. Голова доны Брижиды делается с каждым днём всё тяжелее и тяжелее, иногда она в этом мире, иногда в аду, где хуже – ей понять не под силу.
Где же та величественная сеньора дона Брижида, первая дама округа, вдова достойного доктора Убалдо Курвело, Мать‑Царица, которая организовывала свадьбу? Путаются в её голове события, разум слабеет. Стала небрежна в одежде, пятна на юбке и на блузке, стоптанные туфли, не причёсана. Забывает всё – факты, числа, детали, память плохая, непостоянная. Дни за днями проводит в раздумье и разговорах сама с собой, в заботах о внучке, и вдруг что‑то её уводит, и она погружается в галлюцинации. Чудовища её преследуют, перед ней адское племя, его возглавляет Боров, который сожрал её дочь и собирается сожрать внучку.
Однако память её чётко хранит совершённое ею преступление. Да, потому что она, дона Брижида Курвело, так же как Габи, кормила Борова и Тёрто Щенка Оборотня, поддержала охоту Жустиниано Дуарте да Роза, капитана Свиней и Дьяволов. Вручила ему свою собственную дочь, чтобы он выпил из неё кровь, переломал ей кости и съел её жалкое худенькое тельце.
Не пытайтесь, пожалуйста, свалить на её невинность, счесть её жертвой, обманутой обстоятельствами, принявшей капитана за человека, спутавшей грязный сговор с достойным свадебным контрактом. Она расплачивается за свои грехи и совершённое преступление по счетам. С самого начала она всё знала, знала по первому взгляду капитана на проститутку и никогда не разрешала себя обмануть – проводила ночи без сна, размышляя над поступками капитана, и даже приобрела дар предугадывать его мысли и предвидеть будущее.
Знала, но не желала знать, молчала, проглатывала все обиды, закрыла глаза на обнаруженную чахотку у дочери и тем закрыла солнце жизни, оправдала капитана, погрязшего в преступлениях, и повела дочь к алтарю, а позже – к девичьей постели, тут же, пока ещё не разошлись приглашённые на свадебный пир. Боров ел её по кусочкам за завтраком, за обедом, за ужином. Сделал Дорис беременной, а она всё худела и становилась меньше, когда же она умерла, хоронить было нечего.
За такое преступление всемогущий Господь и наказал дону Брижиду, превратив её жизнь в ад в проклятом доме её зятя, что стоит на землях, приобретённых им нечестным путём, где трудятся голодные наёмные рабочие, устраиваются петушиные бои и теряет невинность бесконечная вереница девочек. Девочек и девушек, иногда зрелых женщин, но редко. Сколько их перебывало здесь после смерти Дорис? Дона Брижида потеряла им счёт, не говоря уже о тех, что бывали в городском доме, магазине и на ферме.
Многое она забывает, а что и помнит, то помнит половину. Забывает она страстное желание Дорис выйти замуж за капитана и её безрассудство: войти с женихом в альков, когда ещё не разошлись приглашённые на свадьбу, ведь дона Брижида не противилась свадьбе, но Дорис, циничная, до сумасшествия гордая и невоздержанная, сделала это демонстративно. Вычеркнут из памяти и образ Дорис, сидевшей в комнате новобрачных за туалетным столиком и зло, с издёвкой с ней разговаривавшей. Зато восстановлен образ наивной, бесхитростной девочки‑школьницы с опущенными долу глазами, Христовой невесты с чётками в руках, с мистическим рвением читающей молитву. Жертва материнской амбиции и завораживающей роскоши капитана.
Исчез из памяти доны Брижиды и образ влюблённой и покорной супруги капитана, сидящей, подобно рабе, у ног хозяина. Десять месяцев длились замужество Дорис и её жизнь, они пролетели как десять отданных страсти дней для Дорис и как десять веков унижений и позора для доны Брижиды.
Как не было раньше, так и не будет никогда потом такой преданной и страстной супруги, как Дорис, она все десять месяцев провела в постели, ублажая капитана. И тут же, после медового месяца, забеременела, но страсть не отступила, а продолжала жить в ней до самых родов. Внимательная к малейшей прихоти хозяина и мужа, она всегда молила его о взгляде, ласке и постели. А с какой гордостью она шла под руку с Жустиниано в кино в те редкие дни, которые для неё выпадали. Однако вычеркнуть из памяти недостойные сцены дона Брижида, как ни старалась, не могла: Дорис сидит, согнувшись над тазом, и моет ноги капитана, ноги свиньи, и целует их. Целует палец за пальцем. Раз или два капитан, играючи, отталкивает её ногой, уперевшись в лицо, и хрупкие косточки, обтянутые кожей, падают на пол. Сдерживая слёзы, Дорис улыбается, это же весёлая шутка, мама. Таковы ласки капитана.
Сколько унижений, Боже! Но Дорис находила удовольствие в подобной жизни: желание лечь в постель с мужем, принять его в своё лоно брало верх надо всем.
Вначале, полная планов и требований, дона Брижида попыталась разговаривать с зятем, ища взаимопонимания. Как‑то во время ужина сделала скромное предложение переселиться в город, в дом на Соборной площади, собственный дом, он же не сдастся внаём; это достойная жизнь для такой уважаемой семьи, и не дорого стоит, к тому же большую часть продуктов они будут брать в своём магазине, обслуга и портниха, как правило, работают за стол в доме, почти бесплатно; они будут принимать друзей, достойных людей общества, дона Брижида всё это умеет делать с учётом всего необходимого и в то же время дёшево. Капитан положил вилку и нож на тарелку, облизал пальцы, испачканные в фейжоаде, и спросил:
– Только это? Ничего другого?
И ни слова больше, чтобы объяснить свою мысль, разговор был закончен. Спустя несколько дней вдова узнала, что дом сдан внаём одному протеже Гедесов, хозяину перегоноводочного завода. Всё ещё витая в облаках, дона Брижида вступила с капитаном в спор и перешла от предложений к требованиям. Распоряжаться домом, даже не спросив её мнения, – какая дерзость! Где же они будут теперь жить, когда им придётся остановиться в городе, или зять думает, что дона Брижида мечтает сгнить в этом лесу? Радоваться комнатам, что имеются за торговой частью дома, и жить вместе с останавливающимися в них бродячими торговцами? Собственно, за кого её капитан принимает? Она не кто‑нибудь.
Высказавшись открыто, дона Брижида тут же умолкла, и навсегда. Дона Брижида говорила с подъёмом и возмущением, когда капитан взорвался:
– Дерьмо!
Дона Брижида так и не закрыла рта и не опустила поднятой вверх руки. Капитан расстреливал её своими маленькими глазками. Какой дом, даже полдома, кто выкупил закладную? Сколько надменности, фидалга навозная, мешок навоза – вот кто она такая, у неё ни кола ни двора, и если здесь её кормят и дают угол, то только потому, что она мать Дорис. Если ей угодно оставить его дом, голодать в городе, жить на государственную пенсию, дверь открыта, пусть уходит, и чем быстрее, тем лучше, её никто не удерживает. Но если хочет продолжать жить здесь, жить за его счёт, пусть проглотит язык и заткнётся раз и навсегда.
Где же в этот позорный час была Дорис, чтобы поддержать мать, придать ей сил в борьбе за свои права? На стороне своего мужа, всегда на стороне мужа против матери:
– Мама, вы становитесь невыносимы. Жусто ещё очень терпелив. У него столько проблем, которые надо решать, а вы испытываете его терпение. Из любви к Богу оставьте это, дайте нам жить спокойно.
Однажды, слушая жалобы матери, вернувшейся из города, Дорис поднялась с места и, выйдя из себя, сказала:
– Прекратите говорить всё это, немедленно, если хотите жить здесь. Вы живёте здесь из милости и ещё жалуетесь.
Рухнул трон царицы – фидалга навозная, с помутившимся разумом. Угрюмая, ушедшая в себя, сохраняя остатки достоинства, она перестала разговаривать с зятем и Дорис. Стала разговаривать сама с собой, гуляя по лесу.
Что касается Дорис, то у неё не осталось даже следов достоинства, стыда, самолюбия, тряпка в руках мужа, который вскоре же после женитьбы вернулся к своим прежним привычкам и поведению человека свободного.
Частенько капитан возвращался домой под утро, от него несло дешёвыми духами с резким запахом – явное доказательство его неверности жене, и Дорис хорошо это понимала, а вот Жустиниано Дуарте да Роза даже в голову не приходило попытаться скрыть от супруги свои похождения. Больше того, вернувшись от другой, с которой он только что был в комнате за торговой частью дома или в пансионе Габи, капитан тут же на десерт брал Дорис, и эта худышка не пасовала, нет, а, наоборот, брала верх над всеми, ах, нет и не было проститутки, которую капитан мог бы сравнить с Дорис.
А случалось, он приходил такой усталый, что даже не мог вымыть ноги, отодвигая таз с водой, и отстранял Дорис: «Иди в ад! Оставь меня в покое». И засыпал. Дорис проводила ночь без сна, тихонько плача, чтобы не разбудить его. Кто знает, может, утречком, когда проснётся? Вся ожидание, раба у ног господина.
Она ни разу не отважилась ему возразить, ни разу ни на что не пожаловалась. Даже когда грубый и глупый капитан грубо с ней обращался, несправедливо оскорблял и обвинял. Ругала же себя за всё дона Брижида, вся эта горечь лишала её рассудка. Однажды, когда Дорис не поспешила принести капитану требуемый им пиджак, Жустиниано залепил ей оплеуху прямо на глазах у матери.
– Ты что, дрянь, не слышишь?
Дорис плакала по углам, но даже слышать не хотела, чтобы оставить мужа и уйти из дому, как предлагала ей дона Брижида в порыве гнева. «Ерунда, ничего не значащая пощёчина, я сама виновата, быстрее надо было двигаться». Вот на что наталкивались попытки доны Брижиды образумить Дорис.
Так или иначе, но Дорис умела поддерживать к себе интерес капитана, может, потому, что огонь чахотки пожирал её, и, может, потому, что не было проститутки, годной ей в подмётки, а капитан в этом вопросе был вполне компетентным человеком. За два дня до родов он её покрыл, как покрывают звери – мешал живот, – и Дорис отдалась ему с той же страстью, что в первый раз в алькове дома на Соборной площади, куда вошла, чтобы надеть дорожное платье. Глубокая и длительная любовь супругов, как справедливо сказал доктор судья.
Завершающая стадия туберкулёза наступила в последнюю неделю беременности. Кашель периода сватовства перешёл после свадьбы в хронический, ещё более впалыми стали щёки и сгорбились плечи, но кровохарканье началось накануне родов. Привезённый на машине доктор Давид подтвердил ранее поставленный диагноз: «Всё так, как я сказал раньше. Вы должны были отложить свадьбу и сделать все анализы. Теперь уже поздно надеяться даже на чудо».
Видя, что дочь погибает, ведь началось кровохарканье, дона Брижида совсем перестала соображать. Все похотливые и унижающие достоинство её дочери сцены были забыты, как было забыто и неуважение дочери к ней, её матери, теперь память хранила только образ чистой Дорис, маленькой девочки из монашеского коллежа, с опущенными глазами и чётками в руках, такой далёкой от всей грязи жизни на пороге замужества. И с этим преследующим несчастную мать образом святой девочки дона Брижида оказалась в аду безумия, где должна была искупить своё преступление. Ясность ума бедная женщина проявляла, лишь ухаживая за внучкой.
Рождение ребёнка и смерть Дорис произошли в дождливую ночь почти одновременно. Крепкая и толстая девочка появилась на свет при повивальной бабке Нокиньи, Дорис отошла в иной мир при запоздавшем на роды, но пришедшем вовремя, чтобы констатировать смерть, докторе Давиде.
Что должен был чувствовать капитан? Узнав в городе, что дома у него доктор Давид, капитан прямиком направился в пансион Габи, где четверо припозднившихся клиентов допивали свой коньяк в компании Валделисе, профессиональной проститутки.
После только что исполненной профессиональной обязанности с одним из четверых, проведших здесь всю ночь, она терпеливо и сонно ждала, когда же наконец эти четверо, покончив с кашасой и дискуссией о футболе, уйдут. За стойкой храпел Арруда – гарсон и ухажёр Габи. Капитан вошёл, не сказал ни слова, взял бутылку коньяку, осушил её из горла. Арруда тут же проснулся, собираясь одёрнуть пришельца, но, увидев капитана, сменил гнев на милость.
За отсутствием лучшей девицы капитан решил удовлетвориться Валделисе. Помня, что ей однажды не понравилась его манера приглашать: «Пошли!» – он тут же отпустил ей две мощные оплеухи и потащил её, схватив за растрёпанные волосы, в комнату, где и заперся с ней вместе. Вышел он из пансиона, когда наступило утро.
Известие о смерти Дорис быстро достигло центра го‑рода, где у церкви собрались кумушки, судачившие обо всех ужасных подробностях происшедшего. Они увидели идущего через улицу капитана Жусто, он шёл со стороны Куйа‑Дагуа, района проституток. Вид его был страшен, зловещ, он шёл, как зверь, тупо, тяжело и молча.
Дочь мертва и похоронена, дона Брижида сочла себя наследницей и смело заявила о разделе имущества. Капитан рассмеялся ей в лицо, ведь почтеннейший судья назначил его уполномоченным по разделу имущества. И дона Брижида из милости была оставлена жить в комнате за магазином и ухаживать за внучкой.
Спустя год после похорон Дорис в доме капитана Жусто всё так же живёт дона Брижида – грязная и оборванная, тихопомешанная, живёт среди монстров: Борова, Оборотня, Безголовой Ослицы. Испытывая чувство вины за совершённое преступление против собственной дочери, чистой и беззащитной, она искупает свой грех в аду жизни.
Когда же она искупит его, как повелел Господь, тогда ангел мести спустится с небес. В бесконечных беседах с самой собой она благословляет день освобождения. Ангел небесный, Святой Жорже, Святой Мигел или безутешный отец изнасилованной дочери, а может, компаньон, обворованный капитаном, или оскорблённый исходом петушиного боя хозяин, бандит‑наёмник, кто‑нибудь, или коварный Оборотень убьёт Борова. Тогда искупившая грех дона Брижида станет свободной и богатой и сможет дать внучке всё, что ей положено по праву. Ах, чтобы это скорее, как можно скорее случилось, раньше, чем она станет девушкой, чтобы капитан не смог вдеть ещё одно золотое кольцо в своё ожерелье.
Прячась за мангабейрой, дона Брижида прижимает к груди малышку, волосы несчастной растрёпаны, она одета в лохмотья, и ей чудится, что монстры уносят девочку, монстры везде и всюду, они в поле, в лесу, в доме.
Они бросают тельце в комнату, запирают дверь изнутри. Капитан плюёт на руки и потирает одну о другую.

15

Капитан вставляет ключ в замочную скважину, отпирает дверь комнаты, входит, запирает изнутри и ставит керосиновую лампу на пол. Тереза собралась с силами, стоит у противоположной стены, рот полуоткрыт, внимательная ко всем движениям капитана. Похоже, Жустиниано Дуарте да Роза не торопится. Он снимает пиджак, вешает его на гвоздь, который торчит между плетью и олеографией Благовещения, снимает штаны, развязывает шнурки на ботинках. Накануне он не стал мыть ноги – завтра их вымоет новая девчонка, прежде чем он приступит к обычному для него делу. В трусах и расстёгнутой рубашке, с голым животом, кольцами на пальцах и ожерельем на шее, он берёт лампу, поднимает её и смотрит, съедена ли принесённая старой кухаркой Гугой еда и выпита ли вода. Нет, еда не тронута, вода отпита. При тусклом свете лампы он оценивает приобретённый товар: дорогой товар, конто и пятьсот тысяч рейсов и открытый счёт в лавке. Но он не раскаивается, деньги вложены с толком: красивое лицо, хорошо сложена, вот только бюст и бёдра, но со временем девчонка подрастёт. Кроме того, эта зелёная как раз по вкусу Жустиниано Дуарте да Роза, «молоком пахнет», по выражению Венеранды, Венеранда – дрянь опытная, и башка её соображает, ей знакомы и похоть, и обратный смысл слов, которые она употребляет, в Аракажу она привозила видавших виды иностранок, имеющих всё, абсолютно всё, только ни к чему сейчас думать о Венеранде, пусть катится к дьяволу в ад со своим любовником и покровителем – губернатором штата. Фелипа сказала верно: чтобы найти лучшую, надо ехать в Баию, а здесь, в Аракажу, равной ей не сыщешь. Цвет тела медный, волосы чёрные, распущенные по плечам, ноги длинные, краски лица яркие, ну прямо как у святых на эстампах, здесь где‑то висела похожая. Открытый счёт в лавке – это, конечно, много, но, пожалуй, недорого. Капитан облизывает губы, опускает лампу на пол, на стенах колеблются тени. Ложись сюда! Повторяет. Протягивает к ней руку, чтобы заставить её, но девушка отшатывается от него, жмётся к стене. Жустиниано смеётся, смешок короток: хочешь поиграть в недотрогу, боишься меня? Если хочешь, поиграем, я люблю поиграть, прежде чем получу своё. Игра горячит кровь. Капитан даже любит, когда ему сопротивляются, те, что уступают сразу, без сопротивления, не вызывают у него длительного желания, разве что Дорис, его супруга, которая не сопротивлялась, но как она могла сопротивляться, когда рядом в зале ещё находились гости? И не могла кричать, проглотила страхи и зажгла огонь внутри; даже в замке Венеранды ни среди француженок, ни среди аргентинок, ни среди полячек не было равной ей по страсти и умению быть желаемой. Капитану нравится побеждать, чувствовать сопротивление, страх, чем больше страха, тем лучше. Видеть страх в глазах девчонок – это глоток эликсира, горячительного вина. Если хочешь кричать, кричи: в доме, кроме полоумной старухи да ребёнка, никого нет, никто не услышит. Ну же, прелесть, ну! Капитан делает шаг вперёд, Тереза уклоняется и получает удар в нос. Капитан снова смеётся – теперь время плакать. Плач девчонок согревает сердце капитана, горячит кровь. Но Тереза не плачет, а отвечает пинком ноги; натренированная в драках с мальчишками, она с силой бьёт капитана по голой ноге и ногтем раздирает его кожу – глубокая царапина, появляется капля крови. Тереза первая пролила кровь капитана. Капитан наклоняется, чтобы осмотреть рану, а поднимаясь, с силой ударяет кулаком по плечу девочки. Ударяет сильно, чтобы дать урок. Жагунсо, солдат и командир в играх с мальчишками, Тереза знает, что воин не плачет, и она не плачет. Но она не может сдержать крик, удар кулаком вывихнул ей плечо. Понравилось? Получила? Удовлетворена или ещё хочешь? Ложись, дьявол! Ложись, пока не прибил! Капитан горит желанием, сопротивление воспламенило его кровь. Ложись! Но вместо повиновения Тереза опять пытается ударить его, капитан отступает. Ах ты, мерзавка, но ты ещё увидишь! Капитан наносит удар в грудь, Тереза качается, хватает воздух ртом. Жустиниано Дуарте да Роза пользуется удачным моментом и наконец настигает Терезу, прижимает к себе, целует ей шею, лицо, пытается дотянуться до рта. Чтобы облегчить свои усилия, ослабляет объятие, и Тереза, извернувшись, вонзает ногти в толстое лицо капитана, чуть было не ослепив его, и вырывается из его рук. Так кому же страшно, капитан? В глазах Терезы нет страха, а только ненависть. Ах, сукина дочь, ты сейчас получишь, забава кончилась. Жустиниано наступает, девочка уворачивается, тени мечутся по стенам, дым поднимается, удушающий, красный, заполняет ноздри. Разъярённый капитан наносит ещё один удар в грудь Терезы, звук удара напоминает звук барабана. Тереза теряет равновесие и падает между матрацем и стеной. Лицо Жустиниано пылает – эта шлюха хотела выцарапать ему глаза. Он склоняется над девчонкой, но она отползает, быстро хватает керосиновую лампу. Капитан чувствует огонь в паху, в том самом месте. Преступница! Убийца! Оставь лампу сейчас же, подожжёшь дом, я убью тебя! Тереза уже на ногах, с лампой в руке наступает на капитана, капитан отступает, спасая лицо. Опираясь о стену, Тереза поднимает лампу, вглядывается, старается определить место нахождения врага. Обнаружив его, она поднимает потное отважное лицо. Где же страх? Страх, которого ждёт капитан! На её лице только ненависть. Её надо заставить бояться, заставить уважать хозяина и господина, который купил её и по праву является её властелином. Если мир не будет уважать хозяев, что же будет? Неожиданно капитан дует на огонь, огонь колеблется и гаснет. Комната погружается в темноту. Тереза в темноте теряется. Но Жустиниано Дуарте да Роза всё видит, как ясным днём, он припирает Терезу к стене, глаза её горят ненавистью, в руке всё та же лампа, теперь ненужная. Ей надо внушить страх, проучить её. Время пришло преподнести ей первый урок. На Терезу посыпались пощёчины, сколько их, она не считала, капитан тем более. Из руки падает лампа, девочка пытается прикрыть рукой лицо, но это ей не удастся – рука Жустиниано Дуарте да Роза, тяжёлая, вся в кольцах, бьёт Терезу по лицу. Тереза первая пролила кровь, кровь капитана, но эта капля – сущий пустяк. Теперь настал черёд капитана. Кровь, капающая изо рта девочки, испачкала его руку. «Научись уважать меня, несчастная, научись повиноваться. И когда я говорю „ложись“, ложись, когда „раздвинь ноги“, раздвигай быстро и с удовольствием. Я тебя научу меня бояться, ты будешь испытывать такой страх, что заранее станешь предугадывать мои желания, как это делали все остальные, а может, и быстрее их». Он перестаёт бить Терезу, он преподал ей должный урок, но почему эта дрянь не плачет? Тереза пытается вырваться из рук капитана, но ей это не удастся, он держит её, выкручивает руку. Девочка сжимает зубы и губы, острая боль опять пронзает её, капитан вот‑вот сломает ей руку, но плакать нельзя, воин не плачет даже в смертный час. Лунный свет сочится сквозь заколоченное окно в мансарде, хилый, слабый свет. От боли в руке Тереза слабеет и падает на спину – поняла, мерзавка! Стоя над лежащей девочкой, мокрой от пота, капитан с расцарапанной ногой и раненым лицом победно смеётся; смех капитана – роковой приговор. Теперь он отпускает руку Терезы – Тереза больше не опасна. Придя в ярость, капитан бил её, бил жестоко, беспощадно, забыв о том, ради чего пришёл сюда. Но вот лунный свет высветил обнажённое бедро Терезы, и огонь желания опять охватил Жустиниано Дуарте да Роза. Он прищуривает свои глаза‑щёлки, снимает трусы и стоит над ней в чём мать родила. «Смотри, смотри, это всё твоё. Ну, быстро раздевайся, я приказываю». Тереза тянет руку к платью, капитан следит за покорным движением её руки, считая, что укротил строптивую. «Ну же, быстрее снимай, вот такая ты уже мне нравишься, только скорее, давай, давай!» И тут, опершись рукой о пол, Тереза, как пружина, вскакивает на ноги, она опять у стены. Капитан теряет голову – я тебе сейчас покажу, – он делает шаг вперёд и получает удар в пах, резкая, нестерпимая боль, самая худшая из всех, он кричит по‑звериному, скрючивается. Тереза бросается к двери, стучит в неё кулаками, кричит: «Бога ради, помогите, он убьёт меня!» И в этот самый момент плеть из сыромятной кожи сбивает её с ног. Плеть сделана по заказу: семь ремней из бычьей кожи, сплетённых, обработанных салом, на каждом ремне десять узлов. Плеть стегает Терезу по ногам, животу, груди, спине, лицу, каждый удар – удар семи ремней, от каждого удара остаются рваные раны, разрезы, кровавые следы. Кожа плети – остро наточенный нож, она свистит, рассекая воздух. Тяжело отдуваясь, ослеплённый ненавистью, капитан избивает Терезу так, как никого никогда не бил, даже негритянка Ондина и та не так была избита. Тереза пытается закрыть лицо, руки её исполосованы плетью, но плакать нельзя, крики рвутся сами собой, и капают слёзы – это уже помимо воли Терезы. «Ай, Бога ради!» – вопит Тереза. И слышит проклятия безумной доны Брижиды, матери его умершей жены, доносящиеся из соседней комнаты. Но проклятия на капитана не действуют и Терезу не утешают, не пробуждают соседей и Божьего правосудия. Капитан продолжает хлестать Терезу, она полумёртвая, платье пропитано кровью, а он всё бьёт и бьёт её. «Получила, мерзавка?» Противостоять капитану Жусто не отважится никто, а тот, кто отважится, получит по заслугам. Научись бояться его и ему повиноваться! Ещё не выпуская плети из рук, Жустиниано Дуарте да Роза наклоняется над Терезой и трогает лежащее перед ним тело. Утраченное было желание возвращается, отзывается болью в паху, поднимается вверх, захватывает капитана всего целиком. Боль в паху не проходит, но это ничего, он должен получить своё за уплаченные конто и пятьсот тысяч рейсов. Девочка стонет, плачет, шмыгает носом, что‑то бормочет. Но Жусто разрывает на ней платье сверху донизу, оно всё в крови, в крови и тело. Дотрагивается до её груди, которая ещё не грудь, грудь ещё только‑только появляется, бёдра ещё тоже не округлились, она ещё не женщина, она на пути к ней, она зелёная девочка, как раз то, что любит капитан, лучшей ему не надо. Но как хороша, царский лакомый кусочек, и девственница такая, какой он ещё не видел. Руки его скользят вниз по животу, к заветному месту, и вот уже капитан во всеоружии, но дьявол девчонка сжимает ноги и бёдра. Откуда у неё такая решимость? Капитан пытается разжать их, но нет такой силы, которая смогла бы это сделать. И снова он берётся за плеть, встаёт на ноги и бьёт. Бьёт с отчаянием, бьёт, чтобы убить, чтобы заставить повиноваться, когда он того требует. Как может существовать мир без повиновения? Проклятия, стоны и завывания, доносившиеся из соседней комнаты, стихают, дона Брижида с внучкой на руках убежала в лес. Капитан перестаёт бить Терезу только тогда, когда она перестаёт кричать и лежит не двигаясь. Какое‑то время он отдыхает, потом бросает плеть на пол и раздвигает ноги Терезы. Девочка ещё противится, но две данные ей тут же пощёчины усмиряют её. Капитан любит таких вот зелёных, пахнущих молоком. Но от Терезы исходит запах крови.

0

5

16

Когда тусклый свет утра проник через щель заколоченного окна, Тереза, истерзанная, сломленная, страдающая от боли в каждой частице своего тела, доползла до матраца и выпила в два глотка оставшуюся в кружке воду. Потом с трудом села, и тут дикий храп капитана заставил её вздрогнуть. Она ни о чём не думала, душу её переполняла ненависть. До этой ночи была она смешливой, общительной и весёлой девочкой, дружившей со всеми. Эта ночь преобразила её, она научилась ненавидеть, но страха так и не обрела.
На четвереньках поползла она к горшку, с болью села на него. Услышав звук льющейся воды, капитан проснулся. И тут же решил взять её живую, а не как вчера, полумёртвую. Ему хотелось посмотреть, как она его примет, будет ли сопротивляться.
– Ложись!
Он потянул Терезу за ногу, повалив её около себя, укусил в губы.
– Не сжимай ноги, если не хочешь умереть!
Но проклятая не только сжала ноги и губы, но и сорвала с его шеи ожерелье, кольца которого разлетелись по комнате, а каждое кольцо – память о победе над девочкой. Проклятие! Одним прыжком, забыв о боли в паху и в сердце, вскочил он на ноги. Для него, для этого человека, никто и ничто, будь то человек, животное, дорогая вещь, собственная дочь или, наконец, немецкий пистолет, не имело такой дорогой цены, как это ожерелье и удар в пах!
– Мерзавка, так ты ничему не научилась, буду учить снова! Ты будешь собирать рассыпавшиеся кольца под музыку плети. Начинай! Кольцо за кольцом!
С плетью в руке, слепой от гнева, капитан испытывал боль в паху и сладкий озноб.
Он бил её зверски, ещё немного – и он бы убил её. Собаки вторили её вою.
– Получай, мерзавка, будешь знать у меня!
Терезу он оставил без сознания, а кольца собирал сам. Кончив собирать кольца и нанизывать их, капитан почувствовал тошноту, усталость в руке, он едва не вывихнул запястье, да ещё эта боль в паху, в жизненно важном месте. Никогда и никого он не бил так сильно, как правило, ему нравилось подобное времяпрепровождение, но на этот раз ему досталось такое дикое животное, что приручить его будет не просто. Она не только сломила его желание, но подорвала силы. И всё же капитан, самец до мозга костей, превозмог свою усталость и подчинил своей воле зелёную дикарку.
Оставил капитан Терезу, когда запели петухи. Всё у него болело. Ах, непокорная мерзавка, но ты ещё у меня попляшешь. Под ударами гнётся даже железо.

17

Запечатлённый на лицах девушек страх в роковой час их жизни только подстёгивал желание капитана, придавал особый, редкий вкус. Видеть их испуганными, умирающими от страха было наслаждением, божественное наслаждение капитан испытывал, когда брал их силой, давая пощёчины и избивая, страх – отец послушания. Но эта Тереза – такая юная, а в глазах её капитан не находит страха, избив её до полусмерти в первую ночь, он обнаружил ярость, неповиновение, ненависть. Но страха нет и следа.
Жустиниано Дуарте да Роза, как знали все, был спортсменом, выращивал боевых петухов, был королём пари. Сейчас он побился об заклад с самим собой, что если обломает Терезу, то повесит ещё одно золотое кольцо на своё ожерелье, памятное золотое кольцо, которое закажет в ювелирной лавке Абдона Картеадо только после того, как научит её бояться и уважать хозяина, быть всегда у его ног, внимательной ко всем его приказам и прихотям, готовой по малейшему знаку лечь с капитаном и просить его о том снова и снова. Он научит её всему тому, что умеют девочки Венеранды, её иностранки. Дорис всему научилась мгновенно, стала опытной и преданной, правда, была очень худа и страшна. Тереза красива, как святая с гравюры, и он оправдает заплаченные за неё деньги, даже если ему придётся бить её по десять раз в день и столько же ночью. Он ещё увидит её дрожащей от страха. Вот тогда он и отправится в Аракажу к ювелиру Абдону заказывать золотое кольцо.
В первые дни, кроме попытки бегства Терезы, никаких других происшествий не было, хотя капитан лежал в постели, испытывая боль в паху от нанесённого девчонкой удара, будь нога её в обуви, он бы получил грыжу на всю жизнь. Два раза в день дверь комнаты, где находилась Тереза, открывалась и входила старая кухарка Гуга, она приносила тарелку фасоли с мукой и вяленым мясом и кружку воды. В первое утро, когда появилась Гуга, Тереза даже не шелохнулась, она была без сил, измучена и избита. В сумраке комнаты Гуга почувствовала запах крови, подняла и повесила плеть и стала говорить без остановки:
– Какой смысл противостоять капитану? Лучше всего удовлетворить желание капитана, на кой дьявол тебе сопротивляться? Что тебе твоя девственность? Ты молоденькая девчонка, а лезешь с ним в драку. Лучше тебе уступить ему. Ты и так схлопотала плеть, я слышала, как ты кричала. Ты думаешь, кто‑то придёт на помощь? Кто? Сумасшедшая старуха? Тогда ты сама сумасшедшая, хуже её. И не шуми больше, мы спать хотим, а не слушать всю ночь крики. Что ты сделала, что капитан слёг в постель? Ты полоумная! Ты не сможешь выйти отсюда, это его приказ.
Не сможешь выйти отсюда, это его приказ… Как же, посмотрим. Когда вечером Гуга открыла дверь и собиралась переступить порог, завёрнутая в простыню Тереза бросилась вон. Из гостиной дона Брижида наблюдала эту картину: несчастная пленница капитана убегает, придёт день, Бог накажет его! Старуха перекрестилась. Не жизнь, а ад!
Беглянку нашли только к полуночи на дальней вырубке. Вынужденный лежать в постели капитан с примочками на отёкшем, обожжённом лице и не оставлявшей его болью в паху приказал послать своих головорезов под предводительством Тёрто Щенка на поимку сбежавшей девчонки. Они стали прочёсывать заросли, и умудрённый опытом розыска заблудших животных Маркиньо нашёл её спящей в колючем кустарнике. Капитан приказал даже пальцем её не трогать: избивать принадлежащую ему женщину имел право только он сам.
Завёрнутую в простыню, они притащили её к ногам капитана. Полусидя в подушках, капитан взял в руки сохранившуюся ещё со времён рабовладения палматорию – тяжёлую линейку из крепкой древесины, таких уже теперь не делают, и, когда охранники подтащили Терезу к нему поближе, нанёс по две дюжины ударов по каждой руке. Она понимала, что не должна плакать, но всё же не выдержала, слёзы выступили у неё на глазах, хоть она и подавила рыдания. И снова её заперли в задней комнате.
Теперь, когда Гуга открывала дверь, один из охранников был на страже. На второй день голод заставил Терезу съесть тарелку фасоли. Она не должна была плакать, но заплакала, не должна была есть, но поела. Запертая в тёмной комнате, она только и думала, как убежать.
Оправившись, капитан пошёл на Терезу снова. Однажды Гуга появилась раньше обычного, а с ней охранник с тазом и ведром воды. Старуха дала Терезе кусок мыла:
– На, вымойся.
Только после того, как Тереза вымылась, а Гуга появилась снова, повесила лампу между олеографией святой и плетью с семью ремнями и запёкшейся кровью, вручила она ей свёрток, несчастная всё поняла и без того, что говорила ей Гуга:
– Он велел тебе надеть, это осталось от покойницы. Смотри сегодня не кричи, мы хотим спать.
Батистовая рубашка с кружевами, явно из приданого, пожелтевшая от времени. Почему же ты не одеваешься? Или ты действительно сумасшедшая?
Слабый свет лампочки осветил фигуру капитана, снимающего брюки и ботинки. Из осторожности он снял с шеи ожерелье и повесил над олеографией. Почему эта дрянь не надела рубашку, которую он прислал? Неблагодарная пренебрегла подарком?
И снова на Терезу посыпались удары, и послышались её крики, они стали глуше, но дона Брижида укрылась в зарослях и там взывала к правосудию, моля о наказании негодяя и скандалистки. Почему столько шума и криков, неужели эта девка лучше, чем Дорис, что её нужно так долго упрашивать? Не жизнь, а ад!
Упорно и методично продолжал капитан столько раз оправдавшую себя дрессировку строптивой. Она научится испытывать страх и уважение, научится повиноваться, повиновение – главное, что движет миром. Под ударами кузнечного молота даже железо становится мягким.
Месяца два он избивал Терезу. Конечно, это не точно, но люди капитана уже привыкли засыпать под её крики. «Что это за душераздирающие вопли?» – иногда спрашивал прохожий. «Да это так, одна сумасшедшая, служанка капитана, сеньор». Тереза держалась около двух месяцев. Каждое посещение капитана сопровождалось побоями. Каждое продвижение вперёд стоило капитану времени, а Терезе – мук. Открой рот, приказывал капитан, но мятежная сжимала его как могла крепче. Тогда он начинал хлестать её губы ремнём. Открой, сука! И так ночь за ночью шло обучение, в ход шло всё: и кулак, и линейка, и плеть. В крови и вое от животной боли постигала Тереза ремесло доступной женщины. «Спиной, на четвереньки!» – приказывал капитан и полосовал её плетью с семью ремнями, если она не слушалась.
Капитан Жусто был настойчив, ведь он побился об заклад с самим собой. Тереза должна была научиться испытывать страх, уважение и повиноваться ему. И она научилась, что делать!

18

Но прежде она всё‑таки попробовала убежать второй раз. Поняв, что последнее время охранник уже не стоит на страже в коридоре, когда Гуга открывает дверь, – капитан посчитал, что дрессировка закончена, – Тереза в рубашке Дорис, проворная, как лесной зверёк, снова выскользнула в дверь. Но далеко убежать не смогла: на крики Гугы прибежали охранники, они схватили её недалеко от дома и привели обратно. На этот раз капитан приказал связать её и связанной запереть в комнате.
Полчаса спустя Жустиниано Дуарте да Роза появился на пороге комнаты, он хохотал, и это был роковой приговор. В руке его был утюг, полный пылающих углей. Подняв его, он дунул, из утюга полетели искры, вспыхнули красным светом угли. Капитан послюнил палец и дотронулся до утюга, утюг зашипел.
У Терезы глаза полезли из орбит, сердце ёкнуло, мужество покинуло её, вкус и цвет страха теперь она познала. Голос её задрожал, она солгала:
– Клянусь, я не хотела бежать, я хотела искупаться, я грязная.
Когда капитан бил её, она не просила пощады, она плакала и кричала, не проклинала, не ругала, но, пока были силы, сопротивлялась. Плакала, плакала, но не просила прощения. Теперь это кончилось.
– Не жгите меня, не делайте этого, ради Бога. Я никогда не убегу больше, простите. Буду делать всё, что захотите, прошу прощения. Из любви к своей матери не делайте этого, простите. Простите!
Капитан улыбнулся, заметив страх в глазах и голосе Терезы. Наконец‑то! Всё в мире требует своего времени и своей цены.
Связанная Тереза лежала на спине. Жустиниано Дуарте да Роза присел на матрац рядом с голыми пятками несчастной и приложил утюг сначала к одной стопе, затем к другой. Шипение, запах горелого мяса, вопли и мёртвая тишина.
Сделав это, капитан развязал её. Теперь она не нуждалась ни в верёвках, ни в охранниках в коридоре, ни в надёжном запоре на двери. Полный курс пройдён, курс страха и уважения к хозяину. Теперь он только приказывал: быстро на четвереньки, рот открой, встань. Тереза повиновалась. Ведь она одна в этом мире и наедине со страхом. Вот и новое золотое кольцо в ожерелье капитана.

19

Более двух лет прожила Тереза Батиста в обществе капитана Жусто при ферме и лавке на положении, если можно так назвать, фаворитки. По общему мнению, она была новой любовницей капитана, но это по общему мнению, а на самом деле? Положение любовницы или наложницы, живущей в услужении девицы, девушки, сожительницы подразумевает определённое соглашение между избранницей и покровителем; определённые взаимные обязательства, права, привилегии, наконец, выгоды. Сожительство, чтобы быть совершенным, требует денежных затрат и взаимного понимания. Что же касается любовницы, то в полном и точном смысле этого слова ею была Белинья – любовница почтеннейшего судьи. Он построил ей дом в укромном переулке, с садом, где росли манговые деревья и деревья кажуэйрос, на которых висел гамак, дом обставил приличной мебелью, купил портьеры и ковры, содержал её: кормил, одевал и давал деньги на мелкие расходы. Белинья даже у замужних сеньор вызывала зависть, когда, одетая с иголочки, в сопровождении служанки отправлялась к портнихе. У неё была прислуга, чтобы вести хозяйство, и служанка, чтобы сопровождать к портнихе, зубному врачу, в магазины, кино, так как честь любовниц хрупка и нуждается в постоянной защите. Взамен Белинья должна была безраздельно принадлежать своему знатному любовнику, быть ласковой и внимательной, составлять ему приятную компанию, хранить верность. Это первое и основное требование. Нарушение того или иного пункта негласных соглашений являлось несовершенством человеческих отношений. Однако Белинья – образец идеальной любовницы – не способна была хранить верность, но таково было врождённое несовершенство этой приятной женщины. Терпеливый и опытный судья закрывал глаза на визиты к Белинье её двоюродного брата в те дни, когда он, судья, не посещал её, и всё из уважения к семейным отношениям: у его супруги в Баии столько было мужской родни, и очень весёлой, так как же можно отказать скучающей в его отсутствие Белинье, когда он был вынужден наводить порядок в провинции, отказать принимать единственного кузена? Определённая мягкость в некоторых случаях служила на пользу совершенству отношений любовников.
Тереза любовницей в прямом смысле этого слова не была, хотя спала на супружеском ложе – на широкой двуспальной кровати на ферме и на старой кровати городского дома, – привилегия, поднимавшая её в глазах прислуги над всеми остальными и относившая её к особой категории всех бесчисленных служанок, любовниц, содержанок, встретившихся на жизненном пути Жустиниано Дуарте да Роза. Привилегия не маленькая, без сомнения, но единственная, если не считать доставшейся ей от Дорис поношенной одежды, пары туфель, зеркала, гребня, дешёвых безделушек. В остальном она была такой же служанкой, как другие: работала с утра до ночи, сначала в доме и на ферме, потом, когда Жустиниано обнаружил, что она знает четыре арифметических действия и имеет хороший почерк, в магазине. Служанка и фаворитка, Тереза два года и три месяца делила супружеское ложе с Жустиниано. Конечно, у неё были соперницы и конкурентки, но все они проходили науку капитана в комнате за магазином, и ни одна не поднялась с набитого сеном матраца до постели с чистыми простынями.
Как ни одна из них не пользовалась так долго у капитана, любившего разнообразие, предпочтением. Сколько перебывало их, девочек, девушек, женщин, в домах Жустиниано Дуарте да Роза, и все были ему подвластны, но интерес его, поначалу большой, иссякал задень, неделю, редко за несколько месяцев. А потом несчастные уходили кто куда – большинство в Куйа‑Дагуа – местную цитадель женщин лёгкого поведения, некоторые, более привлекательные, уезжали в Аракажу или Баию, где спрос на этот товар большой. Около двадцати лет капитан был поставщиком самых разных красоток для клиентов своего штата и других, соседних.
По мнению сборщика налогов Аиртона Аморина, подобная мания капитана на научном языке называется «импотенция». Импотенция? Общественный обвинитель Эпаминондас Триго не согласен с ним, сытый по горло мистификациями Аиртона, любимым развлечением которого было злоупотреблять искренностью друзей, порождая абсурды.
– Нет, вы только послушайте эти басни. Да для того, чтобы иметь столько женщин, ему нужна ослиная способность, не меньше.
– Не говорите только, мой дорогой бакалавр, что вы не читали Мараньона!
Сборщик налогов любил пускать пыль в глаза. Грегорио Мараньон – испанский учёный Мадридского университета, и он это утверждает не без основания: чем больше женщин и чаще их замена, индивид явно страдает отсутствием мужской силы.
– Мараньон? – удивляется Маркос Лемос, бухгалтер завода. – Эту теорию я знаю, но думал, что автор её Фрейд. Вы уверены, что Мараньон?
– Его книга у меня на этажерке, если хотите, проверьте мои слова.
– Как такое может быть? – не унимается общественный обвинитель. – Ведь капитан меняет девочек, использовав их. Он же лишает их девственности, а для этого нужна сила, что за абсурд?
Аиртон простирает руки к небу: святое невежество! Вот именно, мой дорогой бакалавр, пять лет проведший в стенах университета, именно, подобный индивид, чтобы всё время чувствовать себя сексуально сильным, нуждается в смене женщин, новизна возбуждает. И знаете, дорогой представитель общественного обвинения, кто был самым большим импотентом? Дон Жуан, этот любовник тысячи женщин. Другим таким же, – а может, и ещё большим – Казанова.
– О нет, Аиртон, не принимаю даже как парадокс…
Тут судья, чтобы не прослыть невеждой, подтверждает существование Мараньона и его экстравагантной теории: справедливой или нет, неизвестно, но она была объявлена и обсуждалась. Вызывала бурные споры. Что касается Фрейда, то его сюжет иной: теория сновидений и комплексов и история Леонардо да Винчи…
– Художник Леонардо да Винчи? – Доктор Эпаминондас знал о нём понаслышке. – По‑вашему, он тоже импотент?
– Импотент? Нет, молоток.
Тема для дискуссий: импотент или нет, по выбору спорящих; и всё‑таки из всего количества прошедших через руки капитана девиц он нет‑нет да останавливался на какое‑то время на одной из них, как правило, совсем юной девочке, «из пелёнок» – как говорила знающая Венеранда, такая же компетентная в вопросах секса, как Фрейд и Мараньон, только менее спорная. Право же спать на супружеском ложе – признак расположения капитана, привилегия и честь, особенно если иметь в виду и подарок: дешёвую одёжку, пару босоножек, кусочек ленты. Этими ничтожными подарками и определяется хозяйское расположение; капитан сорить деньгами не привык, расточительность, мотовство подходят почтеннейшему судье, легко быть расточительным за чужой счёт.
Ни ласкового слова, ни намёка на нежность, благодарность, ласку, только настойчивость, желание владеть ею. Случалось так, что желание охватывало капитана в самый неподходящий момент, когда, например, Тереза была в магазине. В постель, быстро, говорил он и тут же закидывал ей юбку на голову, к чему вынуждала его неотлагательная потребность, а потом отправлял её обратно к прилавку.
Однако такая неотлагательная потребность не мешала ему спать с другими. Бывали случаи, когда на ферме и в доме у него было по девчонке, и он наведывался в один день к трём сразу. Жеребец‑производитель, а Аиртон Аморин, неисправимый шут, обвиняет его в импотенции, даже подтверждение почтеннейшего судьи не убедило общественного обвинителя, по этому самому Мараньону, капитан – просто животное.
Когда Тереза Батиста переехала с фермы в дом при магазине и встала за прилавок считать деньги, любопытные только и судачили на улице: «Новая подруга капитана ничего!» В городе всегда все девицы капитана Жустиниано Дуарте да Роза обсуждались как в парламенте кумушек, так и на вечерах людей образованных. Особое обсуждение вызвала одна из них, Мария Ромао, когда её увидели выходящей из кино под руку с капитаном, она шла, покачивая бёдрами и тряся грудями; вскоре же все узнали, что в магазине Эпок ей открыт счёт – случай невероятный, достойный публикации в газетах. Высокая, смуглая, волосы гладкие, просто статуя. Странно только, ведь она никак не могла быть девственницей, ей уже было восемнадцать, когда капитан Жусто приобрёл её в группе девиц, привезённых обманным путём из Верхнего сертана, они предназначались для фазенд, расположенных на Юге. Один знакомый Жустиниано Дуарте да Роза, некто капитан Неко Собриньо, поторговывал сертанцами, собирал их в засушливых районах, а потом продавал в штате Гойяс. Дело верное, прибыльное. Испытывая необходимость кормить их в дороге, он обменял Марию Ромао на сухое мясо, фасоль, муку и сахар в плитках. Мария Ромао была первой и последней, кто из девиц капитана имел открытый счёт в магазине. Эта связь, не скрываемая, а вернее, с вызовом брошенная, как кость собаке, кумушкам, не продлилась и неделю.
Нет, конечно, не капитан, человек, обычно всё держащий в секрете и не любитель открытого ухаживания, был инициатором разговора с доктором Эустакио Фиальо Гомесом Нето, а сам доктор, узнавший, что капитан распрощался с Марией Ромао, он‑то и спросил капитана о справедливости слухов, которыми полнились улицы. Капитан Жусто не стал отрицать и посвятил во всё судью. Судья был человеком приезжим, семья его жила в столице штата, и он не часто мог наведываться к супруге из‑за большой занятости делами, а потому искал девицу, которая помогла бы ему по дому, и, как ему показалось, Мария Ромао вполне подошла бы для этой роли.
– Это правда, капитан, что Мария Ромао уже не составляет вам компании?
– Да, правда. Я обменял этот шикарный фасад на рахитичную крошку, которую получила Габи с ткацкой фабрики. – Он помолчал, потом добавил: – Габи думает, что обвела меня вокруг пальца. Но только не родился ещё тот, кто это сумеет сделать с капитаном Жусто, сеу доктор!
– Обменяли, капитан? Как это? – Судья изучал местные обычаи и обычаи капитана.
– А у меня есть сделки с Габи; сеу доктор. Когда у неё появляется новенькая, она меня ставит в известность; если мне нравится, я покупаю, обмениваю, беру внаём, иду на любую сделку. Когда меня начинает тошнить от сделанного приобретения, мы с Габи опять вступаем в сделку.
– Понимаю. – Но он не очень понимал, он начал понимать со временем. – Вы хотите сказать, что Мария Ромао свободна и кто хочет…
– Только поговорив с Габи. Но разрешите спросить, для чего вам она?
Судья объяснил свои проблемы. С капитаном, которого ему рекомендовали могущественные друзья, он может быть откровенным. Дети учатся в Баии, и супруга больше с ними, чем с ним. Она приезжает и уезжает, он тоже, когда это возможно…
– Ну и траты! – сказал капитан и свистнул.
Если бы было… Лучше не говорить, но что остаётся делать? Воспитание детей требует жертв, капитан. Теперь ещё один вопрос: положение судьи не позволяет посещать, скажем, часто дома терпимости, вызывать подозрение кумушек… Капитан понимает деликатность положения. Хотелось бы иметь постоянную женщину, не без симпатии, конечно. Узнав, что Мария Ромао свободна и капитан в ней не заинтересован…
– Вам я её не посоветую, доктор. Женщина видная и фигуристая, но гнилая внутри.
– Гнилая внутри?
– Проказа, доктор.
– Проказа? Бог мой! Вы уверены?
– Я распознаю это сразу, но у неё этого уже не скроешь.
Да, за последние дни почтеннейший судья много узнал от капитана о местных обычаях и его личных. Они подружились, обменялись любезностями, объединённые многими общими интересами, как говорится в народе, компаньоны в мерзостях, шайка капитана: судья, комиссар и префект. Судья, как никто, кичился своим знанием чувств Жустиниано Дуарте да Роза. В кругу интеллектуалов, в споре эрудитов и людей безнравственных, а также мягкими вечерами на груди у Белиньи доктор Эустакио обсуждает со знанием дела жизнь уважаемого просера. Любовь, достойная этого высокого понятия, способная захватить взрослого мужчину и вынудить его совершать безрассудства, – это настоящая любовь, и такая любовь посетила Жустиниано Дуарте да Роза один раз в жизни, заставив его страдать; предметом этой чистой любви была Дорис. Сколько безумств было совершено капитаном, как он был ослеплён, безрассуден! И всё из‑за высокой любви! Вот именно, мои дорогие друзья, моя нежная подруга, жениться на таком жалком создании, бедной, больной туберкулёзной, – это же безумие из безумств. Ведь до Дорис капитан любви не испытывал, как и после Дорис. Всё, что было после, – это ухаживания, страсть, просто постель, которые длились очень, очень недолго.
Тереза не имела открытого счёта в магазине Эпок, её не видели и выходящей из кино под руку с капитаном, вместо того и другого она, единственная, более двух лет пользовалась расположением Жустиниано Дуарте да Роза и спала на супружеской постели. Два года и три месяца, и сколько бы это ещё длилось – неизвестно, если бы не случилось того, что случилось.
Сеньор судья, глубокий психолог и упрямый стихоплёт (Белинье он посвятил целый цикл похотливых сонетов), отказался не только поставить Терезу рядом с Дорис на лестнице чувств Жустиниано Дуарте да Роза, но и считать её, как это делал простой люд, любовницей или подругой капитана. Подруга? Кто? Тереза Батиста? Естественно, почтеннейший судья, учитывая случившееся, не мог быть беспристрастным, ведь последние события даже его музу заставили умолкнуть, не дали возможности разобраться в любви и ненависти, страхе и бесстрашии. Он видел только жертв и преступника. Жертвы – все персонажи истории, начиная с капитана, преступник – один, Тереза Батиста, такая юная и такая жестокая, с порочным и каменным сердцем.
Были, конечно, и те, чьё мнение на этот счёт совсем иное, попросту сказать, противоположное, но это не были ни юристы, ни литераторы, как доктор Эустакио Фиальо Гомес Нето, в поэзии – Фиальо Нето, они не были сильны в законах и метрике стиха. Но, в конце концов, как вы увидите, так ничто и не прояснилось в этой истории благодаря решительному вмешательству доктора Эмилиано Гедеса, старшего из Гедесов.

20

Чувства Жустиниано Дуарте да Роза к Терезе, способные так долго питать расположение капитана и вызывать интерес, растущий до сих пор, ждут справедливого определения из‑за отсутствия согласия среди эрудитов. Что же касается чувств Терезы Батисты, то за отсутствием таковых, кроме единственного – страха, они не требовали и не требуют ни обсуждений, ни определений.
Поначалу, когда ей пришлось отчаянно сопротивляться животной ярости капитана, в ней поселилась всевозрастающая ненависть. Потом страх, только страх, ничего больше. Всё то время, пока Тереза жила у капитана, она была его рабой, усердной и послушной как в постели, так и на работе. На работе она не ждала приказаний, сама была активной, быстрой, внимательной и неустанной; выполняла она и всякую грязную работу по дому: убирала, стирала бельё, крахмалила – и так целый день. Тяжёлая работа сделала её сильной и выносливой; глядя на её хрупкую детскую фигуру, никто бы не сказал, что она способна таскать мешки с фасолью по четыре арробы и тюки вяленого мяса.
Она было предложила доне Брижиде помогать ухаживать за внучкой, но та даже не позволила ей приблизиться к ребёнку. По мнению старухи, Тереза была коварной обманщицей, занявшей постель Дорис, носящей её одежду (обтягивающие платья подчёркивали округляющиеся формы девушки, волнующие капитана), старающейся во всём походить на неё, чтобы украсть ребёнка и наследство. Одолеваемая галлюцинациями, находящаяся всё время в мире монстров, дона Брижида жила только тем, что было связано с внучкой, единственной наследницей всего богатства капитана. В один прекрасный день с небес спустится ангел‑мститель, и богатая наследница – внучка и её бабушка, вырванные из ада, заживут по милости Божьей спокойно и богато. Внучка – вот её козырь, её вольная, её ключ к спасению.
Эта же сука, вызванная из глубин ада Безголовой Ослицей или Оборотнем для свиты Борова, маскируется под Дорис, надеется, что закроет ей, доне Брижиде, последний выход из этого ада, украдёт внучку, состояние и надежду. Как только Тереза приближалась к ней, она хватала ребёнка и пряталась.
Если бы Тереза могла заботиться о ребёнке! У Терезы не было кукол, она никогда в них не играла. Но она любит детей и животных. Супруга судьи дона Беатрис, крёстная мать ребёнка Дорис – Дорис сама её выбрала ещё в начале беременности, – привезла из Баии куклу, чтобы подарить её в знаменательный день родов. Кукла открывала и закрывала глаза, говорила «мама», у неё были белокурые вьющиеся волосы и белое платье невесты. Обычно она была заперта в шкафу и вынималась оттуда только по воскресеньям, и то на несколько часов. Как‑то Тереза взяла её в руки, тут же дона Брижида бросилась к Терезе с проклятиями и вырвала куклу.
На работу Тереза не жаловалась; ей приходилось мыть ночные горшки, чистить уборную, лечить язвы на ноге у Гуги, таскать узлы с бельём на речку. Но злое отношение к ней безумной старухи, не разрешавшей прикасаться к ребёнку, было ей тягостно. Издали поглядывая на неуверенно держащуюся на ногах девочку, Тереза частенько думала, что хорошо, должно быть, иметь ребёнка или куклу.
Самыми же тягостными были для Терезы её обязанности ублажать капитана в постели. Исполнять все его желания, и с радостью, в любое время дня и ночи.
Если после ужина он оставался дома, то она приносила таз с тёплой водой и мыла ему ноги. «Это чтобы походить на Дорис», – думала дона Брижида. Но Дорис‑то считала себя счастливой, делая это, она целовала каждый палец и с нетерпением ждала ласк в постели. Для Терезы же это была работа, отвратительная и рискованная, в тысячу раз лучше было бы лечить зловонную язву на ноге Гуги. Вспоминая Дорис, обуреваемый злостью, капитан иногда отпихивал её ногой, крича, валил на пол: «Почему не целуешь, не нравится, чума? Другие делали это с удовольствием». Он пихал её ногой в лицо: «Ишь, гордое дерьмо!» Толкал и пихал ногами просто так, от злости и извращённости, и Тереза по первому приказу капитана забывала свою гордость, сдерживала отвращение, лизала ему ноги и всё остальное.
Никогда ни малейшего удовольствия, ни желания, ни интереса к любому физическому контакту с Жустиниано Дуарте да Роза Тереза не испытывала, всё вызывало у неё отвращение, и она уступала ему только из страха – самка к услугам самца, всегда готовая и послушная. В этот период её жизни всё, что было связано с постелью и сексом, оборачивалось для Терезы болью, кровью, грязью, горечью, услужением.
Она даже не могла себе представить, что отношения мужчины и женщины могут радовать, доставлять удовольствие, ведь Тереза для капитана Жусто была вроде ночного горшка, который используют по нужде. И то, что всё это может быть иначе: с лаской, нежностью, удовольствием, – ей даже в голову не приходило. Желания, страсти, нежности, радости для Терезы Батисты не существовало.
Никогда она, «дерьмовая гордячка», хотя в своей гордости она не отдавала себе отчёта, ничего не просила у капитана. Жустиниано подарил ей оставшиеся от Дорис платья, пару туфель из магазина Эпок да ещё побрякушку‑другую, когда его бойцовый петух убил своего соперника железными шпорами, принеся капитану победу. Но никакие подарки не могли утишить страх в груди Терезы. Стоило капитану возвысить голос, быть чем‑нибудь недовольным, выругаться или резко рассмеяться, как смертельный холод сжимал сердце Терезы Батисты, а раскалённый утюг жёг подошвы её ног.

0

6

21

А знал ли вообще капитан Жусто женщин, которые испытывали с ним удовольствие? Возможно, что знал, только этот вопрос мало его беспокоил; никогда не стремился он разделить желание и удовольствие с той, что была в его постели. Взаимное обладание, взаимные чувства, взаимное наслаждение – это пустая болтовня трусов, и больше ничего. Самка – для того, чтобы владеть ею, и всё, точка. Для капитана лучше всего неопытная, зелёная девчонка, дрожащая от страха, или опытная, подхлестывающая его желание проститутка. Но, как знали все, он предпочитал девственниц, отмечая каждую, прошедшую через его руки, золотым кольцом в своём ожерелье.
Ничего, кроме утоления своего желания, от женщин он не ждал. Нет, то, что некоторые были пылкими и страстными, а не пассивными, он знал. Такой была Дорис, сгоравшая от чахотки девочка, даже у Венеранды среди опытных иностранок не было равной ей проститутки. И, чувствуя удовлетворение от порывистости и пылкости Дорис, капитан преисполнялся гордости, относя это на счёт своих мужских достоинств, своей способности жеребца‑производителя проводить всю ночь в постели с неопытной девчонкой, а утром – с опытной и всё умеющей проституткой. Он загорался желанием совсем не по желанию и настойчивости партнёрши. Он даже приходил в ярость, когда какая‑нибудь из них желала получить удовлетворение. Где это видано? Настоящий мужчина не угодничает перед женщиной.
В чём же причина того, что Тереза так надолго задержалась в супружеской постели капитана? Почему он не мог от неё отказаться, почему она ему до сих пор не надоела? Два года – срок достаточный. Он смотрел на Терезу, и этого было довольно, чтобы он горел желанием. Уезжал в город, видел шикарных столичных женщин, но не забывал о Терезе. Ведь даже после победы над новенькой, неопытной девчонкой в комнате на ферме он, вернувшись на супружескую постель в городском доме, тут же, не остыв, брал Терезу.
Почему? Потому что она красива лицом и фигурой и красоты её домогались многие? Однажды Габи сообщила капитану, что в её пансионе появилась новенькая девственница и она, Габи, готова дать руку на отсечение, что это то, что надо Жустиниано Дуарте да Роза, и готова обменять её на Терезу.
– У меня целый список на Терезу Батисту.
Капитан не дозволял, чтобы болтали о его женщине. Кто не помнит случая с Жонгой, компаньоном по процветающей плантации? Он потерял и плантацию, и способность работать правой рукой да чуть не лишился жизни, его спас врач из Санта‑Каза, и только потому, что заговорил с Селиной, шедшей с берега реки. Как только Габи закрыла рот, Жустиниано Дуарте да Роза чуть не разнёс её пансион.
– Список? Так покажи мне его, я хочу знать этих сукиных детей, которые осмелились… Где этот список?
Ранних посетителей пансиона тут же сдуло ветром, Габи с трудом пыталась успокоить разбушевавшегося капитана, говоря, что никакого списка нет, что это она образно выразилась, хваля красоту Терезы.
– Нет нужды хвалить.
Однако, несмотря на запрет капитана, Терезу хвалили и обсуждали многие, как и надеялись, что и до них дойдёт очередь, и в списке, конечно, секретном, появлялись новые имена. Выходит, в такой большой стране нет красивее и желаннее, чем его Тереза, и капитан гордился тем, что владел таким сокровищем, на которое зарится даже доктор Эмилиано Гедес, миллионер и фидалго. Жустиниано её показывал на петушиных боях и когда принимал у себя на ферме одного фазендейро, да в магазине – бродячему торговцу, он вызвал девчонку, чтобы она подала кофе и кашасу, наслаждаясь завистью гостей, но, пожалуй, больше гордился петухом Клаудионором – непобедимым чемпионом и свирепым матадором.
Красота Терезы мало тревожила бы капитана, если бы не её работа в магазине, где её лицо, фигура, добрая улыбка и хорошее обращение с покупателями приносили прибыль в чистых деньгах. В постели же капитана имели значение другие ценности. Дорис, например, была страшна и больна чахоткой, но столько, сколько прожила, была ему необходима. Так почему же Тереза столько времени была в супружеской постели?
Может быть, кто знает, потому, что ни разу не отдалась ему по‑настоящему? Послушная, да, целиком и полностью исполняющая все его приказы и капризы безо всякого писка, но только потому, что боялась схлопотать наказание палматорией, ремнём или плёткой из сыромятной кожи. Он приказывал – она исполняла, никогда никакой инициативы, только подчинение везде и во всём. Дорис, так та в постели не знала меры и сама предлагала всевозможные варианты, затыкая за пояс девиц Венеранды. Тереза же молча и быстро исполняла то, что требовалось. Но одним послушанием и исполнением приказов капитан, похоже, удовлетворён не был, хоть послушания он добился, сломив её волю, научив страху. В этом он был мастак. И пускал в ход палматорию, а если нужно, и плеть, чтобы девчонка вновь не взбунтовалась и пребывала в страхе. Страх – то, что правит миром, как же без страха?
Но, прежде чем выставить Терезу вон, продать или обменять её на какую‑нибудь у Габи или Венеранды – Тереза была достойна быть у Венеранды, для столичных завсегдатаев это лакомый кусочек, – или отдать её доктору Эмилиано, возможно, капитан хотел завоевать её целиком, видеть её влюблённой, униженной, просящей, сознательно возбуждающей его, как все остальные, начиная с Дорис? Ещё один брошенный самому себе вызов? Кто мог это знать при столь замкнутом характере капитана?
Большинство же, включая кумушек, почтеннейшего судью и кружка эрудитов, сходились на том, что столь долгое пребывание Терезы в доме капитана объяснялось зреющей красотой Терезы Батисты, которой совсем скоро исполнялось пятнадцать лет: маленькие твёрдые груди, округлые бёдра, этот медно‑золотистый оттенок кожи. Кожа как у персика – по поэтическому сравнению судьи и барда, – к сожалению, не многие способны оценить справедливость образа из‑за незнания заморского фрукта. Маркос Лемос, бухгалтер завода, решил, основываясь на национальных богатствах природы, сравнить красоту Терезы с медовым вкусом сахарного тростника и мягкостью сапоти. Имя Маркоса Лемоса значилось одним из первых в списке Габи.
А для капитана? Кто знает, может, для капитана Тереза была необъезженной, дикой кобылкой? И он её объезжал, объезжал, вонзая в неё шпоры и нахлёстывая плёткой.

22

Живой, свободной, весёлой девочки, лазающей по деревьям, бегающей с дворняжкой и мальчишками, играющими в бандитов, пользовавшейся уважением в драке, смеющейся с подружками в школе, умной, хорошо всё запоминающей, за что хвалила её учительница, смешливой, способной, приветливой, больше нет – она умерла под ударами плети и палматории на матраце комнаты, что за магазином Жустиниано Дуарте да Роза. Живущая в страхе, Тереза Батиста ни к кому не испытывала привязанности, всегда одна в своём углу, всегда с постоянным, не покидающим её страхом. Он чуть ослабевал, когда капитан уезжал в Аракажу или Баию по делам, что случалось два‑три раза в год.
Беззаботную пору детства на ферме у тётки и дяди, учёбу в школе доны Мерседес, Жасиру и Сейсан, героические сражения с мальчишками, субботние базары и праздники она вычеркнула из своей памяти, вычеркнула, чтобы не вспоминать тётку Фелипу, приказавшую ей ехать с капитаном. «Капитан – человек хороший… в его доме ты будешь иметь всё, станешь фидалгой». Даже дядя Розалво оторвал глаза от пола, выйдя из хронического оцепенения, и помог поймать её и передать капитану. На пальце тётки блестело кольцо. «Что я сделала, дядя Розалво, какое совершила преступление, тётя Фелипа?» Терезе хочется забыть всё это, воспоминания тяжелы, болит всё нутро. А как хочется спать! Встаёт она с восходом солнца, нет у неё ни воскресений, ни вообще того, что называется отдыхом; ночью – капитан. Иногда он не оставляет её в покое до рассвета. Когда же вдруг уезжает или остаётся в городе, ночи для неё благословенные, святые. Тереза спит, отдыхает без страха, умершее детство не воскрешается даже в снах, рядом с ней только дворняжка.
Терезе хотелось бы подружиться с арендаторами и их жёнами, но это не так‑то просто. Любовницу капитана, спящую с ним на супружеской постели, все сторонятся: не дай Бог навлечь на себя гнев Жустиниано Дуарте да Роза! О его женщине болтать не следует, надо держать язык за зубами. Многие были свидетелями того, что случилось с Жонгой, а кто не был, знал понаслышке. Он ещё счастливец – спасся. Селина, та дорого заплатила за болтовню и усмешки – отделал ей бока капитан на Куйа‑Дагуа. Женщина капитана смертельно опасна, она как зараза, как змеиный яд, от которого нет спасения.
Дважды капитан возил её на лошади на петушиные бои. Он гордился своими петухами и своей красивой девкой, любил вызывать зависть. Карманы набиты деньгами для ставок, сопровождающие его охранники при кинжалах и револьверах. Петухи в крови, железные шпоры, ощипанные груди, голова, политая кашасой. Тереза закрывала глаза, чтобы не видеть, но капитан приказывал ей смотреть, ведь нет более захватывающего зрелища, хоть и говорят, что бой быков лучше, но он сомневается. Поверит, когда проверит. И оба раза, когда присутствовала Тереза, его петухи с треском проиграли. Поражение необъяснимо. Так просто ничего не случается, всему есть своя причина и виновник, а виновник она, Тереза, это ясно, она смотрит с жалостью и осуждением и вскрикивает, когда петух падает, подёргиваясь в агонии, исходя кровью. Каждый владелец боевых петухов знает, что роковым для чемпиона, участвующего в бою, является присутствие среди зрителей плаксы, мужчины или женщины – всё равно. Сначала Жустиниано ограничился руганью и оплеухами этой дуре, пусть научится оценивать и натравливать петухов. Но потом задал ей основательную трёпку, чтобы отвести дурной глаз и выместить раздражение из‑за потерянных денег, отвести душу за горечь поражения. С тех пор капитан перестал брать Терезу на петушиные бои. И как это может не нравиться петушиный бой, как можно быть такой тряпкой? Однако Тереза сочла, что дёшево заплатила за своё неожиданное освобождение. Лучше в эти редкие часы поискать вшей у Гуги.
Так в непреходящем страхе прошло два года с лишком. Однажды капитан застал Терезу пишущей карандашом. Он выхватил карандаш и лист бумаги.
– Кто это написал?
На листке было написано «Тереза Батиста да Анунсиасан, школа Тобиаса Баррето» и имя учительницы – Мерседес Лима.
– Я, сеньор.
Капитан вспомнил, что говорила Фелипа, нахваливая Терезу, которая умела и читать и писать, чем набивала ей цену. Тогда он не обратил внимания на её слова, его интересовала сама девчонка, но теперь…
– Считать умеешь?
– Да, сеньор.
– Знаешь четыре арифметических действия?
– Да, сеньор.
Несколько дней спустя Тереза была перевезена в городской дом и её узел с вещами оказался в комнате капитана. Покидая ферму, Тереза не сожалела ни о чём, в том числе и о Гуге с её вшами и язвой. В лавке при городском доме она заменила уехавшего на юг парня, здесь он один знал четыре арифметических действия. Но Шико Полподметки, доверенное лицо капитана, остался. Он знал все находящиеся в лавке товары, и плохо бы пришлось тому, кто пожелал бы их расхитить! Незаменимый сборщик просроченных долгов, всегда при остром ноже, который тут же мог пустить в ход, он не знал даже, сколько будет дважды два. Негритята, один по имени Помпеу, другой по прозвищу Мухолов, стянуть могли всё, что угодно, взвешивая и отмеряя, но в арифметике были слабы. Тереза записывала, что продано, суммировала, получала деньги, давала сдачу, подводила месячный баланс. Три дня Жустиниано контролировал её и остался доволен. Клиенты, искоса поглядывая на неё, отмечали, что она красива и хорошо сложена, но в разговор не вступали. Женщина капитана Жусто – это болезнь, змеиный яд, смертельная опасность.

23

Однажды, когда Тереза ещё жила на ферме, к капитану Жусто приехал доктор Эмилиано Гедес, чтобы купить скот. Жустиниано Дуарте да Роза занимался любой торговлей, какой придётся. Покупал дёшево, продавал дорого – нет иного способа заработать деньги. Несколько месяцев назад по дороге с ярмарки из Сант‑Аны он приобрёл у некоего Агрипино Линса стадо быков. Животные были изнурены – кости да кожа, погонщик их умер от тифа, несколько голов околели, а потому оставшихся владелец продал за гроши. При расчёте Жусто ещё вычел из оговорённой суммы стоимость одной коровы, которая издохла по прибытии на ферму, и двух, еле таскавших ноги. Владелец скота хотел было протестовать, но капитан одёрнул его: не поднимайте голоса, я этого не потерплю, берите деньги, и чтобы духу вашего здесь не было, сукин вы сын! И приказал пустить скот на пастбище для откормки.
Чтобы взглянуть на скот и отобрать несколько коров, доктор Эмилиано Гедес приехал на чёрном коне. Шпоры были серебряные, серебром же были украшены и стремена, и кожаная сбруя. Жустиниано принял его с подобающим почётом, которого заслуживает глава семейства Гедесов, старший из трёх братьев, подлинный владелец вокруг лежащих земель. Рядом с ним богатый и внушающий страх капитан Жусто, был никем, бедняком и тут же утратил свою храбрость и наглость.
В гостиной Эмилиано Гедес, нервно сжимая в руке кнут с серебряной рукояткой, вдруг увидел дону Брижиду, постаревшую, отчуждённую и рассеянную. Шаркая домашними туфлями, она ходила за внучкой.
– После смерти жены она помешалась. Ушла в горе и в себя. Содержу её из милости, – пояснил капитан.
Старший из Гедесов проводил её взглядом до зарослей кустарника, куда она немедленно удалилась.
– Кто бы мог подобное представить, такая достойная сеньора!
Тереза вошла в гостиную, принесла кофе, Эмилиано Гедес тут же забыл о доне Брижиде и обо всём на свете. Пригладил усы, оценив служанку. В женщинах он знал толк и не мог сдержать изумления: Боже праведный!
– Спасибо, дочь моя! – Он мешал сахар ложечкой, не отрывая глаз от девушки.
Доктор Гедес был высокого роста, худой, с седыми волосами, пышными усами, крючковатым носом, сверлящим взглядом и ухоженными руками. Стоя к нему спиной, Тереза наливала кофе капитану. Эмилиано оценивающе оглядел её фигуру, обтянутую платьем Дорис. Ничего себе! Ещё не совсем сформировавшаяся, но чуть позже, если её холить и лелеять, будет просто великолепна.
Выпив кофе, доктор и капитан поехали смотреть скот. Эмилиано отобрал лучших коров, договорился о цене. По возвращении, когда были уточнены последние детали сделки, доктор поблагодарил капитана у дверей дома, но приглашение спешиться отверг.
– Большое спасибо, я тороплюсь… – Он поднял хлыст, но, прежде чем стегнуть лошадь, спросил, поглаживая усы: – А не могли бы вы добавить к продаваемой партии и тёлочку, что у вас в доме? Назначьте цену, я заплачу, сколько скажете.
Капитан понял не сразу.
– Тёлочка в доме? О чём вы, сеньор?
– Я говорю о девчонке, вашей служанке. Мне нужна горничная.
– Это моя подопечная, сеньор, сирота, мне отдали её на воспитание. Я не вправе ею распоряжаться. Если бы не это, она была бы вашей. Прошу извинения, что не могу услужить.
Сеньор Эмилиано, опустив хлыст, слегка шлёпнул себя по ноге.
– Оставим это. Пришлите мне коров. До свидания.
Всё это было сказано голосом человека, привыкшего испокон веку повелевать. Тронув серебряными шпорами коня, он резко натянул поводья и, подняв животное на дыбы, гордец, заставил его развернуться. Капитан инстинктивно подался назад. Доктор взмахнул хлыстом, копыта, взметнув пыль, ударили оземь. Терпение. Будь она его, он бы тоже не назначил цены.
Эмилиано заметил, как поблёскивают её глаза – блеск ещё не обработанного бриллианта, который должен попасть в руки опытного ювелира. Девушка необычайно хороша. Он обратил на неё внимание, ещё когда встретил на дороге, с узлом белья на голове она шла к ручью, чуть покачивая уже округлыми бёдрами. Хорошо ухоженная, живущая в достатке и ласке, она станет божественным созданием. Но этот Жустиниано, человек с животными инстинктами, не способен видеть в необработанном минерале будущую драгоценность, не может ни огранить, ни отполировать оказавшуюся в его руках по несправедливости судьбы вещь. Если бы она попала к нему, Гедесу, он бы превратил её, приложив все усилия, спокойствие, выдержку, в королевскую жемчужину. Ах, какой блеск в её чёрных глазах! Сколь несправедлива судьба по отношению к этой девчонке!
Капитан Жусто с веранды своего дома видит удаляющегося горячего скакуна, дорогого жеребца в серебряной сбруе, поднятый на дыбы, он даже напугал его. Жустиниано Дуарте да Роза играет золотыми кольцами своего ожерелья. Всё это сорванные им зелёные плоды. С наибольшим трудом досталась ему Тереза. Захоти он продать её, доктор Эмилиано Гедес, самый старший из Гедесов, владелец земель и бесчисленной обслуги, заплатил бы за неё хорошую цену и стал бы питаться объедками со стола капитана. Но нет нужды её продавать. По крайней мере пока.

24

Зимние дожди увлажнили потрескавшуюся от засухи землю, стали прорастать семена, придёт время, поднимутся всходы и принесут урожай. По случаю святых праздников девять и тринадцать дней подряд читались молитвы, девушки распевали кантиги, тянули жребий на суженого, давали обеты; на дорогах, ведущих на фермы, слышались звуки гармоник, всю ночь напролёт молодёжь танцевала, пускала фейерверки, после молитв и просьб, адресованных святым, танцы, ликёр, кашаса, флирт, любовь прямо тут же, в зарослях кустарника, под смех и слёзы. Месяц июнь – месяц кукурузы, апельсинов, тростника, чаш с кукурузной кашей, фруктовых ликёров и ликёров из женипапо, накрытых столов, освящённых алтарей Святого Антония – покровителя брачующихся, Святого Иоанна – брата Иисуса, Святого Петра – покровителя вдовствующих, школы на каникулах. Месяц зачинать будущее потомство.
В гостиной почтеннейшего судьи Эустакио Фиальо Гомеса Нето, или Фиальо Нето, автора пылких сонетов, ярко горят огни. Пришедшие гости приветствуют сеньору Беатрис Маркондес Гомес Нето, супругу судьи, которая, как правило, живёт в столице штата, присматривая за сыновьями: «В столице за детьми нужен глаз и глаз, нельзя оставлять молодёжь без присмотра там, где полно соблазнов».
И доне Беатрис зимние дожди пошли на пользу – всего за четыре месяца, от приезда в феврале до приезда в июне, она помолодела на десять лет. Лицо стало гладким, натянутым, ни единой морщинки, тело стройное, груди поднятые, говорящие о тридцати вёснах, не больше. Упаси нас Боже от такого бесстыдства, как прошипела разволнованная после посещения дома судьи Понсиана де Азеведо: «Эта дамочка – ходячая слава нашей современной медицины». Для Понсианы пластическая хирургия была преступлением против религии и добрых нравов. Изменять данное Господом лицо, подрезать кожу, подшивать груди и кто ещё знает что – это отступничество! Марикиньяс Портильо была не согласна, она не видит в том никакого греха, она этого никогда не делала, это так, потому что стара и бедна, но супруга судьи живёт в столице, посещает высшее…
– Высшее и низшее, кума, больше низшее, чем высшее, – обрезала её непреклонная дона Понсиана. – Ей же перевалило за сорок, а она опять девочкой смотрится, да ещё китаянкой…
Что касается теперешних миндалевидных глаз доны Беатрис, то она, это очевидно, пожертвовала прежними большими меланхолическими глазами, смотревшими умоляюще и принёсшими в своё время большой успех супруге судьи и, к несчастью, много морщин и гусиных лапок вокруг них.
– За сорок? Неужели?
Больше сорока, уверена. Несмотря на богатое наследство и широкие родственные связи, она выходить замуж не торопилась, ждала гордого охотника на приданое, чтобы заставить услышать даже глухих, что одинокая дона Беатрис содействовала прогрессу. Сыну Даниэлу, который здесь присутствует, двадцать два года, он второй ребёнок. Первый Исайас, ему скоро исполнится двадцать семь; между ними была девочка, она умерла от гриппа. Исайас в декабре оканчивает медицинский факультет. Так вот, Марикиньяс, чтобы вы знали, о каких невинных детках печётся дона Беатрис в Баии, ради кого она бросает мужа в объятия любовницы, – это двое взрослых парней и Вера. Веринья тоже совершеннолетняя, ей уже двадцать, которая никак не окончит гимназию, но уже третий раз помолвлена. Сеньора пребывает в Баии, предаваясь картёжной игре и прочим азартным радостям, а изображает добродетельную жену, приносящую себя в жертву детям. А мы тут – сборище полоумных старух, судачащих о чужой жизни. Разве не так, смеётся добрая Марикиньяс Портильо; другие, однако, соглашаются с Понсианой де Азеведо, так хорошо знающей жизнь семейства почтеннейшего судьи от знакомых и соседей доны Беатрис! Каждый день супруга судьи идёт играть к таким же, как она, подругам или на свидание с доктором Илирио Баэтой, профессором университета, который был её любовником на протяжении двух десятков лет, очень похоже, что это он, ещё будучи студентом, лишил её невинности. Однако наставлять рога судье для неё мало, ей ещё нужно обводить вокруг пальца известного эскулапа, встречаясь с молодыми людьми. Вот этим‑то и объясняется необходимость всё время подтягивать лицо, тренировать тело, подправлять глаза и подшивать грудь и кто знает, что ещё? Зависть распирает грудь кумушек, во рту у них появляется горечь, язык становится злым.
После разговора со святошами – они, эти ядовитые ведьмы, сборище стервятников, пришли сюда сплетничать – дона Беатрис, оставшись наедине с мужем, не скрывает тяжёлого впечатления от встречи с доной Брижидой в доме капитана, где была она накануне.
– Бедная женщина живёт в грязи, ходит за внучкой, всеми забытая. За последние месяцы она ещё больше опустилась, такая жалость. И всё время её душу преследуют повергающие в ужас истории. Если в том, что она говорит, есть хоть капля правды, этот твой друг Жустиниано – просто невменяемый.
Судья, как всегда, повторяет много раз слышанные ею объяснения относительно поведения капитана. Судье необходимо защищать его, что он и делает каждый раз, как приезжает супруга, и не только перед ней, но и перед другими знакомыми и друзьями доктора Убалдо Курвелы и доны Брижиды.
– Помешанная, бедная помешанная, она не вынесла смерти дочери. Живёт так, как хочет, переубедить её невозможно. Да и что должен капитан делать? Отправить её в больницу для душевнобольных в Баии? Или в Сан‑Жоан‑де‑Деус? Ты знаешь условия, в которых содержатся умалишённые? Вот потому‑то капитан и держит её на ферме, даст ей всё необходимое, разрешает ходить за внучкой, к которой она действительно привязана. Капитану ведь проще, с его‑то связями, найти свободное место и устроить её в больницу, и вопрос был бы исчерпан. – И добавляет: – И прошу тебя, моя дорогая, избегай любых обсуждений поступков капитана. Он таков, каков есть, наш кум и уважаемый нами друг, которому мы стольким обязаны.
– Обязаны? Нет, мой друг! – Она сказала «мой друг» с подчёркнутой и ядовитой торжественностью. – Ты обязан… думаю, деньгами.
– Деньги на расходы семьи. Или ты думаешь, что жалованья судьи достаточно на наши расходы?
– Но не забывай, мой друг… – Снова её тон насмешлив. – Свои траты я покрываю с доходов, которые мне приносит полученное наследство, той малой части, что тебе не удалось бросить fía ветер благодаря мне, чудом её спасшей.
Столько раз почтеннейший судья думал об этих деньгах и каждый раз реагировал одинаково: воздевал руки к небу, открывал рот для решительного протеста, но не протестовал, не произносил ни слова, точно, будучи жертвой самой большой несправедливости, даже не желал сопротивляться любому спорному обвинению ради защиты супружеского мира.
Чуть заметно улыбаясь, дона Беатрис устремляет свои миндалевидные глаза, которые, как считали в столице, ей очень шли, на покрытые лаком ногти, отводя их от мужа, бедняги, тщетно старавшегося выглядеть весёлым и даже улыбаться. Эустакио вызывал у Беатрис только сострадание: его высасывает любовница, а он прикидывается респектабельным и петушится, пишет стихи, старый рогоносец. Правда, у капитана дрянь ещё худшего сорта, она ему служит, прикрывает все его грязные дела и мерзости. Счастье ещё, что в стране нет никаких политических перемен, и она, дона Беатрис, родственница Гедесов по материнской линии, тому гарантия. Это им, Гедесам, был обязан своим назначением на должность судьи бедный Эустакио, когда двенадцать лет назад установили факт банкротства и наследство доны Беатрис оказалось под угрозой, тогда это решение было единственно возможным, чтобы избежать развода и позора. Дона Беатрис пожала плечами. Не будем говорить об этом и даже о доне Брижиде, она её в общем‑то не интересует. И посетила, только чтобы исполнить общественный долг, поскольку приехала сюда к мужу на несколько дней, опять же исполняя всё тот же общественный долг и видя в том собственную выгоду: ни дети, ни тем более двоюродные братья не хотели бы видеть её разведённой или брошенной мужем. Этот мир полон условностей и правил игры, и их необходимо соблюдать, это известно всем.
Даниэл, любимец матери, её настоящая копия, вошёл в гостиную как ни в чём не бывало, с обаятельной улыбкой, хотя ему, Даниэлу, чтобы провести каникулы в обществе отца, пришлось расстаться с шестидесятилетней миллионершей, усыпанной кольцами и ожерельями, Перолой Шварц Леан. Надев маску циника и развратника, Дан был ещё юнцом, мальчишкой.
Почувствовав натянутую обстановку в гостиной, Дан, не любивший ссор, споров и натянутых лиц, попытался разрядить обстановку:
– Я тут побродил по городу, как же грустно‑то! Вроде бы не был целый век, почти забыл, какой он. Не понимаю, отец, как ты можешь торчать здесь безвыездно, ведь в Баии ты бываешь не более двух раз в году. С ума сойти можно! Я, конечно, окончу юридический факультет, как ты хочешь, но не проси меня стать судьёй в провинции. Это какой‑то ужас! Дона Беатрис улыбнулась сыну:
– Твой отец, Дан, не честолюбив, он поэт. Умён, начитан, печатается в газетах и мог бы, использовав престиж моей фамилии, сделать политическую карьеру, но… не захотел, предпочёл стать провинциальным судьёй.
– Всё имеет свои положительные стороны, сын. – Почтеннейший судья облачился в мантию респектабельности.
– Верно, отец. – Даниэл согласился, вспомнив Белинью, с которой только что поздоровался на улице.
Дона Беатрис тут же поспешила переменить тему разговора. Поза Эустакио всегда действовала ей на нервы. Какая тоска!
– Ты, Дан, наверное, пробудил женские страсти? Много разбитых сердец, а? Сколько мужей и домашних очагов под угрозой? – Беатрис проявляла живой интерес к любовным делам сыновей, которые доверяли ей свои планы, и бывала соучастницей, когда Дан спутывался с одной из её подруг по картам.
– Да какие здесь женщины, мама? А видела бы, как держатся. А те, что торчат у окон? Никогда не видел ничего подобного. Но всё это интереса не вызывает.
– Так ничто тебя и не привлекло здесь? А говорят, здешние девушки – хоть и проститутки, но страстные. – Она повернулась к мужу: – Этот твой сын, Эустакио, победитель сердец номер один в столице.
– Преувеличение, отец, не верь, это говорит материнская любовь. Вот старушки ко мне неравнодушны, романтические связи. Ерунда, в общем.
Судья молча посмотрел на жену, сосредоточенно смотрящую на свои ногти, и на зевающего сына – они так похожи друг на друга и такие ему чужие. В конце концов, что у него в этом мире есть? Встречи с местными гениями, муки творчества, вечера и ночи в объятиях Белиньи. Нежная, заботливая Белинья, стыдливая и простодушная, правда, у неё двоюродный брат, это, конечно, грех, но…
Тут послышался стук в дверь, прибыла супруга префекта с визитом к супруге судьи. Даниэл поднялся и пошёл бродить вокруг магазина капитана.
– Я неисправимый романтик, что тут поделаешь? – говаривал Даниэл во дворе факультета. Студент юридического, доктор безделья, с законченным курсом наук в кабаре, публичных домах, пансионах, высокий, стройный, томный, красивый юноша. Глаза большие, печальные, с поволокой (раньше такие глаза по восточной моде были у доны Беатрис), блудливый взгляд, как говорили его сокурсники, полные чувственные губы, вьющиеся волосы, но в этой несколько женской красоте было что‑то болезненное. Дан стал любимцем проституток и элегантных дам высшего общества, многие из которых, сделав последние возможные пластические операции, уже вышли на финишную прямую. От тех и других он охотно принимал подарки и деньги и даже с гордостью их показывал – галстуки, пояса, часы, отрезы материи, крупные купюры, иллюстрируя ими свои пикантные, разгонявшие тоску на лекциях рассказы.
Заза Сладкий Ротик незаметно, чтобы не оскорбить его чувств, совала ему в карман пиджака большую часть своего дневного заработка; Дан заходил за ней на рассвете в дом терпимости Изауры Манеты, и они, спокойно спускаясь по улице Сан‑Франсиско, шли в уютную комнату, цементный пол которой был устлан душистыми листьями питанги, постель накрыта чистыми простынями, пахнущими лавандой. Вот по дороге Заза и выбирала удобный момент положить ему в карман, но чтобы он не заметил, наивно думала она, эти самые деньги.
– Стоит мне прикинуться грустным – и денежки текут в мой карман, не нанося душевных ран, – говорил Даниэл.
Дона Асунта Менендес до Аррабал, сорокалетняя аппетитная дамочка, муж которой был владельцем хлебопекарни, выкладывала Дану подарки и деньги в постели, тут же объявляя их цену: это дорогой подарок, красавец, куча денег (она пользовалась скидкой в магазинах друзей мужа). Говорила, где товар изготовлен, и хвалила его качество: английский кашемир, контрабанда, вешала на голого Дана галстуки, покрывала его живот кредитками – вот так‑то, красавец.
Имея прекрасные физические данные жиголо, внешность херувима, и легкомысленного, и порочного одновременно, владеющего всем необходимым из арсенала благородного ремесла: он хорошо танцевал, с лёгкостью болтал на любые темы, голос тёплый, мягкий, обволакивающий, хорош в постели и с бутылкой, выпивоха в Баии, на Северо‑Востоке, а может, и в Бразилии один из первых, – и вот при всех этих качествах профессионалом так и не стал, как признавался своим друзьям:
– Я неизлечимый романтик, что тут поделаешь? Влюбляюсь, как безумная корова, отдаю себя задаром и даже трачу собственные деньги. Где вы видели уважающего себя жиголо, тратящего деньги на женщин? Я дилетант, не более.
Друзья смеялись над подобным бесстыдством, Дан был неисправимым, пропащим человеком, беспардонным циником, хотя близкие утверждали, что иногда он увлекался по‑настоящему, бросал богатых покровительниц и удобных любовниц. Его везение в любви было известно в студенческих и богемных кругах, ему приписывали любовниц, преувеличивая их число. Ведь, ещё будучи подростком, Дан зарабатывал деньги у женщин и на женщин их тратил.
Дети почтеннейшего судьи приезжали повидать отца в далёкий, глухой угол провинции очень редко. Доне Беатрис, блюдущей условности и хорошие манеры, неукоснительно следующей катехизису доводов и обетов, иногда всё же удавалось привезти с собой одного из них; посещать отца и супруга было занятием нудным, но необходимым для хорошей репутации. Самый строптивый из них и самый занятый, Даниэл вот уже лет пять не садился в поезд с Восточного вокзала: «Почему я должен ехать в эту дыру и на целый месяц похоронить себя там заживо, мама? Ведь повидаться с отцом я смогу и тогда, когда он сам приедет, не говоря о том, что у меня целая программа на каникулы». И он отправлялся в Рио, Сан‑Пауло, Монтевидео, Буэнос‑Айрес, естественно, в компании щедрых поклонниц своей красоты и талантов и за их счёт. Однако на этот раз доне Беатрис не пришлось его уговаривать. Даниэл сам принял решение: «Хочу переменить обстановку, мама!» Только так он мог освободиться от доны Перолы Шварц Леан, старухи, сохраняющей внешний вид благодаря косметике и дорогим украшениям. Жалкое подобие былой молодости, теперь уже даже не улыбающейся, так как кожа была подтянута на её лице так, что это не представлялось возможным, но богата чертовски и чертовски пахнет чесноком. Шестидесятилетняя сан‑пауловская вдова, приехавшая посетить церкви Баии, встретила в церкви Святого Франциска юношу‑студента, божественно прекрасного, и потеряла голову вместе со стыдом, сняла Дом на побережье и стала осыпать его деньгами. А он, в свою очередь, тратил их на кокотку Таню, курносую мулатку, недавно появившуюся в публичном доме Тибурсии. Это было очередное сильное увлечение Даниэла.
И вот он устал и от той, и от другой. Исходивший от Доны Перолы запах чеснока преследовал его, а её деньги и кокетство положили конец скромности, и она сделалась назойливой и требовательной, тогда как в костре страстей Дана дров было маловато. И он сбежал, уехал вместе с доной Беатрис на границу штата, где отец был жрецом правосудия и поэзии.
Сестра Веринья, только что ставшая Принцессой гимназии – титул Королевы уплыл от неё из‑за пристрастности жюри, – обратила внимание братьев на некоторые отцовские сонеты, опубликованные в литературном приложении к газете «Атарде».
– Мальчики, а наш старикан, похоже, большой знаток женщин и страстный их почитатель, в его стихах только и говорится о грудях, животе, молоке любви и всем прочем. Мне они нравятся, я считаю их сенсационными… Исайас, ты у нас знающий, скажи‑ка, что подразумевает старик, употребляя… «конто»?
Самый старший из них, Исайас, оканчивающий институт, помолвлен с дочерью одного видного политического деятеля, и ему уже обещана служба в сфере народного здравоохранения, не знает и не хочет знать о слове, что употребил его отец в сочетании с «конто», уже одного «конто» достаточно.
– Старику не хватает необходимой сдержанности, ведь он всё‑таки судья. Конечно, каждый в своей жизни совершает какие‑то поступки, но никто о них не объявляет, тем более в стихах. – По внешнему виду и характеру Исайас – вылитый отец; да, Эустакио сам не понимает, что делает, с горечью говорит дона Беатрис, кто хочет, может обманываться на его счёт, я‑то его знаю.
Дан высказывает противоположное: пусть каждый делает то, что находит нужным, и оставьте всех в покое; если отцу приятно в эротических стихах воспевать свою деревенскую музу, пусть себе тешится, зачем критиковать его? Один‑одинёшенек в глухом городишке, где нет ни детей его, ни супруги, которые составили бы ему компанию, он убивает время, считая слоги, подбирая рифмы, и очень хорошо делает. А что же всё‑таки означает это слово? В этом доме нет даже плохонького словаря.
Сонеты у Дана вызвали любопытство, и, приехав в Кажазейрас, он попытался найти вдохновительницу пылких сонетов отца. О Белинье ему рассказал Маркос Лемос, служащий заводской конторы, коллега по литературному хобби; он же рассказал ему и о Терезе Батисте.
Когда в последний раз Дан в возрасте шестнадцати лет был в этих краях, он обнимался с девицами и даже замужними дамами везде, где придётся: в коридоре, на танцульках, в гостях. Теперь же, проходя по Соборной площади или по главной улице, он видел дюжины этих несчастных молодых девиц, облепивших все окна города, подмигивающих и зазывно улыбающихся. Обречённые на безбрачие, одни из них спокойно ступали на путь разврата, другие впадали в истерию, сходили с ума или становились святошами. Даниэл ещё никогда в жизни не видел такого количества святош и сумасшедших, такого количества самок, жаждущих самца. Если бы правительство города, сказал он Маркосу Лемосу и Аиртону Аморину, занимая свои места на ассамблеях, действительно думало о здоровье и благополучии населения, ему бы следовало заключить контракт с полудюжиной крепких спортсменов и отдать их в распоряжение отчаявшихся молодых девиц. Аиртон Аморин, прожигатель жизни, зааплодировал идее:
– Прекрасно придумано, молодой человек. Только для нашего города нужно не полдюжины, а от двух до трёх дюжин этих самых крепких чемпионов.
Хочешь весело провести каникулы, ухаживая за девушками, и к твоим услугам полное изобилие, большой выбор, но осторожно, нельзя совершить роковую ошибку и попасть на девственницу, она тут же примется кричать, что изнасилована, обесчещена, беременна и всё остальное. Станет требовать святого отца и судью, чтобы немедленно идти к венцу. Так вот он, сын судьи, этого не допустит. Девственницы не в его вкусе, он предпочитает замужних, любовниц или вообще свободных от каких‑либо обязательств женщин. Да и от тяжёлой домашней работы, бесконечных родов, постоянной скуки и апатии замужние здесь рано теряют привлекательность. Даниэл едва узнал ту, что всего пять лет назад при случайном знакомстве прижимал к своей груди. Теперь это была матрона с обвислой грудью и серым цветом лица. А та, хорошенькая, что с восточным разрезом глаз и лукавым взглядом, оказалась беззубой, когда открыла рот, чтобы ответить на его вопрос. Какой кошмар!
Кроме того, Дана не устраивала опасность скандала. Вообразите оскорблённого мужа, обнаружившего, что он рогоносец, да он тут же станет обвинять его, сына почтеннейшего судьи, его, который покусился разрушить счастливый христианский очаг, испачкать священный институт семьи, если не что‑либо похуже, станет угрожать, что отомстит, убьёт, будет преследовать, стрелять; Дан всегда был аллергиком к любому виду насилия.
Нет, он не мог подвергать себя подобным испытаниям со стороны оскорблённого родственника, как и не желал вызывать грубую ревность у примитивных жителей Северо‑Востока, которые, как свидетельствует история, ещё совсем недавно позор смывали только кровью. В столице же подобное случалось разве что в низших слоях общества, и то всё реже и реже; кроме того, существовала взаимная зависимость: чем любовь была сильнее, тем сильнее ярость обманутого мужа, выливалась же она в хорошую трёпку неверной; но бывали случаи, когда тяжести рогов не выдерживал череп и пострадавший оставлял изменницу и уходил к другой, большая же часть богатых людей – богатство всегда облегчает жизнь – легко смотрела на подобные вещи. Даниэл – опытный в таких делах человек, ему можно верить. Но в здешних краях, где хозяева фазендейро и жагунсо, куда ещё не пришла цивилизация, лучше всего с уважением и осторожностью обходить замужних дам, отдавая должное законно созданным семьям.
Однако в порядке компенсации существуют разные прочие виды связей – любовницы, наложницы, сожительницы, подруги. Так вот, эти связи, не освящаемые Церковью, не фиксируемые представителями суда, а основывающиеся на любви и деньгах, не таят в себе никакой опасности, тем более насилия. Ну кто станет поднимать скандал из‑за любовницы или убивать сожительницу? Согласно кодексу Даниэла, подобные связи не разрушают домашнего очага и не оскорбляют чести.
Быстрый анализ местных любовниц тут же обнаружил господствующий здесь дурной вкус: предпочтение отдавалось женщинам в теле, что считалось неотъемлемым знаком красоты, а также кулинаркам, так как хорошая любовница должна была иметь золотые руки именно на кухне и называться служанкой, а в постели – малышкой, но никак не любовницей или всеми прочими синонимами этого слова.
Первая, светлая мулатка, каких много, пышнотелая, черты лица негритянки, рот жадный, глаза смотрят спокойно, ясно, что хороша в постели, видно по движению бёдер, почти пять лет была подлинной супругой сборщика налогов Аиртона Аморина, в то время как настоящая была прикована к креслу‑каталке и жила во мраке, не двигаясь, ожидая того момента, когда отойдёт в лучший мир – для чего такая жизнь! – никому больше не принося неудобств, и Аиртон Аморин сможет спокойно смотреть в глаза судье и священнику – на всё воля нашей Матери Божьей, которой он поклоняется.
Вторая, тоже явно соперничающая с настоящей супругой, имела вкус к инцесту, речь идёт о Белинье, сожительнице судьи. Белинью показал Даниэлу Маркос Лемос, когда та под зонтиком шла со служанкой, возможно, к зубному врачу. Даниэл поспешил ей навстречу, чтобы, приблизившись, рассмотреть её получше; продолжая идти обычной лёгкой походкой, Белинья подняла свои дикие глаза, чтобы тоже рассмотреть сына судьи. Даниэл улыбнулся ей и вежливо поздоровался: «С вашего благословения, мама!» Она не ответила, не нашла шутку остроумной и проследовала дальше, опустив глаза и покачивая бёдрами. В отсутствие судьи Белинья утешалась ласками двоюродного брата, й это вполне могло подвигнуть отдыхающего от учёбы и бурной столичной жизни студента приударить за отцовской пассией, если бы не девчонка капитана Жустиниано Дуарте да Роза, не девчонка, а мечта, рядом с ней другие просто не существовали. И как на этой дикой земле мог вырасти такой великолепный цветок? Маркос Лемос, полный гордости от роли гида такого симпатичного юноши, не удержался и показал ему Кошку, любящую тепло (такое название – «Кошка, любящая тепло» – было дано одному мадригалу, вдохновлённому Терезой), любовницу капитана. Нет, не любовницу, но одно из увлечений Жустиниано Дуарте да Роза.
Даниэл, положив на неё глаз, просто обезумел от сжигающей его страсти.

25

Слава у капитана была хуже некуда – мрачный, грубый, драчливый, злой и с дурными наклонностями. И хотя Даниэл был осторожен и не любил попадать в затруднительные положения, он пренебрёг предостережением Маркоса Лемоса, сочтя, что бухгалтер преувеличивал опасность. Дан верил в свою неизменно счастливую звезду и приобретённый опыт, а кроме того, не верил, что капитан придаст такое большое значение поведению одной из своих многих, как говорил Даниэл, девчонок, ведь у него одновременно с этой ещё две‑три на ферме, в пансионах, наконец, на улице, да и здесь, в лавке, под носом у этой.
Да и потом, каким образом он узнает? Осторожность и осмотрительность, конечно, необходимы, но ведь и в этой области знаний Даниэл уже имеет степень доктора наук. Кроме того, ему помогут некоторые обстоятельства, да и звезда не подведёт.
Что касается обстоятельств, на которые уповал Дан, то они были как нельзя более благоприятными: прямо напротив лавки находился особняк семейства Мораэс, один из лучших в городе; обитателями его были четыре сестры, принадлежавшие к некогда богатому роду, они унаследовали доходные дома и акции государственных учреждений. Весёлые, приветливые, хорошие хозяйки, они, живя в столице, не имели бы недостатка в претендентах ни на их руку и сердце, ни на приданое. Но здесь у них, одной из которых, старшей, было двадцать восемь, а младшей – двадцать два, никаких перспектив, кроме присутствия на церковных праздниках, чтения девятин и прочих молитв, приготовления презипио к рождеству Христову, изготовления сладостей, не было и не могло быть. Кроме, конечно, летних каникул и появления Дана на противоположной стороне улицы.
Магда, старшая, терзала пианино, как могла, училась она играть у монахинь; Амалия с выражением декламировала «Мои восемь лет», «Голубки», «In Extremis»; Берта копировала цветными карандашами и акварелью пейзажи, которые украшали стены их жилища и жилищ друзей; Теодора имела связь с известным греческим жонглёром Большого восточного цирка, они целовались и обнимались как при свете луны, так и в темноте, и поначалу Тео поговаривала, что убежит с ним, позже, что покончит с собой, это после того, как поклонник был доставлен к комиссару для объяснений (по просьбе Магды, сделанной в секрете от Теодоры, которая если узнает, то мир для неё перестанет существовать) и, будучи припёрт к стене, вынужден был признаться, что он бразильский гражданин и женат, хотя обманут и брошен женой. Несмотря на подобное свидетельское показание возлюбленного, Теодора решила послать ко всем чертям честь семьи и последовать за безутешным артистом в любую глушь, если бы «афинянин из Катагуазеса» не пришпорил мула в одну из тихих ночей и не скрылся, не дожидаясь отъезда цирка.
Романтический эпизод потряс город. Идиллия короткая, но напряжённая; двое влюблённых везде и всюду вместе, полные нежности друг к другу, Теодора, не слушающая ни советов, ни брани сестёр; и вот мечты о любви закончились анекдотом, и кумушки до сих пор в раздумьях: лишил ли Теодору «международный король жонглёров» (так он значился в анонсах) невинности, или она так и осталась чистой и непорочной девственницей? Поживём – увидим! Но об этом не знали даже умирающие от желания знать сёстры Тео, особенно старшая, стремящаяся быть незапятнанной. Однако Теодора поддерживала сомнения, на все вопросы отвечала уклончиво, неопределённо улыбаясь, глубоко вздыхала в ответ на любую попытку сестёр прояснить положение.
Угрожая наложить на себя руки после отъезда цирка, Теодора однажды встревожила Магду:
– Знаешь, Магда, я очень волнуюсь. Ничего не говори сёстрам.
– Волнуешься? Почему? Говори всё, Тео, из любви к нашей матери.
– Ещё не пришли. Если не придут, я покончу с собой, клянусь!
– Не говори глупости. Кто не пришёл? Говори из любви к Богу.
– Месячные.
– Сколько уже прошло?
Несколько дней, но болят груди – верный симптом, Магда. Магда по секрету собрала сестёр. Тео беременна, сёстры, это трагедия, что будем делать? Говорит, что покончит с собой, она, эта полоумная, на всё способна. Что случилось, то случилось, сказала Амалия, за всё надо платить, только, что касается Тео, надо бы позвать Нокинью, опытную поставщицу ангелочков Господу Богу. Нокинью? Она опытная, слов нет, но язык длинный, не приведи Господь, заметила Магда, не лучше ли доктора Давида, семейного врача? Ни Нокинью, ни доктора Давида – таково было мнение Берты. Тео нас хочет одурачить, чтобы мы считали, что дело было. А ты думаешь, нет? Думаю, нет, не было. Хватит, решила Магда, подождём – увидим.
Ждать пришлось недолго, месячные пришли, но Теодора продолжала держаться отстраненно, с определённым превосходством человека с прошлым, которое хранится в секрете; сёстры продолжали сомневаться, завидовать и обсуждать случившееся. Город тоже, сомнения его не оставляют и по сегодняшний день. Теодора торчит на подоконнике, глаза устремлены вдаль, вздыхает. Из всех загадок северного Кажазейраса эта самая занимательная.
Лавка капитана Жусто была единственным постоянным развлечением четырёх сестёр, которые, расположившись у окон второго этажа, следили за входящими туда покупателями и сделанными ими покупками, отвечали на приветствия, убивая таким образом медленно текущие дни. В последнее время количество покупателей увеличилось за счёт мужчин. Магда под предлогом того, что служанка занята, сама пошла за покупками, чтобы выяснить причину такого паломничества. И, как только вошла, всё сразу поняла: внимание привлекала получавшая деньги за прилавком девчонка, как видно, новая страсть капитана. Молоденькая, с распущенными волосами и испуганным лицом, так описала Терезу Магда, и описание было точным. Со временем любопытствующих поуменьшилось, но Маркос Лемос стал завсегдатаем лавки: по утрам он покупал там сигареты, а по вечерам, возвращаясь из конторы завода, – спички.
Когда у окон особняка четырёх сестёр Дан появился в первый раз и стал изучать их, сёстры пришли в большое волнение. Магда тут же села за пианино, и воздух наполнился звуками вальса. Амалия откашлялась и приготовилась читать стихи, Берта взялась за краски, Теодора, одетая по‑праздничному и полная надежд, устроилась на подоконнике. Такой красивый молодой человек и прекрасный кавалер. Воспитанный, а как же иначе? Ведь он столичный студент, сын судьи. Робкая Амалия поспешила к дверям, чтобы спасти выскочившего на улицу кота Баловня, кастрированного и ожиревшего, но всё равно рвущегося на улицу. Даниэл бросился коту наперерез и, поймав его, передал в руки чуть ли не потерявшей сознание Амалии. Широкие улыбки, приветствия, взгляды устремили на него Магда и Берта, он же благодарил за поданный ему стакан свежей воды служанку и Теодору. Как раз в момент обмена любезностями с сёстрами Мораэс и целованием руки Теодоры, свесившейся с подоконника так, что декольте ещё больше открыло её груди, и застал Дана приехавший с фермы капитан Жусто.
– Ола, капитан!
– Как вам тут у нас? – И, поскольку Даниэл подошёл и протянул руку, капитан, понизив голос, сказал: – Вижу, вы не скучаете и времени зря не теряете.
Даниэл не стал отрицать. С заговорщической улыбкой он взял капитана под руку, поглядывая на Тео, которая выставляла напоказ свою грудь, потом перевёл взгляд на окна второго этажа, где торчали, каждая в своём окне, Магда, Амалия и Берта. Лучшего прикрытия, чем эти старые девы, свалившиеся ему с неба – Бог на его стороне! – не могло и быть. К тому же самая младшая даже заслуживала, чтобы за ней поухаживали… Но как можно думать о другой, когда рядом эта прелесть – девчонка капитана? Так, под руку с капитаном Жустиниано Дуарте да Роза, Даниэл и вошёл в лавку.

0

7

26

Почувствовав на себе чей‑то взгляд, Тереза подняла глаза и увидела самоуверенного молодого человека, беседующего с капитаном. Из страха и безразличия Тереза, как правило, не поднимала глаз на покупателей. Хотя она и замечала, как приходил и уходил Маркос Лемос, всегда в одно и то же время, улыбающийся, пожирающий её взглядом. Высокий, неуклюжий, выглядевший старше своих пятидесяти лет, Маркос Лемос подмигивал ей, делал какие‑то знаки. В первый раз Тереза даже рассмеялась, увидев, что такой почтенный человек подмигивает ей, как уличный мальчишка. Потом перестала обращать на него внимание, взгляд её был прикован к тетради, в которую она записывала цены, выкрикиваемые Помпеу или Мухоловом, а иногда и Шико Полподметки – охраннику случалось помогать в лавке. Шико следил за торговлей на улицах, получал товары, привозимые на поезде или на ослах, вёл переговоры с возчиками, погонщиками, грузчиками, а также взыскивал с должников по месячным счетам неуплату и очень редко стоял за прилавком. Маркос Лемос задерживался в лавке, делая вид, что закуривает, в надежде поймать хоть один взгляд Терезы, увидеть ещё раз, как она смеётся; потом всё же уходил, уходил, убеждённый, что очередь его всё же придёт: в списке Габи он стоял первым. А кроме того, ведь никто не приходил в лавку раньше его. Когда капитан выставит Терезу на улицу и она останется одна, то вспомнит о нём. И считал, что успех обеспечен.
Услышав взрыв смеха, Тереза опять подняла голову. Молодой человек смотрел на неё поверх плеча капитана, а согнувшийся капитан трясся в приступе смеха. Облокотившись на прилавок, молодой человек улыбался. Губы его были приоткрыты, томные глаза, вьющиеся волосы, нежная кожа лица… Почему он так знаком Терезе, если она его никогда не видела? Почему она знает эту улыбку и эту красоту? И вдруг её осенило: да это же ангел с олеографии Благовещения, что висит в доме на ферме, на стене в той самой страшной комнате, он, точь‑в‑точь он. Эта олеография была самой красивой картинкой, какую Тереза когда‑либо видела; сейчас она видела живого ангела. Опустив глаза, она невольно улыбнулась.
Мухолов диктовал ей: полтора килограмма вяленого мяса по тысяча четыреста, три килограмма муки по триста рейсов, килограмм чёрной фасоли по четыреста, литр кашасы, двести граммов соли. И тут она услышала голос капитана, который продолжал смеяться:
– Когда закончишь считать, приготовь нам кофе, Тереза.
Даниэл рассказывал во всех подробностях о жизни публичных домов и кабаре Баии, говорил о каждой проститутке, называл имена, клички, посвящал его в разные любопытные случаи, анекдоты; Жустиниано Дуарте да Роза приятно было быть в курсе событий столичных заведений, завсегдатаем которых он был, когда туда ездил, а тут ещё такой остроумный рассказчик.
Тереза поставила на прилавок поднос с кофейником, маленькими чашками, сахарницей и, наливая кофе, услышала то, что говорил этот ангел, не отводя от неё настойчиво молящего взора:
– Пока я буду осаждать крепость, не могу ли воспользоваться вашим магазином как укрытием? – В воздухе стоял аромат кофе. Дан отхлебнул. – Превосходно! А на чашечку кофе, подобного этому, надеяться можно?
– Магазин мой открыт с семи утра и до восьми вечера, он к вашим услугам, а кофе всегда можно попросить. – И тут же приказал Терезе: – Когда друг Дан здесь появится, а я думаю, он будет появляться часто, подай ему чашку кофе. Если будешь занята, он подождёт, он торопиться не будет, не так ли, сеу мудрец?
– Какая спешка, капитан, всё своё свободное время я посвящу исключительно этому делу. – Глаза его были устремлены на Терезу, словно он говорил о ней и для неё.
Тереза с кофейником и чашками вышла, капитан сообщил:
– Поговаривают, что Теодора – вы знаете, что её зовут Теодора? Ласково – Тео, – так вот, поговаривают, что ей больше нечего защищать, путь открыт, один цирковой артист, что здесь гастролировал, уже её осчастливил. Что касается меня, то я в этом сомневаюсь. Правда, они целовались и обнимались, я сам всё видел отсюда, из магазина, и больше того, позволяли многое другое, но в главном сомневаюсь. Да и где они могли найти место? Кажазейрас не Баия, где легко можно устроиться, и не ферма, где под рукой лес. Не говоря уже о том, что здесь все следят за чужой жизнью, и вы скоро в том убедитесь, и только я делаю всё, что мне заблагорассудится. Пускай болтают что хотят. Но с подобными дамами, как эти соседки, я не общаюсь. И если когда‑то общался, то лишь потому, что решил жениться. Теперь ^е я вольный стрелок и охочусь, когда хочу и на кого хочу, это не приносит ни головной боли, ни усталости. Говоря откровенно, я думаю, что Тео и этот актёришка просто флиртовали, всё остальное – пустая болтовня. Да, так или иначе, девица стоит того, чтобы взять её!
Даниэл повысил голос, взглянув на Терезу через плечо Жустиниано Дуарте да Роза:
– Самая красивая, какую я только встречал в жизни!
– Ну‑ну, не преувеличивайте. На мой вкус, плод перезревший, я люблю зелёных, да и знавал гораздо лучших. В Аракажу, в заведении Венеранды, есть одна иностранка, не то русская, не то полячка, не важно, так вот она целиком блондинка. Такая блондинка, и говорят, что у неё на родине они называются вроде бы платиновыми.
– Платинум‑блонд, – подтвердил Дан.
– Вот именно, это совсем не наши блондинки. И мне хочется поехать в Европу, чтобы купить там такую вот блондиночку, всю, всю – с головы до пят.
Даниэл делал вид, что внимательно слушает, но глаза его пожирали Терезу. А Тереза Батиста никогда никого до сих пор не видела красивее этого молодого человека. Никого? Может, доктор Эмилиано, хозяин завода, но он был совсем другой; Тереза посмотрела на Дана и, неожиданно смутившись, улыбнулась ему, приоткрыв рот.

27

Да, улыбнулась и продолжала улыбаться, сама не зная почему, как, не зная почему, смотрела на него. А молодой человек ходил вокруг да около, кружил возле магазина, заходил внутрь. Заходил поговорить с ней, попросить стакан воды. «А может, чашечку кофе? Пойду принесу». Тереза чувствует себя неловко, голос её дрожит, она робеет. Пока Даниэл ждёт, он задаривает работающих в лавке американскими контрабандными сигаретами. Парни посмеиваются, будучи убеждёнными, что в роли героини будущего романа молоденькая Теодора. С нескрываемой завистью следят они за манёврами этого завоевателя сердец, приехавшего из большого города, чтобы покорить невинную жертву, впрочем, не такую уж невинную, да и покоритель симпатичный.
На своей железной кровати с набитым травой матрацем Помпеу частенько проводит ночи с Теодорой и даже Терезой, они целуют его лоснящееся от жира небритое лицо, в подобных захватывающих сновидениях он овладевает и одной и другой запросто, как и другими местными девицами и артистками кино, среди которых предпочтение он отдавал Теодоре и Марлен Дитрих. На деревянной койке темнокожего, губастого, с жёсткой шевелюрой и мозолистыми руками Мухолова тоже частенько теряют сознание Теодора и три её сестры, как и все прочие покупательницы магазина, и Тереза, и, уж простите, дорогой друг Дан, дона Беатрис, ваша мать, которую он, Мухолов, когда служил у судьи на побегушках, ещё до того, как стал работать в лавке капитана, увидел в чём мать родила: выходя из ванной, она какое‑то время умащивала себя кремами и духами, отчего Мухолов пришёл в восторг: да, эта мадам – самая чистая, она душит даже… Но предпочтение он отдавал всё же Теодоре, ведь Мухолов видел Теодору и артиста цирка…
Случалось, что Теодора приходила в магазин за покупками в лёгком платье с большим декольте, открывающим её груди. Тогда они с Помпеу бросали жребий, и тот, кто выигрывал, шёл её обслуживать. Теодора не отдавала себе отчёта в том, что была предметом пари приказчиков капитана, она подолгу задерживалась в лавке, опираясь локтями на прилавок и выставляя на показ груди – Тео не носила бюстгальтера. Вместе с покупками Теодора уносила с собой и беглые взгляды парней, эти взгляды она, мечтая, вспоминала бессонными ночами. Как только Теодора уходила, Помпеу тут же мчался в отхожее место, а Мухолов хранил возбуждающее видение до ночи.
Однако для обоих всё было ясно: если Даниэл ещё не взял Теодору, то возьмёт, в том сомнения быть не может, а то, что студент мог иметь какой‑либо интерес к Терезе, им даже в голову не приходило. И совсем не потому, что Дан был любовником Теодоры, а потому, что Тереза принадлежала капитану и положить глаз на то, что принадлежало капитану, мог только безумный или спящий глубоким сном и видящий сны.
Тереза не всегда занималась подсчётами, сидя за маленьким столиком в магазине. В её обязанности входили и уборка комнаты, и стирка белья капитана; общую уборку делали приказчики, приходившие на работу рано утром. Шико Полподметки ставил на огонь кастрюлю с чёрной фасолью, сухим мясом, тыквой, сладкой маниокой, картошкой, свиной колбасой – стряпать он научился в тюрьме. В полдень, когда покупателей становилось меньше, Шико и парни шли обедать, а Тереза оставалась одна в лавке на случай, если появится покупатель. Когда капитан бывал дома, Тереза накрывала стол скатертью, ставила тарелки, клала столовые приборы, подавала хозяину кашасу до обеда, а пиво к обеду. Еду для Жустиниано приносили из пансиона Корины в судках, она была обильной и разнообразной. Капитан ел с аппетитом, большие порции и пил, сколько хотел, не ограничивая себя. Шико Полподметки имел право выпить рюмку кашасы за обедом и за ужином, одну‑единственную, которую выпивал залпом. Зато по вечерам в субботу, накануне праздников, в дни святых пил так, что замертво сваливался где придётся, чаще всего в конуре у дешёвой проститутки. Когда капитан отсутствовал дома, Тереза скатерти не стелила, не пользовалась столовыми приборами, а ела руками, сидя на корточках, то, что приготовил Шико.
С порядками и обычаями в лавке капитана Даниэл освоился быстро, разговаривая с приказчиками, и вроде бы в то же время веселья ради вертелся перед занявшими прочные позиции в окнах сёстрами.
Взволнованные сёстры, сгорая от недоумения и нетерпения, никак не могли понять, с чего бы такая робость. Ведь Дан приехал из столицы, овеянный славой смелого покорителя женских сердец, терроризирующего мужей, даже жиголо. Дона Понсиана де Азеведо, знающая о похождениях Дана, нанесла им визит и рассказала подробно о всех его скандальных историях, и вдруг этот красавчик так странно держится, на расстоянии, не делая никаких попыток к сближению, не кончая затянувшейся прелюдии, к тому же, что не менее странно, он не оставлял своим вниманием ни одну из них, оделяя их всех любезностями и делая авансы каждой, а может, он был в затруднении: кого же из четырёх ему выбрать? Каждая сестра в своём окне. Даниэл на тротуаре напротив. Он фланирует перед их окнами утром и вечером, потом скрывается в лавке. Из окон несутся вздохи.
Даже капитан и тот поинтересовался успехами Даниэла:
– Ну, вкусили плода?
– Терпение, капитан! Когда свершится, тогда расскажу.
– Мне интересно только одно: девственница она или нет? Держу пари, что девственница.
– Да услышит Господь вас, капитан.
И они вели оживлённую беседу всё на ту же неизменную тему. Жизнь проституток в Баии – это особенно увлекало Жустиниано Дуарте да Роза. Дан завоевал его доверие, и они вместе ходили к Габи пить пиво и смотреть девиц. И в то же самое время, наводя критику на местную проституцию, Дан, облокотившись на прилавок, прямо на виду у капитана ухаживал за Терезой, разговаривая с ней на языке многозначительных взглядов и улыбок, подготавливая почву.
– Третьесортный материал у этой Габи, капитан.
– Не говорите так, я не уважаю подобные шутки; вы здесь даже трёх месяцев не живёте.
– Ничего достойного я не видел. Когда вы будете в Баии, я стану вашим гидом и покажу, что такое женщина. Не говорите мне, что вы знаете хорошо Баию. Кто не бывал ни у Зеферины, ни в доме Лизеты, Баии не знает. И даже эта полячка, настоящая блондинка, в подмётки не годится той, что я вам покажу, вот она клад. А скажите, капитан, делали ли вам арабское buchê?
– Buchê – тысячу раз! Это мне нравится, женщина, которая со мной ложится, должна быть опытной. Но арабского я не знаю. Всегда слышал, что это французское.
– Так вы не знаете, как это здорово! Вот блондинка, которую я хочу вам показать, в этом деле специалистка. Она аргентинка, зовут её Розалия Варела, поёт танго. Я же предпочитаю её в постели, конечно, не поющей. Она мастер на всё, у неё нет соперниц в умении доставлять удовольствие. А арабское buchê превосходно.
– Ну, так что же это такое?
– Нет, не скажу, потому что пропадёт вся прелесть. Однако, когда вы попробуете, ничего другого не захотите. Только Розалия это умеет.
– Так что всё‑таки это такое?
– Да само название всё объясняет. «Взаимно».
– А? Это нет, никогда. Чтобы я?… Одна цыганка, что гадает на картах, как‑то предложила мне, но я чуть ей морду не набил, этой сукиной дочери, чтобы в другой раз не осмелилась. Женщина мужчине – это естественно, но мужчина женщине, да он тогда не мужчина, а французская собачка, вы меня извините, если я вас оскорбляю, но это именно так.
– Капитан, да вы отсталый человек, но я хочу видеть вас в руках Розалии, которая будет с вами делать всё, что ей захочется, скажу вам больше: ещё на коленях просить будете.
– Кто? Я, Жустиниано Дуарте да Роза, капитан Жусто? Никогда.
– Так когда вы собираетесь в Баию? Назначьте день, и я поставлю на Розалию. Если она не справится, плачу я.
– Я еду в Баию на днях, сразу же после выходных. Получил приглашение от губернатора на праздник Второго июля, на приём во дворец. Губернатор – мой друг.
– И сколько пробудете там? Кто знает, может, я ещё вас там застану?
– Не знаю, всё зависит от судьи, у меня спорное дело. Потом навещу друзей в правительственных кругах, я знаю в Баии многих и, минуя Гедесов, там решаю здешние дела. Скорее всего пробуду дней пятнадцать.
– Нет, тогда я вас не застану, я обещал отцу пробыть здесь весь месяц. Не говоря уже о том, что хочу довести дело с Теодорой до конца и узнать, девственница она или нет. Для меня это дело чести. Но мы сделаем так: я дам вам письмо к Розалии, вы от моего имени её найдёте в «Табарисе».
– В кабаре «Табарис»? Я знаю, я там бывал.
– Да, там она поёт все вечера.
– Так договорились, вы даёте мне письмо, и я узнаю, что такое арабское buchê. Но предупредите её, чтобы меня уважала, а не то схлопочет плётки.
– И всё же я предлагаю пари, уверяю, Розалия перевернёт вас.
– Не родилась ещё женщина, которая сможет приказывать капитану Жусто и тем более сделать из него французскую собачку. Настоящий мужчина‑самец этого не допустит.
– Тысяча рейсов моих против ста тысяч рейсов ваших, капитан сдаст свои позиции и подчинится Розалии.
– Даже шутя, не повторяйте этого, и вашего пари я не принимаю. Пишите этой доне записку, скажите, что я плачу сразу, но чтоб меня уважала, иначе пусть пеняет на себя.
Какое самомнение, индюк надутый, заключил про себя Даниэл. Да и чего можно ожидать от того, кто вешает на шею ожерелье из золотых колец, напоминающих ему об обесчещенных девушках?
Даниэл соблазняет Терезу. Сама не зная почему, помимо своей воли она отвечает на его взгляды. Какие у него печальные голубые глаза, рот красный, волосы вьются кольцами – ангел, сошедший с неба. Когда капитан и Даниэл вышли из магазина, Тереза спрятала на груди принесённый Даном цветок. За спиной капитана он показал ей увядшую розу и поцеловал её, положил на прилавок. Это для неё он сорвал цветок и поцеловал его, на засаленном прилавке красная роза – поцелуй любви.

28

В конце недели нервная и неуверенная Магда по праву старшей подняла за столом весьма серьёзный вопрос:
– Дан должен определиться. Будь что будет, но невеста должна быть избрана, мы будем согласны с любым его выбором и будем готовить приданое. Четырёх нас он взять в жёны не может, он один, и ему нужна одна.
– Хорошо бы, он выбрал двух… Он такой большой! – отважилась вставить Амалия, готовая к любому решению.
– Не говори глупостей, не будь смешной.
– Смешна та, что старше его, а за ним бегает. Магда оскорбилась и разразилась плачем:
– Я за ним не бегаю, это он бегает за мной, и я не старая, мне тоже двадцать, как и вам. – Слова прерывали всхлипывания. – Амалия, сестра, прости меня, у меня плохое настроение. – Они обнимаются и плачут вместе.
– Но почему он должен кого‑нибудь выбрать, если и так хорошо? – начинает Берта; менее симпатичная, она довольствуется малым, ведь даже малое лучше, чем ничто, она счастлива уже тем, что видит его на тротуаре возле их дома. Ведь если он выберет одну из них, он больше не будет ходить под их окнами.
Ах! Это будет конец надежде – скука, горечь, беспричинные слёзы, молчание, обмороки, маленькие неприятности, лицемерие, придирки, задумчивость, заурядное существование незамужних женщин. Да, Берта права, нет необходимости принуждать его быть смелым, принять решение, определить срок. Магда даст обет Святому Антонию, покровителю вступающих в брак, Амалия прибегает к помощи ворожеи Ауреа Виденте – ей нет равных в этих вопросах – и оплачивает её труды вперёд, Берта предпочитает негритянку Лукайу, что зарабатывает свой хлеб на углу улицы, продаст травы, готовит приворотное снадобье, что действует безотказно.
Теодора спокойно улыбается, у неё есть опыт, и она уверена. В этот раз, любимые и ненавистные сёстры, будет совсем иначе, чем в прошлый. Тео не даст ему ускользнуть, она уедет вместе с ним, даже если для того потребуется принадлежащая ей часть наследства, даже если придётся продать акции и доходные дома. Разве не говорят, что он принимает деньги от женщин, как замужних, так и свободных? Как утверждает дона Понсиана, которая была свидетельницей, одна девица устроила Дану скандал на улице в столице штата, объявив о данной ему сумме и дне, когда он взял её. Что ж, Тео и на это согласна: у неё есть сбережения и рента, но, если потребуется, она украдёт сэкономленное сёстрами, и с большим удовольствием, Дан.
Кружа вокруг лавки и беседуя с приказчиками, Даниэл установил идеальное время для осуществления своих планов – это полдень. В полдень Шико Полподметки и приказчики обедают, а Тереза остаётся одна в магазине на случай, если вдруг придёт покупатель. Для безопасности задуманного необходимо одно условие: отсутствие капитана, его не должно быть в городе, он может быть где угодно – на ферме, в столице штата, но не здесь. И Даниэл выжидал.
И вот несколько дней спустя нетерпеливому ожиданию Даниэла пришёл конец. Он с радостью отклонил приглашение капитана составить ему компанию для короткой поездки, всего на один день, в Сержипе на петушиный бой, вечером они будут обратно! Десять легуа плохой дороги, размытой дождями, но Тёрто Щенок – шофёр хороший, берётся доехать за два часа; свирепые бойцовые петухи капитана заслуживали этой жертвы. Это ведь и хорошая возможность выиграть деньги, поставив на петухов капитана. Но Дан, к сожалению, не может, у него назначена встреча в укромнейшем месте, нельзя упустить представляющуюся возможность заключить наконец в объятия красивую соседку и установить истину, какая досада, капитан!
– Причина серьёзная, не настаиваю, тогда в другой раз. Так выясняйте и потом скажите, прав я, что Теодора – девственница, или нет, но по походке вижу – девственница. – Капитан простился, сел рядом с Тёрто Щенком в машину. – Поехали, мне ещё надо заглянуть на ферму, до скорого.
В предобеденное время Даниэл на своём посту перед домом четырёх сестёр, из рук Теодоры он берёт стакан холодной воды, налитой из глиняного кувшина, декольте девицы открывает взору Дана её груди – тысяча благодарностей за утоление жажды влюблённого, теперь он пойдёт домой утолять голод, до скорого, прекрасная русалка.
– А не хотите ли пообедать с нами, попробовать еду бедняков? – Теодора ломается, стоя у двери, предлагает себя всю целиком.
В следующий раз с удовольствием приму приглашение, но сегодня меня ждут родители, а я уже опаздываю; как‑нибудь в другой раз, Теодора, попозже, может быть, на будущих каникулах? Сегодня я хочу отведать божественное блюдо, манну небесную, как сказал капитан, который считает тебя девственницей, а я из страха перед последствиями не трону тебя именно поэтому.
Опустели окна особняка, пустынна улица, Дан, огибая угол, входит в магазин. Увидев его, Тереза потеряла дар речи, стоит не двигаясь, не способная ни ступить, ни молвить слово, никогда она не испытывала ничего подобного. Сердце замирает, но это не страх и не отвращение, а что? Тереза не знает.
Они не обменялись ни единым словом. Дан обнял её, прижался пылающей щекой к холодной щеке Терезы; от аромата, исходящего от волос, кожи рук, полуоткрытого рта молодого человека, у Терезы закружилась голова. От капитана всегда разит тяжёлым потом и перегаром кашасы, мужчина‑самец, по его мнению, духов не употребляет. Не отстраняясь от неё, Даниэл берёт лицо Терезы в руки, легонько мнёт его, пристально смотрит ей в глаза и прикасается своими губами к её губам. Почему Тереза не отворачивает голову, ведь она питает к поцелуям отвращение, отвращение ко рту капитана, который впивается в её губы и кусает? Да потому, что страх сильнее отвращения. Молодой человек страха не внушает, и всё‑таки почему она не отстраняется, не гонит его прочь? Рот Дана, губы, язык длинный, нежная ласка; рот Терезы, сдаваясь, отвечает. И вдруг внутри её что‑то взрывается, и прикованные к небесно‑голубым глазам юноши глаза Терезы увлажняются – оказывается, можно плакать по другим причинам, кроме боли от побоев, бессильной ненависти, непобедимого страха? Выходит, кроме этих, есть и другие причины для слёз? Она не знала, что ответить, поскольку ничего, кроме чумы, голода и войны, в жизни не видела.
От звона посуды и столовых приборов Тереза вздрагивает. Оба выпускают друг друга из объятий, прерывают поцелуй. На прощание Дан прикасается губами к влажным глазам Терезы и выходит на улицу, умытую дождём. Под зимними ливнями прорастают семена, дают всходы, и суровая, сухая и дикая земля родит цветы и плоды.
Когда приказчик Помпеу вошёл в магазин, а следом за ним Мухолов, Тереза продолжала сидеть на том же месте, не двигаясь, с отрешённым видом, такая странная и необычная, что в эту дождливую ночь и Помпеу на своей железной кровати, и Мухолов на деревянной койке, изменив Теодоре, слали с воображаемой Терезой.

29

Дан поцеловал её в глаза, потом в губы, правая рука скользнула от спины к бедру, левой он гладил её волосы. Четыре дня прошло с того первого поцелуя, но Тереза хранила его вкус на своих губах до второго. Его жаркий шёпот разжёг пожар в её груди.
– Завтра ночь Святого Жоана, – говорил Даниэл, – и капитан сказал мне, что поедет на праздник, а праздник всю ночь, до рассвета…
– Я знаю, он ездит каждый год на ферму сеу Мундиньо Аликате.
– Завтра в девять вечера жди меня у задних ворот, ровно в девять. У нас тоже будет праздник.
И опять он поцеловал её, Тереза со страхом дотронулась до мягких волос Дана. Завтра наш праздник, обязательно завтра.
Даже Дорис, законной супруге, а тем более Терезе – простой девчонке, капитан не имел привычки сообщать ни о своих отъездах и возвращениях, ни о ночных времяпрепровождениях, планах и принимаемых решениях, ни одной женщине не позволял он просить отчёта в том, где собирается провести ночь, дома с ней или в заведении Гади за пивом, опробуя новую обитательницу пансиона, или где‑нибудь поблизости, занятый разными делами или петушиными боями, – уважающий себя мужчина, считал он, держит женщину на должном расстоянии.
О более далёких путешествиях, скажем, в Баию или Аракажу, Тереза узнавала лишь перед отъездом капитана, только успевая уложить в чемодан прекрасно накрахмаленные и выглаженные рубашки и белые отутюженные костюмы. Случайно же, из обрывков разговора капитана с Шико Полподметки она узнавала, что хозяин задержится на ферме, чтобы подогнать работы, о поездке в Кристину, где он собирался проверить дела в винном погребке негра Баптиста – погребок носил имя негра, но все товары и деньги принадлежали Жу‑стиниано, о ночах, проводимых то в одном, то в другом доме, то на плантациях, то в посёлках, где танцевали всю ночь напролёт фанданго, а он, будучи хорошим танцором, всегда готов был потанцевать, тем более что на танцах капитан приглядывал и выбирал для себя девочек. Эти ночи для Терезы были ночами отдыха.
О празднике у Раймундо Аликате, на далёкой плантации в ночь на Святого Жоана, Тереза, конечно, знала: капитан никогда не пропускал его, считая своё присутствие обязательным каждый год. Мундиньо Аликате, которому покровительствовали Гедесы, был известным человеком в округе и сводником Жустиниано. Славился он не только тем, что выращивал сахарный тростник, продавал кашасу и другие местные, весьма любопытные напитки, способные поднять на ноги мёртвого, но и тем, что собирал у себя рабочих, возглавляемых кабокло, прозванным Прокладыватель дорог в зарослях, а потому Раймундо Аликате звали или Раймундо Прокладыватель дорог в зарослях, или Мундиньо де Обатуала – именем святого, которое было получено в Баии после смерти бабалориша Бернардино до Бате‑Фолья. Славился он и девицами, которых собирал у себя, а потом поставлял капитану, другим уважаемым особам города (оставляя Гедесам самых привлекательных), а также пансиону Габи и злачным местам в Куйа‑Дагуа. Не имевший себе равных праздник длился весь июнь с танцами в доме для приглашённых, а под навесом – для кабокло во славу Святого Антония, Святого Жоана, Святого Педро. Самый большой праздник был на Святого Жоана: разжигали большой костёр, готовили горы кукурузы, устраивали фейерверк, палили из ружей и танцевали до упаду. На праздник съезжались люди со всей округи на лошадях, в повозках, запряжённых волами, пешком, на грузовиках и «фордах», Раймундо Аликате закалывал борова, козлёнка, барана, резал кур и цыплят, устраивал пир горой. Кавакиньо, гармоники и гитары, вальсы, польки, мазурки, фокстроты и самбы – всю ночь напролёт. Капитан начинал кадриль, он был мастак танцевать, любил хорошо выпить и закусить, ну и выбрать из собравшихся здесь девиц приходящуюся ему по вкусу; когда же выбор был сделан, льстивый и корыстный Раймундо брался договариваться с девушкой. С этого праздника капитан с пустыми руками не уезжал никогда.
Тереза накрахмалила белый костюм, голубую рубашку. Выстиранное и выглаженное бельё разложено на постели, голый капитан сидит на краю, Тереза моет и вытирает ему ноги, потом выходит вылить воду из таза, дрожа от страха. Но сегодня это не обычный её страх перед грубостью и побоями, сегодня она боится, что он прикажет ей лечь и повалится на неё, прежде чем начнёт одеваться на праздник. Боже, сегодня нет! Ужасная, тяжёлая обязанность, которую Тереза выполняет почти каждый день, опасаясь наказания. Но сегодня, о Боже, не надо! Хоть бы капитан забыл!
Когда капитан приказывает, она должна повиноваться, нет возможности этого избежать. И бесполезно врать, говоря, что она нездорова, что у неё месячные. Капитан Жусто очень любит это время, кровь возбуждаст его: это – война! (Ещё одно выражение Венеранды.) Да здравствует война!
И это происходит каждый раз с тех пор, как у неё начались месячные. Война, грязная, отвратительная, делающая её обязанность ещё тяжелее и ужаснее. Но сегодня это будет ужаснее всего. Сегодня не надо, Боже праведный!
Она возвращается в комнату. Ах, Боже! Капитан уже переложил бельё с постели на стул и лёг, тело сильное, откормленное, ждёт, на груди ожерелье из золотых колец. Тереза знает, что должна делать, если капитан лёг, – должна тут же лечь, не дожидаясь приказа. Ослушаться невозможно. Мёртвая от страха, постоянного страха быть битой, Тереза вроде бы, не видя его, ищет бельё.
– Что ты там ходишь? Почему не ложишься?
Тяжело ступая, точно ноги налились свинцом, она подходит к постели, испытывая куда большее отвращение, чем в запретные дни месячных, но она ничего не может поделать и раздевается.
– Скорее. Давай!
Она ложится, тяжёлая рука берёт её за бедро, раздвигает ей ноги. Тереза сжимается, в горле стоит ком, всегда ей это противно, но сегодня особенно; сегодня совсем иное, иное страдание – болит сердце. Когда капитан уже на Терезе, внутреннее сопротивление усиливается, не даёт возможности в неё проникнуть, вроде бы два года назад он и не лишил её девственности.
– Да ты опять девственница или пользовалась квасцами? – Так делала Венеранда с уже использованными девочками: прикладывала им квасцы, чтобы обмануть мужчин‑растяп.
Для капитана это одно удовольствие. Тереза напряжена, неподатлива. Это уже не аморфное, вялое тело, оно сопротивляется, трудно дастся, но капитан, чувствуя в очередной раз победу над мятежной природой девицы, побеждает её, нет равного ему самца.
От удовольствия он завладевает её ртом. Рот горек, как жёлчь.
Торопясь одеться, капитан даже не моется, когда Тереза приходит с тазом, он уже, вытеревшись концом простыни, надел трусы. Тереза надевает нижнее бельё, ей бы помыться, хотя она это сделала, закончив работу по дому и магазину. Теперь, стоя на коленях, Тереза натягивает носки и ботинки на ноги капитана; потом подаёт ему рубашку, брюки, галстук, пиджак и, наконец, кинжал и револьвер.
Тёрто Щенок ждёт его, сидя за рулём, шофёр и наёмный убийца, компаньон по танцам и игрок на гармонике. Шико Пол подмётки уже начал праздновать ночь на Святого Жоана, ходя из дома в дом, накачиваясь кашасой, коньяком, ликёрами из плодов женипато, кажу, питанги, журубебы, для него безразлично, что он пьёт. К утру он дотащится до своей раскладушки в подсобном помещении магазина, забитого сушёным мясом, мешками с солёной рыбой, грязного, облюбованного всеми мухами города, если, конечно, не останется в комнате проститутки в одном из худших борделей Куйа‑Дагуа.
В белом костюме, как с картинки журнала мод, капитан выглядит важной персоной, политическим боссом. Поправляя узел галстука, капитан раздумывает, а не взять ли ему с собой Терезу, она наденет платье Дорис, которое та редко носила: девчонка красивая, картинка, вполне достойна, чтобы показать её. Находясь на заводе, когда наступал праздник Святого Жоана, Эмилиано Гедес всегда заезжал за своими родственниками, приглашёнными на фанданго к Аликате, чтобы показать столичным гостям «типично деревенский праздник на ферме!». Задерживался он там недолго: выпивал бокал вина, танцевал одну кадриль и возвращался в свой роскошный дом при заводе, но прежде, чем отбыть, он, подкрутив усы, оценивал присутствовавших женщин опытным глазом. Раймундо внимательно следил за Эмилиано Гедесом и малейший интерес в его глазах расценивал как сигнал к действию и тут же договаривался с избранницей хозяина земель и отдавал её в его распоряжение.
Капитану очень хотелось подразнить Терезой старшего из Гедесов, сеньора Кажазейраса‑до‑Норте. Но доктор Эмилиано Гедес сейчас в отъезде и вернётся только через несколько месяцев. И всё же, смерив оценивающим взглядом Терезу, капитан было уже открыл рот, чтобы приказать ей одеться для праздника.
Угадавшую его намерения Терезу охватил страх, но не страх перед грубостью капитана и его желанием, которым она обязана подчиняться, а совсем иной, ещё больший, ведь, если капитан возьмёт её с собой, молодой человек будет напрасно ждать её под дождём у ворот магазина и обещанный им праздник не состоится, никогда она не испытает этого возникшего к нему чувства, не тронет его шелковистых волос, не прильнёт к его щекочущим губам.
Эмилиано Гедес развлекается во Франции, а на празднике капитану может приглянуться что‑нибудь лакомое, новое, какая‑нибудь зелёная девочка, и он захочет увезти её на ферму, что тогда делать с Терезой? Отослать её на грузовике с Тёрто Щенком? Женщина, принадлежащая Жустиниано Дуарте да Роза, не ездит ночью с другими мужчинами, хотя это охранник и верный человек, но ведь он не кастрат и его тоже искушает дьявол. Даже если ничего не случится, всё равно могут пойти слухи, и кто тогда докажет ему обратное? Жустиниано Дуарте да Роза не рождён быть рогоносцем. О нём можно говорить всякое и всякое говорят. Говорят, что он жестокий бандит, соблазнитель несовершеннолетних, насильник, умалишённый, мошенник как в магазине, так и на петушиных боях, преступный убийца, и всё за спиной. Да достанет ли кому мужества выложить это ему в лицо? Но вот рогоносцем или лизуном женских прелестей его никто не называл. Вот Даниэл с кукольным лицом, своей манерой говорить, сладким взглядом, славой жиголо, он, конечно, способен на все эти штучки‑дрючки с женщинами, капитан не ошибается. Человек уважаемый до такого не опускается. Они же, подобные Даниэлу, столичные мальчишки – тряпки в руках женщин. Этот Даниэл, как он говорит сам, прежде должен узнать, девственница ли Теодора или нет, чтобы не попасть в сложное положение. А всё остальное в порядке. Что в порядке‑то? Что за вопрос, капитан, есть выпуклости и выемки, есть пальцы и язык. Естественно, французская собачка! Что же касается его, Жустиниано Дуарте да Роза, то если на празднике он найдёт девственницу по своему вкусу, никаких сложностей у него не будет, и уж, во всяком случае, он не будет ничего никому вылизывать. Незачем брать с собой Терезу, сегодня она права.
– Когда я уеду, гаси свет и ложись спать.
– Хорошо, сеньор. – Тереза вздыхает: ах, сколько натерпелась она страха накануне ночи на Святого Жоана!
Капитан направляется к магазину, открывает дверь. На улице идёт дождь.

30

Двор выходил в узкий переулок, на зады всех стоящих особняков; здесь с грузовика и повозок сгружались товары, потом их складывали в доме, чтобы не загромождать лавку. Разъезжая по штату и за его пределами, капитан скупал по дешёвке или с большой скидкой чёрную фасоль, кофе, маис и всё остальное и, располагая наличными, тут же расплачивался. Зарабатывать на покупке и на продаже – его девиз, может, не столь уж оригинальный, но действенный.
Дождь гасит костры на улицах, в переулке уже стоят лужи воды, появляется грязь. В непромокаемом плаще во Дворе дома на противоположном углу улицы стоит Даниэл и всматривается в черноту ночи, внимательно прислуживаясь к каждому шуму.
Днём после обеда Даниэл спросил дону Беатрис:
– Нет ли у тебя, старуха, какой‑нибудь безделушки, дешёвой, но красивой, которую ты бы могла мне дать для подарка одной диве? Здешние магазины – дрянь, смотреть противно.
– Я не люблю, когда ты меня называешь старухой, Дан, ты это хорошо знаешь. Не такая уж я старая и дряхлая.
– Извини, мама, это же ласковое обращение. Ты женщина бальзаковского возраста и ещё в форме, и если бы я был на месте отца, то не позволял бы тебе резвиться в Баии. – Он даже рассмеялся своему остроумию.
– Твой отец, сын, на меня не обращает внимания. Подожди, я посмотрю, что может подойти тебе.
В гостиной отец и сын. Судья обращается к Даниэлу:
– Я знаю, что ты кружишь вокруг дома сестёр Мораэс, не за Теодорой ли увиваешься? До тебя, конечно же, дошли глупые сплетни, но это – выдумки, она хорошая девушка, и ничего, кроме флирта, у неё не было. Но мне хотелось бы тебя предупредить: будь осторожен, она из хорошей семьи, как бы не вышло какого скандала, это было бы самое худшее. К тому же, как тебе известно, в городе много самых разных девиц, которым наплевать на интриги и сплетни.
– Не беспокойся, отец, я не мальчик и в мышеловку не угожу, мне не нужна головная боль. Эти сёстры симпатичные, я с ними дружу, и всё. К тому же ни одна мне не нравится.
– Для кого же тогда подарок?
– Для другой, совершенно свободной, которой как раз ничто не угрожает, в том числе интриги и сплетни, будь спокоен.
– И ещё: твоя мать живёт в Баии из‑за всех вас. Мне было бы приятней, если бы она жила здесь, но она не может оставить твою сестру без присмотра.
– Веринью? – рассмеялся Даниэл. – Отец, поверь тому, что я скажу: Веринья – самая светлая голова в семье. Она решила, что выйдет замуж только за миллионера, а раз она решила, то так тому и быть. Так что за Веринью не беспокойся.
По мнению почтеннейшего судьи, Даниэл – большой циник. Дона Беатрис вернулась в гостиную, неся маленькую фигу, оправленную в золото. Сгодится? Отлично, мерси.
Стоя против магазина, он играет фигой в кармане плаща. Закуривает ещё одну сигарету, дождь хлещет ему в лицо. У дома сестёр Мораэс гаснет большой костёр и от бросаемых в него слугами новых поленьев не загорается. В ночь чудес на Святого Жоана у сестёр накрыт стол, на столе маисовая каша, мануэ и ликёры. Все четыре сестры сидят в ожидании. Дождь не даст никому выйти из дому, кроме кумушек, каких‑то родственников и знакомых, у них никого нет. А Даниэл? Сегодня во всех домах праздник, где же, в каком танцует Даниэл? А может, он получил приглашение от Раймундо Аликате? Даниэл думает о сёстрах, они симпатичные и все четыре на грани своих возможностей, последней надежды, но самая молодая привлекательнее всех, и эти её пышные груди, завтра он пойдёт навестить их, полакомится маисовой кашей, пофлиртует с Магдой, Амалией, Бертой и Теодорой – они для него прекрасное прикрытие. Дождь течёт по лицу юноши, если бы не вкус поцелуя Терезы, не трепет её тела в его объятиях, не блеск влажных глаз, он бы уже ушёл.
Наконец до его слуха долетает шум грузовика, подъехавшего к лавке, сейчас капитан уедет. Что этот сукин сын задерживается? Затем на углу вспыхивают фары и, пронзая темноту, скрываются в плотной пелене дождя. Даниэл закуривает ещё одну американскую сигарету. Покидает укрытие, подходит ближе к дому, отсюда лучше наблюдать; дождь продолжает лить, мокнут его кудри. В появившейся узкой полоске света Даниэл различает распущенные волосы и мокрое от дождя лицо Терезы Батисты.

0

8

31

Если кто‑то в чудеса и не верит, то только не я. А верите ли вы или нет, это дело ваше, как считаете нужным. Вы, ваша милость, заходите издали, задаёте вопрос за вопросом, и каждый следующий хитрее предыдущего, а такие, как вы, с ласковым подходом и жизненным опытом, обводят простых людей вокруг пальца, добиваются откровенности и даже свидетельства. Я знал одного комиссара, точь‑в‑точь как ваша милость; никто о нём не мог сказать ничего плохого, он никогда не кричал, никого не бил и не арестовывал, он только разговаривал так мягко, спокойно: расскажите мне, скажите, сделайте любезность, – мягко стлал, да жёстко спать было. Ваша милость не из полиции, я знаю, сеньор, знаю и не хочу вас обидеть, конечно, вы всё спрашиваете не ради зла, но так много спрашиваете о Терезе Батисте, что начинаешь подозревать, ведь дыма‑то без огня не бывает: кто спрашивает, тот хочет знать, а зачем вам всё это знать? Чтобы, вернувшись домой, обо всём этом рассказывать во всех подробностях? Так вот, если всё знать о ней хотите, имейте в виду, что только здесь, на ярмарке, ваша милость получит больше тридцати записей, рассказывающих о Терезе Батисте, и все рассказы в стихах и с сюжетами. Триста рейсов не деньги, дешёвка, да в этом дорогом мире самая высокая цена – жизнь, но ваша милость, прикоснувшись к бедности народа, найдёт поэзию жизни. За сущий пустяк вы узнаете, чего стоит Тереза.
Но раньше, чем вам всё расскажут и поручатся, что это чистая правда, я скажу, что чудеса случаются, иначе бы не существовали все блаженные святые и чудотворцы, да и что бы было с народом? Падре Сисеро Роман, блаженная Мелания из Пернамбуко, Афонсина Девственница, святой прокажённый по имени Арлиндо, Покрытый язвами, сеньор Бон Жесус да Лапа, который также блаженный, но лечит любую болезнь, – разве не они останавливают засуху, чуму, наводнения, не они сдерживают голод, отгоняют болезни и помогают в коатинге кангасейро мстить за несчастье народное. Ах! Если бы не они, скажите, уважаемый сеньор, что бы было с людьми? Надеяться на помощь доктора, полковника или правительства? Да если бы мы ждали помощи от правительства, от власть имущих лордов, голод и болезни давно бы покончили с жителями сертана, и если народ ещё жив, то только благодаря чуду.
Говорят, что архангел Гавриил, будучи свидетелем всех бед Терезы, которую увели силой, обесчестили, лишив девственности, совершил чудо, вернув ей невинность, но ваша милость пусть не удивляется, если обнаружит, что замешана в этом деле и блаженная Афонсина Девственница, у которой по этой части большой опыт: над ней надругались восемнадцать жагунсо, последним был Верило Лима, прозванный из‑за его мужских способностей Верило Железный Засов, так вот, Верило тут же умер от болей в желудке, а блаженная после того, как он её оставил в покое, сделалась опять девственной и совершенной, как раньше. Архангел ли, блаженная или оба сразу совершили это чудо, но только все знают, что, когда Тереза Батиста меняет мужчину, она опять девушка, опять девственница, и слава об этой её способности идёт по свету.
Удивительное чудо, ваша милость, так любящий спрашивать, и очень ценное, как поёт в своих куплетах на всех дорогах, ведущих в Сержипе, Симан из Ларанжейраса.

Это несложное чудо,
Простое и настоящее,
Произошло с Терезой,
Только ей даровано.
Ночью была обесчещена,
Утром проснулась девственной.
Хоть бы одно это чудо
Случилось с моей старухой.

Если кто‑то в чудеса и не верит, то только не я.

32

Эта короткая ночь, длившаяся век, началась, когда Тереза вышла во двор и очутилась в объятиях Дана. Дан целует ей лицо, щёки, лоб, губы. И как такое могло случиться, чтобы за несколько минут то, что всегда было для неё плохим, превратилось в хорошее, несчастье обернулось счастьем? Ведь совсем недавно в постели с капитаном она была натянута как струна, в горле стоял комок, в животе кол, тошнота и отвращение ко всему, что в ней и вне её. Выйдя из комнаты, когда капитан наконец её отпустил, за тазом с водой, Тереза почувствовала, что её вырвет, и её вырвало.
Сейчас же, в мокром от дождя ситцевом платье, она жмётся к груди Даниэла, который трогает её грудь, губы, омытое дождём лицо. Терезой овладевают доныне неведомые ей чувства и ощущения: ноги её подкашиваются, где‑то внизу живота она чувствует холод, но щёки пылают от жара, ею завладевает неожиданная грусть, желание плакать и в то же время смеяться, радость, очень похожая на ту, когда она на ферме взяла в руки куклу внучки доны Брижиды – оставь куклу, чума! – жажда чего‑то и хорошее самочувствие – всё сразу, вперемешку, ах, как хорошо!
Как только Тереза услышала шум удаляющегося грузовика, она побежала мыться той самой водой, что принесла было капитану и которой он не воспользовался, торопясь уехать на праздник. Тереза запаздывала; когда зазвонил церковный колокол, было уже девять часов – в девять ровно, сказал ангел, – она ещё была не одета и не успевала вымыться вся целиком. В тазу, в котором по вечерам Тереза мыла ноги капитану, она постаралась смыть всю грязь, оставленную на её теле, но текущую по ногам сперму смыть не смогла, как и оставшуюся внутри, что пачкала её внутренности.
Там, за порогом, дождь, он её отмоет и сделает чистой; сердце Терезы бьётся рядом с сердцем Дана, она всматривается в лицо ангела, спустившегося с неба; его губы завладевают её ртом, язык пытается в него проникнуть. Тереза не сопротивляется, позволяет Дану целовать себя, но не отвечает, она ещё во власти страха и отвращения. Здесь, во дворе, когда наступила эта не знающая конца ночь и Даниэл приоткрыл ей рот и кончик его языка проник в него, в Терезе вновь закипела ненависть, то самое чувство, которое помогало ей сопротивляться капитану целых два месяца, пока не возник у неё панический страх, сделавший её рабыней. Страх отступил, но ненависть вернулась, и какое‑то время она торжествует над возникшей было грустью и радостью Терезы, она скована, напряжена, и это не ускользает от опытного Даниэла, который смиряет свой натиск. Непрекращающийся дождь помешал Дану увидеть вспышку гнева и глазах Терезы, но способен ли он был понять этот гнев, если бы увидел?
Ничего не знающий Даниэл поборол страх и ненависть Терезы, он опять целует её, целует губы, глаза, лицо; Тереза слабеет, она уже не думает о капитане, приходит успокоение. Когда Дан на мгновение оставляет её губы, она улыбается и говорит:
– До рассвета он не вернётся. Если хочешь, мы можем войти в дом.
Тогда Дан берёт её на руки и, прижав к груди, несёт под дождём к двери – так в старых журналах Помпеу и Мухолова новобрачный из какого‑нибудь кинофильма песет невесту в брачную ночь.
У входа он опускает её, не зная, куда идти. Взяв его за руку, Тереза проводит через гостиную и коридор до двери в маленькую комнату, заставленную лотками с фасолью, маисом, какими‑то банками, тюками вяленого мяса и свиного сала, к топчану из жердей. В темноте Даниэл наткнулся на что‑то острое.
– Мы останемся здесь?
Тереза кивнула. Даниэл почувствовал, что она дрожит всем телом, должно быть, боится?
– А здесь есть свет?
Тереза зажгла подвешенную к потолку лампу. При тусклом свете Даниэл увидел её виноватую и грустную улыбку. Даниэл принимает её за извинение. Да она совсем девочка.
– Сколько тебе лет, моя милая?
Пятнадцать исполнилось позавчера.
– Позавчера? И сколько лет ты с капитаном?
– Больше двух.
Зачем он спрашивает? Вода стекает с плаща Даниэла и платья Терезы, облепившего её тело, на полу образуется лужа. Тереза не хочет говорить о капитане, вспоминать прошлое. Как хорошо было в темноте двора, она чувствовала его губы и руки. Зачем этот ангел спрашивает о капитане – первый он у неё и единственный ли? – почему спрашивает, когда и она и он насквозь промокли и им холодно? Первый и единственный, другого не было, тому свидетель архангел, что на картинке. Она не вслушивается в его вопрос, она во власти музыки его голоса, ещё более завораживающего, чем взгляд, голос спокойный, размеренный (когда я слышу твой голос, я скорее хочу лечь в постель, говорила ему дама высшего общества Баии мадам Салгейро), не отвечает, как попала к капитану, где её родственники, родители, братья и сёстры. Убаюканная голосом, она берёт в руки лицо Даниэла – так сделал он в первый день их встречи – и целует его в губы. Дан принимает этот неопытный поцелуй Терезы Батисты и длит его.
– Я угадал день твоего рождения и принёс подарок. – Он даст ей фигу, оправленную в золото.
– Как ты мог узнать? Это знаю только я. – Тереза мягко улыбается, глядя на безделушку. – Милая вещь, только я не могу принять её, мне негде спрятать.
– Ну хоть куда‑нибудь, придёт время, и ты сможешь приколоть её. – Запах вяленого мяса и свинины вынуждает Дана спросить: – А нет ли другого места?
– Его комната, но я боюсь.
– Чего, если он вернётся поздно? Я уйду раньше, чем он вернётся.
– Боюсь, что он обнаружит, что кто‑то был в его комнате.
– А может, есть другая?
– Есть, такая же, как эта, полная товаров, там спит Шико, там его постель и вещи. А! Есть ещё матрац.
– Матрац?
– Да, один здесь, другой на ферме. Где он…
– Я уже слышал, пойдём туда, здесь невозможно. Сколько на этом матраце перебывало девиц, капитан брал их силой, если они не сдавались; как правило, это были девочки, сколько здесь они хлебнули горя, стонали, отбивались ногами, но он их брал кричащими, давал пощёчины, зуботычины и бил плёткой (плётка длинная, из кожи, не такая, как там, на ферме); на бесцветной ткани матраца до сих пор видны пятна крови, а грудь капитана украшает ожерелье из золотых колец. Простыня ещё хранит запах пота последней девчонки, которая здесь лежала дней двадцать назад, несчастная сумасшедшая, увидев Жустиниано Дуарте да Роза нагим и во всеоружии, принялась громко молиться Пресвятой Деве и всем святым, воскликнув в экстазе: «Это же Святой Себастьян!» – чем вызвала дикий хохот капитана. Капитан взял её молящейся; молитвы, обращённые к Деве Марии, крики, хохот, плач – ничто не спасло её, – Святой Себастьян или дьявол из преисподней. Тереза в тот день своего отдыха не могла сомкнуть глаз, лёжа одна на кровати на другом конце дома. Больше четырёх дней капитан не выдержал молитв этой несчастной и, так как в пансионе Габи не нашлось места для безумной, вернул её родителям, вручив им банкноту на две тысячи рейсов и кое‑какие продукты.

33

Но здесь по крайней мере они не вдыхали запахов солёной рыбы, свинины и вяленого мяса. На один из гвоздей Даниэл повесил плащ, пиджак и галстук. И, увидев плеть, присвистнул, вздрогнув при воображаемой боли от удара.
– Снимай, дорогая, платье, иначе ты простудишься.
Но снял с неё платье он, платье и бюстгальтер, оставив Терезу в ситцевых трусах в цветочек, цветы на красном выцветшем фоне. Тереза опять молчит, ждёт. Груди подняты, смотрят вперёд, она их не прикрывает руками. «Бог мой, – думает Даниэл, – возможно ли, что она осталась нетронутой девочкой?» Держится так, будто никогда не была наедине с мужчиной, не знает, что в таких случаях ложатся и занимаются любовью. Да нет, должна знать, конечно, должна, ведь она живёт с капитаном более двух лет, иначе что же за животное этот Жустиниано Дуарте да Роза, владелец этой плети? Даниэл – угодник старушек, дам из высшего общества, жиголо девушек, но случалось ему переспать и с замужними женщинами (многие с многолетним супружеским стажем, матери детей, но девственницы… Понятие «удовольствие» им неведомо, они просто взяты и сделаны беременными). Ведь дома с супругой муж полон уважения, понимания стыда, знает, что их супружеская постель предназначена для воспроизведения рода, а на улице, с любовницей или девицей – удовольствие, шикарная постель, – таково поведение большинства мужчин высокой семейной морали. Сгорающие от желания женщины при первой встрече с любовником начинают стыдиться, испытывать угрызения совести, плачут от совершённого грехопадения: «Ах, мой бедный муж, я сумасшедшая, жалкая, несчастная, что я теперь буду делать? Ах, моя честь замужней женщины!» Но Дан, профессионал в своём деле, в первую очередь успокаивал даму, осушал её слёзы. Ему доставляло удовольствие обучать добродетельных жён, этих жертв строгой морали, всей гамме удовольствий. Потрясённые, они мгновенно обучались, были благодарны; ненасытные, они тут же освобождались от какой‑либо вины, очищались от греха, отбрасывали угрызения совести и находили много доводов в пользу адюльтера. Как относиться к мужу, который из‑за мужских предрассудков или особого уважения к супруге смотрит на неё как на инертное тело, сосуд, вещь или кусок мяса? Только наставить ему рога, великолепные ветвистые рога на благородном лбу.
С Терезой между тем совсем иное. Не супруга, не мать детей и даже не сожительница или любовница, а просто девчонка, какое уважение мог иметь к ней капитан? Но и она стоит не двигаясь и молча ждёт.
Она даже не умеет целоваться, губы нерешительны, осторожны. Она не плачет, не говорит об угрызениях совести, не отказывается, не жалуется; стоит и ждёт.
Девочка пятнадцати лет, с ещё формирующейся фигурой, с признаками красоты и в то же время зрелая, хоть и не достигла ещё возраста зрелости, но способен ли кто‑нибудь считать возраст по календарю страданий? Только не Даниэл, не столичный молодой человек, легкомысленный и дерзкий в доступной любви; для красавца Дана, угодника старух, девочка Тереза – непонятная, трудно разгадываемая тайна.
Но она красива и лицом, и фигурой, и это уже доставляет удовольствие. Тереза вся из меди и угля, угольного цвета и глаза, и распущенные волосы. Груди – два речных, отшлифованных водой камешка, длинные ноги и ляжки, живот лоснящийся, бёдра округлые, ягодицы подростка, обещающие быть пышными. Под цветными трусиками в долине, поросшей медного цвета растительностью, цветёт роза, раньше времени Даниэл не хочет к ней прикасаться. Он завладеет ею, когда придёт время. И что же Даниэл? Молча Тереза ждёт.
Единственный раз в жизни Даниэл не знает, что сказать.
Он снимает рубашку и брюки, взгляд чёрных глаз Терезы становится нежным при виде тела ангела с волосами до плеч, живот гладкий, мускулистые ноги; когда Даниэл снял ботинки и носки, она увидела худые ноги с ухоженными ногтями, наверное, мыть их и целовать – одно удовольствие.
Они стоят друг против друга, Даниэл улыбается, ничего не говорит. Слов самых разных он знает много, красивых, вызванных страстью, всяких любовных фраз, даже отдельные пылкие стихи почтеннейшего судьи, его отца. Все эти слова истрёпаны и затасканы: столько раз он говорил их старым сеньорам, страстным замужним женщинам, романтичным девицам кабаре и пансионов, ни одна из которых не идёт в сравнение со стоящей перед ним девушкой. Он улыбается, Тереза отвечает ему улыбкой; он подходит и обнимает её, прижимается к ней всем телом. Рука Даниэла скользит по телу Терезы вниз, к трусикам, но прежде чем снять их, он чувствует под пальцами шрам. Наклоняется, чтобы посмотреть: шрам старый и в середине углубление, точно был вбит гвоздь. Что это, дорогая? Почему он хочет знать всё, зачем вопросами и ответами смущать её, сокращать время этой короткой ночи, которая никогда не повторится? Это от пряжки ремня, во время порки. И много он её бил? Плёткой из сыромятной кожи? До сих пор бьёт, но почему он хочет знать это, почему отстраняется, перестаёт к ней прижиматься и смотрит на неё, как смущённый ангел? Чего он боится? Кто знает, может, не верит, но ангел с картинки, что висит в такой же комнате на ферме, сам всё видел – и плётку, и палматорию. Да, продолжает бить; бьёт за любую провинность, бьёт просто так, бьёт за ошибку в счёте, тут и палматория идёт в ход, но зачем ему всё это знать, разве он может помочь? Не спрашивайте больше ничего, ночь коротка, скоро погаснут у домов костры, умолкнут гармоники, прекратятся танцы и фанданго, и с наступившим утром вернувшийся домой капитан завладеет рабыней Терезой на супружеской постели.
И, несмотря на эгоизм, юношескую смелость и наглость, поверхностность чувств, необдуманную авантюру, потрясённый Даниэл – чего только не увидишь! – опускается на колени и целует шрам на животе Терезы. Ах, моя любовь! Она сказала впервые в жизни слово «любовь».
Такая короткая ночь, длившаяся сто лет.

34

За сто лет этой короткой ночи всё было повторением, но повторение это было новостью и открытием. Всё ещё стоя на коленях, Даниэл поднимает руки к грудям Терезы, пробегает языком по шраму, доходит до пупка и проникает в него – ласка острая, как удар кинжала. От грудей руки Дана скользят вниз, к талии, ощупывают выпуклую линию бёдер, ягодиц, колонны бёдер, ног; ближе к ступням цвет кожи приобретает бронзовый оттенок. И снова руки Дана поднимаются, берут руки Терезы и принуждают её встать на колени тоже; так стоят они один против другого, обнявшись, рот Терезы моляще приоткрыт. Целуясь, они ложатся, ноги их переплетаются, твёрдые груди трепещут от прикосновения к мягкой волосатой груди Дана, сжатые мягкие бёдра – между натянутых мускулов ног юноши. Решительная рука Дана проникает под линялую цветастую ткань, достигает сада, где спит золотая роза, – здесь совершается чудо: медь превращается в золото. «Ах, любовь моя!» – повторяет Тереза про себя, боясь эти слова произнести ещё раз вслух. Неопытная рука Терезы гладит кудри ангела; потом, осмелев, опускается к лицу, дрожит на шее, плече и замирает на волосатой груди. Даниэл садится на корточки, снимает трусы Терезы, прикрывает рукой сад с золотой розой. Встаёт, сбрасывает последнюю деталь одежды; лёжа, Тереза смотрит на стоящего над ней в полной красе ангела: золотистая вьющаяся поросль и готовая к бою, поднятая шпага. Ах, любовь моя! Дан ложится, она чувствует тяжесть его бедра на своём бедре, мягкую волосатую грудь, золотыми завитками которой играют пальцы Терезы, в то время как левая рука Дана переходит с одной груди на другую, трогая соски, потом припадает ртом и жадно сосёт, нашёптывая упоительные слова: «Я твой маленький сын, хочу сосать твою грудь, покорми меня молоком», В этот момент Даниэл нашёл необходимые слова, возможно, такие же истёртые, как все остальные, но сказанные просто, без обмана, без хитрости, обновлённые чистосердечностью, нежностью, робостью столь необычной ночи: моя любовь, кукла, девочка, моя глупенькая, моя жизнь. В самое ухо Дан нашёптывает нежности, губы трогают мочку уха, зубы покусывают, я тебя съем, съем целиком, язык проникает в раковину уха, сколько же раз Тереза почти теряет сознание! Руки Терезы сжимают плечи молодого человека, скользят к волосатой груди, рот учится целовать. Правая рука Дана задерживается на скрывающем, прячущем золотую розу тёмном лесе. Указательный палец нежно, но настойчиво входит в Терезу. Ах, моя любовь! Тереза снова вздыхает и дрожит. Как может стать таким счастьем то, что было роковой обязанностью! Рука Терезы неуверенно движется по телу Дана, он её направляет вниз, к пышной и мягкой поросли, к острой шпаге; Тереза трогает её кончиками пальцев, она вся из железа и цветка, сжимает её. Даниэл находит кроющуюся в лесу чудную розу, и она раскрывается от первого в её жизни тепла. Дрожь охватывает Терезу и бежит по всему её телу. Дрожат лепестки розы, сверкает победная шпага. И вот Тереза‑девочка, теперь уже женщина, отдаст себя всю, целиком, без чьего‑либо приказа и страха, первый раз в жизни. Даниэл снова целует её, прежде чем вместе с Терезой раскрыть тайну жизни и смерти, потому что и умереть можно, когда дождливая ночь на Святого Жоана сгорела в костре любви и возродилась Тереза Батиста. Ах, любовь моя! Это то, что произнесла Тереза в первую и последнюю минуту этой ночи.

35

Эту короткую, наполненную минутами страсти и потерь сознания ночь, длившуюся сто лет, ночь открытий и возвращения утрат, Тереза начала девочкой, а закончила женщиной.
Придя в себя после глубокого вздоха, пришедшего на смену любовному стону, продолжительному громкому стону всего своего существа, впервые познавшего наслаждение, Тереза нашла Даниэла рядом, он обнимал её и притягивал к себе.
– Ты моя маленькая желанная женщина, ничего не знавшая глупышка, я научу тебя, научу всему, ты поймёшь, как это приятно. – И он нежно поцеловал её.
Тереза, лёжа без сил, улыбалась, но ничего не отвечала. Если бы ей хватило мужества, она бы попросила Даниэла повторить всё сначала и немедленно, так как в их распоряжении остаётся несколько часов, всего несколько часов, которых никогда не будет больше. Ведь в записной книжке капитана только праздник в ночь на Святого Жоана значился обязательным, и он всегда проводил его в доме Раймундо Аликате. Ведь в ночь на Святого Жоана у Аликате он мог найти себе новенькую, у Аликате или в пансионе Габи, попивая пиво с девицами и не зная точно, когда уйдёт: рано или поздно, это было непредвиденным. Скорее, мой ангел, скорее, нельзя терять ни минуты, сказала бы Тереза, если бы имела мужество и могла всё это произнести.
Она прильнула к ангелу: грудь к груди, нога к ноге, бедро к бедру, и только что разбуженное молодое и настойчивое желание разгорелось вновь. Тереза не произнесла ни слова, но рука её заскользила вниз по телу Даниэла, ощупывая каждый его сантиметр, дошла до стоп и погладила каждый палец. Однако предпочтение отдала золотистым кольцам на груди, которые стала расчёсывать, как гребнем, растопыренными пальцами руки. Тереза Батиста постигала науку Дана. Припала к его губам. Моя дорогая не умеет целоваться, разреши, научу. Жиголо по призванию, почти по профессии, Даниэл находил настоящее удовлетворение в удовлетворении партнёрши, будь то молодая страстная девушка или богатая старуха сноб. Я научу тебя получать удовольствие, какого не получала ни одна женщина, и он выполнял обещанное за деньги, бесплатно или по увлечению, которое случалось часто. Губы, зубы, язык – Тереза учится целоваться. Руки Даниэла, проникая в самые сокровенные места тела Терезы, множили её ощущения, а руки Терезы, находя в мягком шелковистом гнезде уснувшую птичку, пробуждали её. Алчные рты – его, знающий, где сокрыто страстное желание, её – впервые целующий, но обнаруживающий смелость и неутолённую жажду.
И вот птичка под пальцами Терезы проснулась и готовится к головокружительному взлёту, а пальцы Даниэла обнаружили мёд и утреннюю росу на трепетных лепестках золотой розы. Не требующая дальнейшей подготовки старательная ученица, «эта девочка, – говорила преподавательница Мерседес Лима, – всё быстро схватывает, нет нужды объяснять ей несколько раз», – освобождается от объятий Дана и, широко раскинув ноги, лежит на спине, поджидая птичку, которая уже летит к золотой розе.
Даниэл рассмеялся и сказал, что не стоит повторять пройденное, есть много других способов, один другого лучше, и каждый имеет своё название, и каждому он её обучит. Перевернув на живот Терезу и приподняв ей бедро, он проникает в неё сбоку. Оказавшись друг в друге, они падают на матрац, и Тереза без какой‑либо науки стискивает ногами, точно щипцами, талию Дана. Молча, с закрытыми глазами, Тереза обучается с жадностью. Девушка, нет, вечная девственница, для неё всё в первый раз, всё впервые, никогда Даниэл не испытывал ничего подобного, для него тоже всё в новинку, всё открытие. Дан длит своё удовольствие, но удержать только что открывшую для себя радость Тереза не может и спешит получить её немедленно. Почти в обмороке, не раскрывая глаз, Тереза отпускает талию Дана, но Дан, потеряв Терезу, настойчиво продолжает и обретает её, добиваясь совершенства, и вот они, да, теперь оба вместе достигают вершины блаженства. В ночь на Святого Жоана вспыхнул костёр Терезы Батисты и, вспыхнув, опалил, обжёг Дана, в этом огне потрескивали вздохи и приглушённые любовные стоны, ни один из праздничных костров не был таким высоким и жарким, как этот.
Отдыхая, Даниэл взял из пиджака сигарету и, лёжа на коленях у Терезы, закурил. «А я сделаю тебе кафуне – поищу в голове», – сказала Тереза, и оба засмеялись. Большего и знакомого с детства удовольствия, чем это, Тереза не шала; ему научила её мать незадолго до гибели под колёсами маринетти. Даниэл погасил сигарету о подмётку и, спрятав, чтобы не оставлять улик, окурок в карман, снова лёг на живот Терезы, смешав свои белокурые кудри с чёрной порослью Терезы, и под успокоительными движениями пальцев Терезы, перебирающей его волосы, задремал.
Тереза сторожила сон ангела, ещё более красивого, чем на картинке, висевшей на ферме. И чего она только не передумала за те минуты, что Дан спал. Она вспомнила дворняжку, с которой играла, Сейсан, Жасиру, мальчишек, игрушки, с которыми они играли в войну, тётку с незнакомыми ей мужчинами в постели, дядю Розалво с вечно красными от кашасы глазами, как ловили её в кустах люди капитана, как поймал её дядя Розалво и отдал Жустиниано Дуарте да Роза, вспомнила и зелёный перстень на пальце тётки, и грузовик, на котором её везли, и комнатку на ферме, побеги, палматорию, плеть, ремень, утюг. И вдруг всё исчезло, рассеялось, точно то были ужасные истории, рассказанные доной Брижидой, сумасшедшей старой вдовой. Эта праздничная ночь увлажнила сухую, растрескавшуюся землю, на старой боли и паническом страхе дали ростки нежность и радость. Ни за что на свете она не вернётся к капитану.
Теперь можно и умереть, лучше умереть, чем вернуться в постель капитана. На ферме Тереза видела повесившуюся на двери Изидру, почерневший выпавший язык и полные ужаса глаза. Она повесилась, узнав о смерти Жуареса, её мужа, погибшего в пьяной драке. В магазине верёвки много. После ухода ангела и до возвращения капитана ей хватит времени, чтобы сделать петлю.

36

В ту бесконечно длившуюся короткую ночь, в ночь встреч и расставаний, следующих один за другим рассветов, приговорившая себя к смерти Тереза избежала виселицы, ускакав на горячем скакуне.
Небесный ангел спал, она хранила его сон и, глядя на него, желала ещё, ещё раз прижаться к его груди, оказаться в его руках, прежде чем сказать последнее «прости». Она со страхом трогает его лицо. Ангелы спускаются на землю, чтобьг исполнить Божью волю, так говорит дона Брижида, которая понимает и в ангелах, и в демонах, и возвращаются на небо, чтобы дать Богу отчёт в содеянном ими. Тереза хотела бы умереть в его божественных руках, но она умрёт в одиночестве: повесится на двери, с выпавшим изо рта языком.
От робкого прикосновения руки Терезы Даниэл просыпается и видит её грустной. Почему она грустна, почему? Нет, она не грустна, она радуется жизни, радуется смерти и этой счастливой ночи, которая не повторится, ни она, ни какая другая, ведь лучше умереть, чем вернуться к рабству, к палматории, тазу с водой, супружеской постели капитана и перегару, которым несёт изо рта Жустиниано Дуарте да Роза. Верёвок в магазине много, а петлю она завязать сумеет.
Безумная, не говори глупостей, почему это не повторится ночь, подобная этой, а может, она будет ещё лучше? Обязательно будет лучше. Даниэл садится, теперь ему на колени кладёт голову Тереза, ощущая тепло его тела. Отдыхай и слушай, дорогая; руки ангела ложатся ей на грудь, нежно её сжимают, божественный голос гасит печаль, говорит о будущем, спасает от самоубийства Терезу. Разве она не знает о предстоящей поездке капитана в Баию, когда она должна состояться? Поездка по делам и увеселительная – приглашение губернатора штата на праздник по случаю Второго июля. Идиот не знает, что это народный праздник и в час приёма двери Дворца открыты для всего народа, а приглашение, напечатанное в типографии, – чистая формальность, им пользуются разве что полицейские, которые смогут выпить большую чашку кофе рядом с владельцем табачных плантаций из Кажазейраса‑до‑Норте. Аудиенции в конгрессе, визиты к членам правительства штата, посещение поставщиков магазина, рекомендательное письмо к Розалии Варела, певичке танго в кабаре «Табарис», специалистке в особо тонких любовных играх, опытной в арабском buchê; как‑нибудь, дорогая, когда капитан будет в Баии и все ночи для нас будут праздником, я обучу тебя этому высшему удовольствию.
Сейчас самое главное – иметь терпение, постараться выполнять все требования капитана и терпеть его грубость столь же покорно, как и раньше, чтобы он не заподозрил, что что‑то произошло. Конечно же, он будет спать с ней, как может быть иначе? Да и почему? Но какое это имеет значение, если Тереза безразлична, не разделяет его желаний, не получает удовольствия, будучи в его руках. В руках капитана Тереза задыхается от позывов на рвоту, это так. Тогда в чём же дело? Надо подчиняться ему, как и раньше, теперь это делать легче, потому что она терпит эту скотину, чтобы отомстить ему: мы наставим ему самые ветвистые рога в округе, украсим его голову генеральскими рогами.
Он рассказал ей, как она должна держаться, вести себя разумно и хитро. Он тоже, как бы ему это ни было неприятно, пойдёт в дом сестёр Мораэс, будет есть маисовую кашу, пить ликёр, рассыпаться в любезностях. Тоска, но это необходимо. Капитан убеждён, что Даниэл обхаживает одну из них, ту, что помоложе. Только благодаря этому обману он постоянно может бывать в лавке и видеть Терезу, не вызывая подозрений. Кроме того, кто знает, может, и другая какая возможность появится, чтобы им ещё встретиться до его отъезда в Баию? Например, в ночь Святого Петра? Не говори о смерти, не будь глупой, мир – наш, и, если даже это животное вдруг застанет их, он, Даниэл, преподаст ему суровый урок, чтобы капитан научился носить рога с должной скромностью.
Из всего, что Тереза услышала, самым главным ей показалось то, что капитан действительно собирается в Баию на десять – пятнадцать дней, а это десять – пятнадцать ночей их любви. Она берёт руки Дана и благодарно целует их. Даниэлу же предстояло разрешить самую большую проблему: как быть с Шико Полподметки? Подкупить его? Деньги, нет, мой ангел, нет, деньгами его верность капитану не купить, а вот то, что Шико Полподметки во время отлучек капитана всегда спал при лавке, а Тереза в другой части дома, – это уже что‑то. И если Даниэл будет входить через дверь, выходящую во двор, и они будут пользоваться спальней капитана, что так удалена от магазина, то Шико ничего не узнает. Понимаешь? Всё складывается в нашу пользу, нельзя только допустить малейшего подозрения со стороны Жустиниано Дуарте да Роза. Малейшего, понимаешь, Тереза? Она понимала, она не даст ему повода для подозрений, чего бы ей это ни стоило.
С середины и до конца разговора руки Даниэла опять ласкали Терезу, они двигались сверху вниз, задерживаясь на каждой выпуклости и в каждом углублении, делали это настойчиво, вызывая ответную страсть. Всё ещё во власти своих раздумий и услышанного от Дана, она то противится, то отдастся страху, ненависти, надежде, любви. Сказав всё необходимое, Дан касается языком груди Терезы, обходит её, поднимается вверх, к шее, к затылку, к раковине уха, потом к губам. Всё начинается снова, дорогая, мы будем начинать тысячу раз, с тобой я никогда не устану; у нас будут другие ночи. «Как хорошо, любовь моя!» – сказала Тереза.
Даниэл сажает её на себя. Такого делать Терезе не приходилось – капитан никогда не допустит, чтобы женщина его оседлала, он – самец, а не какая‑нибудь кляча для самки. И так, сидя на горячем скакуне, Тереза Батиста летит прочь от петли, вперёд к свободе. Она видит улыбающееся лицо Дана, его белокурые кудри, затуманенный взор, пылающее лицо. Тереза летит на скакуне сквозь ночь к рассвету. И, когда падает без сил, всё ещё чувствует пьянящий аромат коня, ангела, мужчины, её мужчины!

37

На рассвете Даниэл простился с Терезой долгим, сопровождаемым вздохами поцелуем. Вернувшись в дом, Тереза налила воды в ванну, чтобы кокосовым мылом смыть аромат тела Дана. Да кто же ей даст право хранить этот приятный ей запах, ведь у капитана нюх как у охотничьей собаки, и ей надо обмануть его, чтобы ангел посетил её снова. Она смоет его с тела, но внутри – во рту, в груди, раковине уха, внизу живота – он сохранится. До мытья Тереза подмела пол в комнате, где они были, сменила простыню, оставила дверь открытой, чтобы выветрить запах табака и аромат ночных радостей, и на матраце, словно в память, заиграла радуга.
Слова, движения рук, звуки его голоса, ласки – целый мир воспоминаний; в ещё тёмной комнате капитана, лёжа на супружеской постели, Тереза вспоминает всё это. Бог мой, как может быть так хорошо то, что было для неё тяжкой повинностью. Только после того как, пробудив её желание, Даниэл овладел ею и она ему отдалась и стоны его и её слились воедино, Тереза поняла, почему её тётка Фелипа, когда дядя Розалво пил кашасу в забегаловке Мануэла Андоринья и играл в домино, безо всяких на то причин бесплатно и с большой радостью запиралась с Другими мужчинами, знакомыми по ярмарке, с соседних Ферм или случайными прохожими. Она грозила Терезе: если расскажешь дяде, дам тебе взбучку и посажу на хлеб и воду; стой у дверей и смотри на дорогу и, как только он появится, беги ко мне. Тереза взбиралась на деревья, чтобы видеть всю дорогу. Когда же дверь открывалась и незнакомец уходил, тётя Фелипа, улыбающаяся и приветливая, разрешала ей играть и даже не раз давала жжёный сахар. Все эти годы, живя в доме капитана и вспоминая те, что провела на ферме тётки и дяди, она старалась их забыть, но они часто возникали в её памяти, лишая сна. Тереза недоумевала, помня странное поведение тётки; знать бы, что же она делала с Розалво, они ведь женаты, и муж имеет право, а жена обязанности. И зачем с другими? Её же никто не бил, не стегал плетью? Зачем? Теперь секрет сам собой открылся: да затем, что то же самое может быть и хорошим, и плохим, всё зависит от того, с кем ты в постели.
Капитан домой вернулся только к вечеру. И, выйдя из машины у магазина, нашёл двери запертыми. Да, ведь праздник Святого Жоана! И тут же услышал смех в доме сестёр Мораэс. Заглянул в окно. Большая гостиная была ярко освещена, и в ней в окружении четырёх сестёр стоял Даниэл с рюмкой в руке, изысканно одетый и изящно рассказывающий о столице и столичных интригах. Жустиниано помахал им, приветствуя весёлую компанию. Нужно предупредить парня, чтобы принял меры предосторожности и не сделал ребёнка Тео, если вдруг решится лишить её невинности. Если всё предусмотреть, то, поскольку она совершеннолетняя, осложнений не будет. Но если она забеременеет, то будет требовать, чтобы женился, распустит язык, устроит скандал, тем более что Дан – сын судьи. Сёстры Мораэс принадлежат к местной знати, и Магда не допустит того, что уже было с жонглёром. Капитан повёл плечами. Да студент и не будет рисковать с девственницей, ему, этому сосунку, французской собачке, хватит бёдер, складок кожи, он обойдётся пальцем и языком.
В столовой Тереза гладит бельё, в магазине Шико Полподметки приходит в себя после вчерашней кашасы – когда хозяина нет дома, он никогда не остаётся один на один с Терезой. Здоровяк кабокло за несколько часов сна обретает форму после любой праздничной попойки. И всё же он не чета Жустиниано Дуарте да Роза, который способен пить подряд четверо суток, не спать, развлекаться с девчонками, а потом ещё возвращаться домой верхом на лошади. Шико Полподметки храпит в магазине. Капитан, как всегда, на ногах, никто и не скажет, что он ночь напролёт пил и танцевал, а потом ещё вёл грузовик – Тёрто Щенок так нализался, что замертво свалился под скамью, на которой сидели музыканты, – и рядом с ним на сиденье сидела страшненькая молчаливая девчонка; Раймундо Аликате, как только увидел приехавшего на праздник капитана, тут же поспешил к нему с приветствиями и этим тощим цыплёнком, не отрывавшим глаз от пола.
– Да подними ты голову, дай капитану увидеть твою морду.
Молоденькая, зелёная, если окажется девственницей, он наденет ещё одно кольцо на своё ожерелье.
– Припас её для вас, капитан, в вашем вкусе. Не скажу, что девственница, хозяева завода уже полакомились, но почти девственница, свеженькая, чистая и не больная.
Сукины дети эти Гедесы, всегда один из них здесь преуспеет, пока другие развлекаются в Баии, Рио или Сан‑Паулу, если не в Европе или Северной Америке, собирая урожай девственниц. Из троих самый активно действующий – доктор Эмилиано Гедес, и он просто какую‑нибудь не берёт, проверяет их пальцем. Но даже если бы сейчас он не был во Франции, этой бы он не воспользовался. Больно привередлив.
– Кто это сделал?
– Сеу Маркос…
– Маркос Лемос? Сукин сын!
Если не хозяева, то их служащие! Даже бухгалтер преуспел, объедки бухгалтера, объедки завода – это уже не рафинированный сахар, а грязная патока. Но дома‑то у капитана девчонка что надо, и лицо и тело без изъяна, самая красивая в этих местах, такой больше нет ни в городе, ни на фермах, ни на заводе, ни среди богатых, ни среди бедных, ни девственницы, ни порченой, ни какой другой. И капитану приятно, что доктор Эмилиано Гедес, самый старший среди братьев, хозяин земель, надменно сидящий на своём смоляном коне с серебряной уздечкой, готов заплатить за неё, только чтобы переспать с ней, заплатить, сколько спросят. Ни утомлённый голос, ни безразличный тон его – не хотите ли продать это создание? – не скроют интереса Эмилиано и не обманут Жустиниано. «Ваша цена – моя!» Кому принадлежит эта красивая и желанная девчонка, на которую в пансионе Габи заведён список желающих и заглядывающих в его магазин? Ему, Жустиниано Дуарте да Роза, капитану Жусто, хозяину скота, магазина и бойцовых петухов. И однажды, прикупив земли, имея кредит в банке, доходные дома и престиж политического деятеля, Жустиниано станет полковником, таким богатым и влиятельным, как Гедесы. Вот тогда он заговорит с ними на равных и обсудит все создания, а может, и согласится на обмен, не чувствуя привкуса объедков. Однажды, но не сейчас.
– Тереза, иди сюда.
Услышав крик капитана, она замерла с утюгом в руке. Бог мой, дай силы всё вынести! Страх ещё не оставил её, она вспомнила, как, завернувшись в простыню, она сбежала в первый раз. Почему бы не сбежать с Даниэлом подальше отсюда, от супружеской постели капитана, от него самого, от палматории, от плётки и утюга? От клеймения, которым он угрожает всем, кто отважится его обмануть, – но кто осмелится? Безумной не нашлось. Но, обезумев, осмелилась Тереза. Она ставит утюг на стол, складывает бельё, собирается с духом.
– Тереза! – В голосе звучит угроза.
– Уже иду.
Он вытягивает ноги, она снимает ботинки, носки, приносит таз с водой. Толстые потные ноги с грязными ногтями, с язвами и мозолями. А ноги Даниэла – всё равно что крылья ангела, чистые, сухие, благоухающие. Бежать с ним невозможно. Он сын судьи, человек городской, студент, почти дипломированный, почти доктор, она не годится ему ни в любовницы, ни в служанки, в столице таких пруд пруди. Но он называл её своей любовью, желанной, такой красивой он не встречал, она ему никогда не надоест, он хотел бы, чтобы она была с ним всю жизнь; стал бы он всё это говорить, если бы то не было правдой?
Она моет ноги капитану, моет тщательно и усердно, чтобы не вызвать и тени подозрения, чтобы, не дай Бог, не отменил он свою поездку в Баию, не посадил охранников в засаду и не заставил её стеречь, не воспользовался калёным железом для клеймения скота и женщин‑изменниц. На петушиных боях она слышала, как хвастался капитан, показывая её друзьям, и повторял: «Пусть только попробует изменить мне, да ни одна не осмелится, а если осмелится, я поставлю ей клеймо хозяина и на морду, и на задницу, чтобы, даже умирая, помнила, кому принадлежит».
Капитан снимает пиджак, вынимает из‑за пояса кинжал и револьвер. Этим утром после праздника Святого Жоана он попробовал объедки со стола Гедесов, так, для смены ощущений. Она хорошо двигает бёдрами и вполне годна на час, не больше, для разнообразия, ведь разнообразие доставляет удовольствие. Но в супружеской постели ей не место, ни день, ни два, а тем более годы. Когда‑нибудь, когда капитану надоест Тереза, он подарит её доктору Эмилиано Гедесу, от просера – просеру, получай и ешь, уважаемый доктор, объедки со стола капитана. Но сейчас нет, рядом с Гедесом сейчас он – никто. Но зато он, даже такой усталый, вернувшийся после ночи, проведённой за бутылкой кашасы и танцами, с утра – с зелёной новенькой девчонкой, только взглянув на Терезу, может приказать ей: «В постель, быстро!»
Он задирает ей юбку, стаскивает трусы, расстёгивает ширинку и… Что это с ней? Она опять девушка? Проникнуть в неё всегда было непросто, и для него нет ничего хуже, чем женщина с распахнутыми настежь воротами. Пусть страшна лицом и телом, это не важно, это его не остановит. Но распахнутый настежь вход, ворота паровозного депо, кастрюля для кукурузной каши ему не нужна. Узкая щель, трудный проход – вот к чему привык капитан и такой хочет видеть Терезу. Но сегодня она совсем закрыта, ни щели, ни щёлочки, девственница, опять девственница. Но, опытный с девственницами, капитан и сегодня одерживает победу. Тереза стоит двух золотых колец в ожерелье, но он не видит вспышек ненависти в чёрных, угольных глазах, обычно смотрящих со страхом.

38

Беспокойные и нетерпеливые дни провела Тереза перед отъездом капитана в Баию. Лишь один раз ей удалось поцеловаться с ангелом в полдень, и он подбодрил её, сказав, что поездка состоится. Накануне Дан оставил на прилавке магазина увядшую розу, и её трогательно поникшие лепестки придали сил Терезе, дали пережить пять дней томительного ожидания.
Даниэл приходил ежедневно и почти всегда в компании Жустиниано, они вели мужские беседы и громко смеялись, с бьющимся сердцем Тереза следила за каждым движением небесного посланника, желая увидеть проявление любви. Но, если капитана не было, юноша, едва появившись на пороге, тут же, одарив приказчиков американскими сигаретами, а Терезу томным взглядом и воздушным поцелуем, уходил, а пробудившаяся страсть теперь жаждала большего.
Полдничал он обычно у сестёр Мораэс, стол ломился от сластей и изысканных блюд: кажу, манго, жаки, гуаявы, ананасы, апельсины, бананы и все виды пирожных, не говоря уже о кокосовом молоке, прохладительных напитках, фруктовых ликёрах и прочем, и прочем. «Скромный полдник», – говорили сёстры. «Сказочный банкет», – делал комплимент Даниэл. В гостиной покрытое испанским покрывалом – воспоминание о прошлой роскоши – пианино стонало под пальцами Магды, ноты «Prima Carezza», «Турецкого марша» и «Le Lac de Come» – репертуар избранный и, к счастью, скудный; с цветным карандашом в руке Берта пыталась нарисовать его профиль. Вы находите, похоже? Очень, очень похоже, настоящий художник. Он аплодировал декламирующей Амалии, готовый на всё Даниэл попросил её бисировать, когда она, дрожа от чувств, прочла из «In Extremis»: «Уста, что целовали твои горячие уста». Под предлогом заботы о его ногтях Теодора взяла его руки в свои, коленками прижалась к коленям Дана, грудь нарочито выставила вперёд и чуть было не откусила щипчиками кончик пальца юноши; сёстры единодушно были против этой затеи Тео, но она настаивала на своём, ножницы, ацетон, она никогда не видела таких мягких рук.
Напудренные, накрашенные, надушённые сёстры были на верху блаженства. В городе разделившиеся на группы кумушки вовсю судачили: одна предсказывала скорую помолвку Теодоры и Даниэла, попался‑таки он в расставленные сети сестёр Мораэс, другая во главе с доной Понсианой де Азеведо считала, что он уже отведал Теодору и заедает изысканными блюдами и сластями, и потому, что сыт по горло, не станет пробовать всех остальных. Капитан же, будучи истинным свидетелем происходящего, пожалел болтливого и симпатичного студента – симпатичного, если не считать этих его штучек с женщинами: настоящий мужчина не будет французской собачкой – и напомнил Даниэлу, что Теодора может забеременеть. В ответ Дан рассказал несколько анекдотов, как в таких случаях избежать детей. Капитан умирал со смеху.
В день Святого Петра с утра пораньше Жустиниано зашёл за Даниэлом в дом судьи, чтобы пригласить его на петушиные бои, и они уехали на грузовике. Обедали капитан и Тереза только вечером, когда капитан вернулся. Тереза, правда, ещё питала надежду, что, пообедав, капитан поедет к Раймундо Аликате на фанданго, тогда бы они с Даниэлом могли провести праздничную ночь. Но капитан даже не переоделся, а в чём был, в том и отправился в пансион Габи выпить кружку пива. Вернулся он рано, чтобы лечь спать. С тяжёлым сердцем Тереза вымыла ему ноги. Ей хотелось убежать из дому, найти Даниэла на улице, в доме судьи, у сестёр Мораэс, чтобы вместе с ним отправиться на край света. Она чувствовала себя такой несчастной, что не сразу осознала смысл сказанного Жустиниано: «Завтра утром я еду в Баию, приготовь вещи и чемодан». «Сейчас приготовлю», – сказала она, вытирая ему ноги. «Не сейчас. Завтра утром!» Когда, вылив воду из таза, она вернулась, он уже был раздет и ждал её. Никогда капитан не чувствовал себя таким привязанным к супружеской постели, как с Терезой. Ведь другой такой привязанности, столь долгой и непроходящей, у него не было. Потому, что она красива? Потому, что хороша в постели? Потому, что она девочка? Потому, что непокорна? Этого никто не знал, даже сам капитан.
В течение десяти лет, которые дона Энграсия Виньяс де Мораэс прожила после смерти мужа, она, преданная и тоскующая, неукоснительно соблюдала праздник Святого Петра, покровителя вдов: с утра в церкви, вечером в гостиной дома. На улице горел большой костёр, знатные родственники, многочисленные друзья, молодёжь танцевали со всеми четырьмя девицами на выданье: Магдой, Амалией, Бертой, Теодорой. Теперь одинокие девицы, скорее старые девы, продолжали материнскую традицию: на мессе они ставили свечу перед образом Святого Петра, а вечером открывали гостиную. К ним заглядывали бедные родственники, редкие друзья, но ни одного молодого человека. Но в этот день Святого Петра праздник в доме Мораэс был несколько необычным. Местные кумушки судачили на все лады обо всём на свете, а Даниэл с угодливой влажной улыбкой мысленно находился по ту сторону улицы, где Тереза, выполняя свою обязанность, ложилась в постель с Жустиниано Дуарте да Роза.
На следующий день Тереза приготовила чемодан капитана, положив в него, как он приказал: голубой кашемировый костюм, сшитый для свадьбы и почти не надёванный, парадный костюм для приёма в правительственном Дворце штата на Второе июля. Бельё, костюмы, несколько лучших рубашек на случай, если капитан там задержится.
Перед тем как отправиться на вокзал, капитан распорядился, чтобы Тереза и Шико Полподметки глядели за приказчиками в оба: когда хозяин в отъезде, они и уворовать могут – потащут продукты домой. Как обычно, когда капитан отлучался, Шико Полподметки обязан был спать при магазине на раскладушке, охраняя товары, а Тереза – в противоположной части дома, чтобы быть подальше от парня.
Что же касается Терезы, то ей строго‑настрого запрещалось выходить из дому или магазина и болтать с покупателями. После ужина Шико должен был запираться в магазине, а Тереза в доме. Капитан не желает, чтобы о его женщине судачили, а есть для того повод или нет, ему безразлично.
Не сказав ни «до свидания», ни «до скорого» и не махнув рукой, капитан отправился на станцию, Шико Полподметки нёс его чемодан. В кармане пиджака, рядом с приглашением на праздник, лежало рекомендательное письмо к Розалии Варела, певице кабаре, специалистке в аргентинском танго и кое в чём ещё весьма любопытном, как рассказывал Даниэл, и что очень чётко выражено в стихах и музыке: «Твой порочный рот, проститутка…»
За несколько минут до отъезда, уже переодетый и готовый к выходу, капитан вдруг заметил стоящую к нему спиной Терезу. Ощутив острое желание, подошёл к ней сзади и, закинув ей юбку на голову, попрощался таким образом.

39

Восемь ночей провели на супружеском ложе капитана Даниэл и Тереза, причём одна из них длилась до воскресного утра, так как Шико Полподметки никак не мог очухаться после субботней попойки: он выпил две бутылки кашасы в магазине, заявив, что делает это в магазине потому, что не должен оставлять доверенные ему товары без присмотра, пока хозяин в отъезде.
С первым ударом колокола церкви Святой Анны, который вызванивал девять вечера – время любовных свиданий и уличных встреч, Даниэл подходил к дверям дома Жустиниано Дуарте да Роза. Уходил он, когда рассеивались ночные тени, но солнце ещё не вставало. После возвращения домой спал до обеда, полдничать шёл к сёстрам Мораэс, заходя по пути в магазин под предлогом получить у Шико сведения о капитане, но тот сообщал, что телеграммы о приезде капитана не было. Помпеу и Мухолову Дан приносил американские сигареты, Шико – монету, а Терезе посылал томный взгляд. Продолжая смущать сестёр сдержанными беседами, нерешительным поведением, Даниэл толстел на их кашах и сладостях; три сестры, что постарше, всё время вздыхали, Теодора разве что не тащила его за руку в постель, и, как знать, если бы не Тереза, вполне возможно, что Даниэл там и оказался бы, ведь Тео была такой легкомысленной и доступной.
Но тот, кто побывал в постели Терезы, остаётся ей верен, ей и той радости, что открыл ей, и ни о ком другом думать не может. Изнасилованная больше двух лет назад капитаном и с тех пор находящаяся в его власти, Тереза пребывала в вечном страхе, оставаясь чистой, невинной и доверчивой. Неожиданно проснувшаяся в ней женщина за быстро пролетевшие ночи познала удовольствие и расцвела. Раньше она была красивой девочкой, простой и естественной, теперь её лицо и тело, испытавшие наслаждение, преобразились, в глазах вспыхнул страстный огонь, тот самый, что раньше теплился и который Эмилиано Гедес заметил несколько месяцев назад. Кроме того, теперь она знала нежные слова, умела целоваться, ей открылся секрет, таящийся в ласках. И это было уже кое‑что для того, кто ничего не имел, пусть немного, но ведь всё это для неё так неожиданно и внезапно открылось, между тем молодость Дана теперь уже не всегда позволяла готовить Терезу к любви медленно, получать и длить удовольствие до бесконечности. Порывистый и ненасытный Даниэл хорошо знал, что всему этому, как и его пребыванию в провинции, скоро придёт конец – и краткая радость Терезы кончится. Тереза же ничего о том не знала и ничего не хотела ни знать, ни спрашивать, ни выяснять. Быть с ним, в его объятиях, удовлетворять его желания и свои, быть рабыней и царицей в одно и то же время – чего ещё можно желать? Уехать с ним, конечно, это решено, зачем о чём‑то спрашивать, что‑то обсуждать. Даниэл – ангел небесный, маленький бог, само совершенство.
Он обещал, что возьмёт её с собой, освободит от надетого на неё капитаном ярма. Почему не сейчас, пока Жустиниано в отъезде? Но Дан ждёт денег из Баии, это всё задерживает. Обещание неопределённое, объяснение – тем более, конкретно только его утверждение: в дураках останется капитан, он скоро узнает, кто настоящий мужчина, и постигнет разницу между храбростью и бахвальством.
Планы ни побега, ни будущей жизни не занимали много времени в эти короткие, предназначенные для наслаждения ночи. Тереза в юноше не сомневалась: зачем ему лгать? В первую же ночь, когда ещё задыхающийся Даниэл положил ей на грудь голову, а Тереза уже пришла в себя, она попросила: «Увези меня отсюда, для тебя я могу быть хоть служанкой; с ним – никогда больше». Потом торжественно Даниэл поклялся: «Ты поедешь со мной в Баию, будь покойна». И подкрепил обещание продолжительным поцелуем.
Всё то грязное, что было с капитаном, с Даниэлом было небесным блаженством. Даниэл не говорил: «Открой рот», как это делал капитан, сжимая в руке плеть из семи кнутов, на каждом из которых десять узлов. Во вторую ночь – ах, почему не в первую, Дан! – он уложил её и просил лежать спокойно, не двигаясь, и языком, начиная с глаз, повёл к уху и в ухо, по шее, по груди, каждой в отдельности, по рукам, покусывал её, опускаясь всё ниже и ниже по животу, не пропуская пупка, потом спускался к чёрному пучку волос, бёдрам, ногам, стопам, каждому пальцу и снова по ногам, но теперь поднимаясь вверх, до бёдрам и, наконец, к секретному входу, трепетному цветку и… «Ах, Дан, я умру!» Вот после чего он попросил её сделать то же. И Тереза взяла сверкающую шпагу, ах! Пришёл её смертный час; вот и хорошо!
Так, умирая от удовольствия и отдыхая на груди Дана, она говорила: «Я решила, что умру, должна умереть. Если я не уеду в Баию, я убью себя, повешусь на двери, с ним я никогда больше не буду. Если ты меня не возьмёшь, не обманывай, скажи правду…»
В первый и последний раз она увидела его сердитым. Разве он не сказал, что возьмёт? Она сомневается в нём? Разве он обманщик? И он велел ей молчать, не повторять больше этих слов, потому что нельзя портить радость данного им часа угрозами и подозрениями. Зачем портить ночь наслаждений, укорачивая её разговорами о смерти и несчастье? Каждому делу – свой час! Каждому разговору – своё место. И этому тоже научилась Тереза у студента‑хориста Даниэла Гомеса и никогда его урока не забывала. О бегстве не спрашивала, не говорила и о верёвке.
Даниэл не приказывал Терезе поворачиваться задом и вставать на четвереньки, как это делал капитан, нахлёстывая её плетью, след от которой виден ещё сегодня. В одну из их ночей Дан решил открыть для неё не только, как он выразился, земной рай, но и царство небесное, соединив обе половинки, после чего поднявшаяся в воздух отважная птица опустилась в бронзовый колодец. «Любовь моя!» – сказала Тереза.
Так возродилась та, что умерла под ударами палматории, ремня, плётки, раскалённого утюга. Горечь, боль, страх постепенно уходили, забывались, каждая частица существа Терезы восстанавливалась, возрождалась, и вот без тени страха встала, поднялась во весь рост красивая Тереза Батиста, сам мёд, сама отвага.

40

Ни Даниэл, ни кто другой не стал свидетелем того, как в девять часов вечера перед колокольным звоном Берта, самая страшненькая из четырёх сестёр, притащила в тёмную гостиную Магду и они вместе уселись у окна, прильнув к жалюзи.
– Вот он, смотри, идёт, – сказала Берта, вновь, как всегда, почувствовав холод внизу живота.
Спрятавшись за жалюзи, они следили за движущейся тёмной тенью по улице. Вот молодой человек обогнул угол, вот шаги стали глуше и наконец стихли в конце переулка.
– Он подошёл к двери, должно быть, входит. Магда, как старшая и ответственная за всех четырёх, просидела у окна всю ночь, до самого рассвета, и узнала в возвращающемся от Терезы молодом и довольном человеке Даниэла. «Ну и подлец! Использовал нас четверых как ширму, очень удобное прикрытие, чтобы обвести вокруг пальца Жустиниано Дуарте да Роза и весь город, а сам проводил ночи с девчонкой из лавки, наложницей самодовольного капитана. Ни одна, видите ли, не осмелится его обмануть». Конечно, мерзавец подкупил Шико Полподметки несколькими бутылками кашасы, а чтобы обеспечить себе такую безопасность, воспользовался их Доброй дружбой, верой в его искреннее чувство, наконец, богатым столом её, Амалии, Берты и Теодоры, о которых судачат на всех углах местные кумушки и поднимают сестёр на смех, тогда как девчонка капитана чувствует себя с ним в постели вполне достойно.
В коллеже Магда всегда славилась каллиграфическим почерком и даже получала премии, однако на этот раз ей пришлось показать свои способности и в печатном шрифте, так, во всяком случае, ей посоветовала, и вполне благоразумно, Понсиана де Азеведо. В этой нашумевшей истории на долю Магды – старой девы – выпала лишь одна радость: возможность написать своей рукой не употребляемые приличными сеньорами и девицами слова – рогоносец, дерьмовый жиголо, шлюха, ах, шлюха, потаскуха!

0

9

41

Утомлённая любовью Тереза уснула. Покуривая сигарету, Даниэл думает, как бы объявить ей о неизбежном отъезде в Баию, на факультет, в кабаре, к товарищам по курсу и друзьям по богемной жизни, к старым сеньорам и романтическим девицам. «Потом я за тобой пошлю, дорогая, не беспокойся и не плачь, главное, не плачь и не жалуйся на судьбу, только вернусь в Баию, займусь твоим вызволением». Досадно, но ничего не поделаешь, придётся пережить неприятные минуты. Даниэл ненавидит сцены прощаний, разрывов, жалоб и слёз. Это всё испортит их последнюю ночь, но, может, стоит всё это сказать в последний момент, когда на рассвете у двери даст ей прощальный поцелуй?
А может, умнее оставить всё это на завтра, когда он появится в магазине, чтобы проститься со всеми сразу – срочный, не дозволяющий задержек вызов в университет, если он не уедет сразу, то потеряет год учёбы, он должен уехать первым поездом, но это ненадолго, максимум на неделю. А что, если в ответ Тереза поймёт, что её предали, поднимет шум, устроит ему скандал в присутствии Шико Полподметки и приказчиков? Что сделает верный хозяину охранник, когда он узнает, что в отсутствие капитана, но у него на глазах капитану наставили рога? Ведь благодаря хлопотам капитана он, Шико Полподметки, будучи приговорённым к смерти за совершённое преступление, избежал её. Пожалуй, лучше уехать, ничего не сказав. Подлость, конечно, и очень большая, ведь девчонка простодушна и доверчива, слепа от страсти, принимает его за спустившегося с неба ангела, а он возьмёт и потихоньку смоется, не сказав последнего «прости». А что ещё он может сделать? Увезти её в Баию, как обещал? Нет, об этом и думать нечего, такое безумие ему и в голову не приходило, и говорил он это только потому, что не способен слушать жалобы, плач, разговоры о самоубийстве.
Голос Жустиниано Дуарте да Роза поднял Даниэла с постели (одним прыжком он оказался на ногах) и пробудил Терезу. Капитан стоит на пороге, на его запястье плеть из сыромятной кожи, под расстёгнутым пиджаком – кинжал и немецкий револьвер.
– Сука поганая, я тебя проучу, долго ждать не придётся. Или уже забыла об утюге? Теперь я поставлю тебе клеймо хозяина – ты сама утюг раскалишь. – И капитан зло, отрывисто рассмеялся. Смех капитана – роковой приговор.
У стены стоит онемевший от страха, бледный, трясущийся Даниэл. Повернувшись спиной к Терезе, капитан – У него ещё будет время заняться шлюхой, сейчас ей есть о чём подумать – о раскалённом утюге, – капитан делает два шага и бьёт по лицу Даниэла, у которого тут же хлынула изо рта кровь: пальцы Жустиниано Дуарте да Роза унизаны перстнями. Перепуганный Даниэл вытирает лицо рукой, видит кровь, всхлипывает.
– Сукин сын, французская собачка, лизун дерьмовый, как ты осмелился? Знаешь, что ты сейчас будешь делать для начала? Да, для начала… – повторил он. – Будешь лизать и сосать мою палку, и все и здесь, и в Баии об этом узнают.
Он расстёгивает ширинку, вынимает своё хозяйство. Даниэл плачет, готовый ко всему. Капитан взмахивает плетью, плеть приходится на почки. Плеть в крови, слышится звериный вопль. Студент сгибается, опускается на колени, мочится.
– Соси, мерзавец!
Снова капитан поднимает плеть, плеть свистит в воздухе – ну, будешь сосать или нет, сукин сын? Даниэл глотает оскорбление, плеть свистя поднимается в воздух, вынуждает Даниэла подчиниться, как вдруг капитан чувствует удар ножа в спину, холодное лезвие и горячую кровь. Он поворачивается и видит Терезу, рука с ножом поднята, глаза горят, красота ослепительна, ненависть безмерна. Где же страх, где уважение, которому она обучена?
– Брось нож, мерзавка, ужель нет страха, что я прибью тебя?! Что, всё забыла?
– Страх кончился! Страху пришёл конец, капитан!
Вырвавшийся на свободу крик Терезы достиг небес, разнёсся по округе на многие легуа, пошёл по дорогам сертана, докатился эхом до берега моря. В тюрьме, исправительной колонии, пансионе Габи теперь будут звать её Тереза Страху Пришёл Конец; из многих данных ей в жизни прозвищ это было первым.
Капитан видит её, но не узнаёт. Это ведь Тереза, без сомнения, Тереза, но не та, которую он укротил, подчинил своей воле, вселил в её душу страх и послушание – без послушания что станет с миром? А совсем иная, только что родившаяся Тереза Страху Пришёл Конец, совершенно другая, она кажется старше, точно выросла и расцвела под зимними дождями. Та же и другая! Сколько раз он видел её обнажённой и на матраце под плетью, и на супружеской постели, но сейчас нагота её иная, тело Терезы отливает медью, такого не касалась рука Жустиниано Дуарте да Роза. Уезжая в Баню, он оставил девочку, а вернулся – и нашёл женщину, оставил рабыню в страхе, а нашёл женщину без страха. Она осмелилась его обмануть и должна умереть, но прежде он пометит её, как скотину, своим клеймом. Течёт кровь из спины капитана, он весь горит, какое‑то жжение и острое желание поднимаются к груди, и, может быть, в последний раз для него.
Жустиниано Дуарте да Роза, капитан Жусто, для доны Брижиды – Боров, худший из чудовищ ада, бросает Даниэла и кидается к Терезе. Воспользовавшись случаем, голый Даниэл с рыданиями выбегает на улицу и прячется в особняке сестёр Мораэс. Жустиниано наступает на Терезу, пытается схватить её, подмять под себя, взять силой, разорвать внутренности, прижечь их калёным железом, сжать ей горло и задушить в момент наслаждения. Он сгибается, Тереза выворачивается и всаживает в него нож для резки вяленого мяса.

ABC Терезы Батисты, сражавшейся с чёрной оспой

А

Ах, друг, друг, – звучит мягко, ласкает слух, так вот разрешите мне, друг, прямо, без утайки сказать вам: у вас после каждого глотка кашасы поток вопросов. А не кажется ли вам, что всяк имеет право жить так, как ему хочется, и никто не должен совать свой нос в чужую жизнь?!
Да, сеньор, родившись свободной, а потом оказавшись проданной Жустиниано Дуарте да Роза в рабство, Тереза Батиста, когда наконец обрела свой собственный дом с гостиной и спальней, прекрасным цветущим садом и раскидистыми деревьями, в тени которых висел гамак, стала доброй его хозяйкой, всегда прибранной, заботливой и нежной. Построенный в хорошем месте, чистый, опрятный дом в руках сытой и весёлой, благоухающей питангой и всегда поющей Терезы не имел себе равных в округе. Это моё личное мнение, но оно такое же, как у многих, во всяком случае, тех, кто знал Терезу и общался с ней, когда она жила с доктором Эмилиано Гедесом; всё это я вам говорю просто так, ничего не беря за сказанное, кроме разве этих глотков кашасы, которых, может, и не так мало, но ведь и вопросов у вас тоже хватает, и очень может быть, лучше было бы на них и не отвечать: зачем любопытным приезжим столько знать о Терезе? По мнению моей хозяйки, тут не всё чисто: зацепила она, видать, вас, вот вы и выведываете о ней всё про всё. Может, хозяйка моя и права, но только тогда я вам советую отказаться от задуманного и шага вперёд не делать, оставить Терезу в покое.
Почему она должна принять чужака, если отказала местному богачу, делающему политику, только потому, что не хотела забыть деликатность и доброту доктора Эмилиано Гедеса и получить взамен придирчивость и раздражительность надутого от важности власть имущего, будь он промышленником, банкиром, отцом города, толстосумом? Кто предупреждает, тот друг; оставьте свои планы, а если не оставите, пеняйте на себя. Доброту, благородство, нежную дружбу может заменить, мой дорогой друг, только любовь, как прочувствованно пела в кабаре Ильеуса – городе какао и поэзии – одна моя хорошая знакомая: «Любовь – это бархатное покрывало, оно скрывает несовершенство человечества». Тереза Батиста достойна уважения и почёта, так что, сеньор, оставьте всё, что задумали.
Будучи хозяйкой дома, она не умела приказывать, не держала прислугу на расстоянии и не была к ней напоказ доброй, как и вообще ко всем бедным. Уроки доктора Эмилиано Гедеса, которые спустя срок, после того как она поселилась в его доме, он давал ей, пошли впрок. «Никогда, – говорил он, – не различай людей по их материальному достатку и положению в обществе. Единственно доподлинное различие обнаруживается в схватке человека со смертью, которая разыгрывается один на один, являясь подлинной мерой его цельности. Не принимай в расчёт никаких глупостей: ни деньги, ни фальшивую мудрость, решая, кто кого выше и почему». Вот потому‑то Тереза чувствовала себя Равной и богатому, и бедному; она ела и, как того требует тонкое воспитание, с серебряной ложки, и руками: руками едa ведь аппетитнее. Доктор Эмилиано Гедес дал ей управляющего, садовника, что ухаживал за садом и огородом, привратника и служанку, которая готовила и подавала на стол, и говорил, называя её «моя царица», и относился к ней с любовью, но больше всех в доме работала именно она сама, никогда не будучи госпожой бездельницей, как и ленивой, тщеславной любовницей лорда, богатеющей на получаемых подарках.
И если вы надумали просто позабавиться с Терезой, то отступитесь, оставьте её наедине с самой собой, сокрывшейся под бархатным покрывалом любви. Совершенство в чём бы то ни было бывает однажды и не повторяется, да и Тереза Батиста вряд ли захочет повторить то, что у неё было с Эмилиано Гедесом, ей достаточно воспоминаний о докторе и прожитых с ним годах.
Что же касается другого доктора, о котором вы, конечно же, слышали, то, друг, это не доктор, а докторишка, он совсем не был её любовником, просто товарищ по отдыху и, как самое большее, помогавший ей убить время и спастись от преследовавших её претендентов. У них было временное соглашение. И, чтобы иметь хоть какое‑то об этом докторишке представление, достаточно послушать рассуждения о нём самой Терезы Батисты в ответственный час жизни, который и даст настоящую оценку его человеческим качествам. Так вот, он исчез из города в тот самый момент, когда его врачебный долг повелевал ему оставаться на месте и возглавить борьбу с чёрной оспой, но куда там! Когда чёрная оспа сошла с поезда в Букиме, достойно встретили её только проститутки, руководимые Терезой Батистой. Раньше Терезу называли: Сладкий Мёд, Лёгкий Бриз, потом – Тереза Омолу, Тереза Чёрной Оспы. Вот так: была из мёда, а покрылась гноем.

Б

Батиста, Тереза Батиста возглавила сражение проституток Букима: шестидесятилетней старухи Грегории, девчонки Кабриты, четырнадцати лет от роду, Марикоты, Волшебной Ручки, Мягкой Булочки и Вкусной Задницы, которые смело, лицом к лицу встретили объявившуюся здесь чёрную оспу, убивавшую всех подряд, и победили её…
Битва была страшной, но, не прими на себя командование Тереза, вряд ли в округе Мурикапебы остался бы в живых хоть один человек, и никто бы не смог рассказать о случившейся здесь беде. Простые жители городка убежать не смогли, а вот богатые люди, жившие в центре города, да фазендейро, да торговцы, да ещё медики, да, да, медики первыми дали дёру с поля боя, хотя кое‑кто из них и очутился на кладбище, а кое‑кто в столице штата, по случайности, конечно, ведь ехал‑то за помощью в Аракажу, спешил, даже не попрощался, но… сел в первый подошедший поезд, даже не интересуясь ни направлением, ни конечным пунктом следования: чем дальше, тем лучше!
Зло набросилась на людей здешних мест чёрная оспа, словно давно таила на них свою ненависть, набросилась с одной‑единственной целью – убить, убить мастерски, холодно и жестоко. Смерть от чёрной оспы – самая страшная и безобразная. Теперь жители Букима ведут счёт по собственному календарю: всё, что бы ни случалось, относят на «до» и «после» ужасного события. Естественно, страх овладел каждым. Был ли кто‑то, кто не испугался? Был. Не испугалась Тереза Батиста, во всяком случае, если и испугалась, то страха не показывала, сумела скрыть, спрятать, иначе как бы смогла она поднять проституток и повести за собой на битву с ужасом и гноем! Храбрым нельзя назвать того, кто бросает вызов и бросается в драку, пуская в ход руки или огнестрельное оружие, кинжал или нож. Так, в зависимости от обстоятельств и необходимости, может действовать любой. Но вот чтобы ухаживать за больным оспой, дышать зловонием, слушать плач, видеть политые гноем улицы города и пол лазарета, храбрости драчуна недостаточно, здесь нужны самоотверженность и доброе сердце, а этим богаты падшие женщины, зарабатывающие себе хлеб столь тяжким трудом. Они привычны к гною, презирают добродетель хорошо одетых людей, знают, сколь дёшево ценится жизнь и как дорого она стоит, у них дублёная кожа, терпкий вкус во рту, но они не черствы и не безразличны к чужому горю и непомерно смелы.
Мужчины в те дни делались трусами, бежали из города, смелыми оказались проститутки, старуха и девчонка. Если бы жители Мурикапебы имели деньги и власть, они бы воздвигли на главной площади Букима памятник Терезе Батисте и всем проституткам, сражавшимся с чёрной оспой, а может, и Омолу, воплотившейся в Терезе Батисте.
И тут ни спорить, ни оспаривать нечего: всё достоверно и достойно поклонения. Была ли Тереза самой собой, хозяйкой своих мыслей и действий, использовала ли опыт, приобретённый в игре с мальчишками в солдат и разбойников, и свою схватку с жизнью, или богиня Омолу дала ей сверхъестественную храбрость? Не знаю, но противостояла чёрной оспе Тереза Батиста до победного конца. Да, ведь храбрость, красота и доброта людей – это храбрость Ориша, красота ангелов и архангелов, доброта Бога.

В

В Буким чёрная оспа прибыла на товарняке компании «Лесте Бразилейра»; слепая, с пустыми глазницами, вся в гнойных пузырьках и язвах, распространяющая зловоние, прибыла с берегов реки Сан‑Франсиско, самого облюбованного ею места среди всех мест её пребывания. Там она не одинока, там свирепствуют тиф и всевозможные тифозные лихорадки, паратифы, малярия, тысячелетняя, но не перестающая молодиться проказа, «болезнь Шагаса», жёлтая лихорадка, дизентерия, убивающая в основном детей, а также бубонная чума, чахотка, испанка и невежество – отец и патриарх всего. Там, на берегах Сан‑Франсиско, в сертане, где находится пять штатов, эпидемии имеют множество могущественных союзников: землевладельцев, полковников, комиссаров полиции, командующих «отрядами общественных сил», местных главарей, политиканов, наконец, суверенное правительство.
А вот союзников, заболевших всеми этими страшными болезнями, легко пересчитать по пальцам: святой Иисус из Ланы; кое‑кто из низшего духовенства, несколько врачей и медсестра да получающие гроши за свой труд учителя – жалкое войско против многочисленной армии заинтересованных лиц в существовании оспы.
Не будь оспы, тифа, малярии, невежества, проказы, «болезни Шагаса» и шистозомы, равно как и других бедствий, поражающих сельскую местность, как бы удавалось сохранить и расширять границы фазенд, достигающих площади целых стран, как поддерживать страх, внушать почтение и эксплуатировать народ должным образом? Без дизентерии, столбняка, крупа и голода можно ли представить себе в Бразилии подрастающих детей, взрослых, арендаторов, батраков, огромные отряды кангасейро, захватывающих и делящих между собой земли? Болезни нужны и благословенны, как же без них сохранить созданное веками общество, как спасти народ от ещё худших бедствий? Представьте себе, старина, всех этих людей здоровыми и образованными – это же чудовищная опасность!

Г

Где, как не в Пропиа, села оспа в поезд, оставив своё Убежище на берегах Сан‑Франсиско и в ущельях Пираньяс, и отправилась в Буким? Не теряя времени, она уже в поезде испробовала своё оружие и сразила кочегара и машиниста, но позволила им умереть не сразу, а по прибытии в Баию, где тут же газеты дали тревожное сообщение. А несколько дней спустя приходившие из сертана телеграммы уже печатались на всю полосу под шапкой: «Новая атака оспы».
Почему она опять появилась и почему столь свирепствовала? Достоверно узнать ничего так и не удалось. Оппозиция утверждала, что эпидемия была сознательно спровоцирована с целью сорвать намеченные на это время торжества. Хотя к утверждениям политиков (да ещё оппозиционеров) следует относиться скептически, с должной сдержанностью, не очень‑то им веря, но в народных сказаниях и песнях о сражении народа с оспой как раз упоминаются именно сорванные празднества. Да, пожалуй, кроме этой версии, никакой другой, которая давала бы исчерпывающее объяснение случившемуся, не было, если не считать самого главного – возникновение эпидемий объясняется отсутствием необходимых превентивных мер, безразличием властей к здравоохранению, отсутствием внимания к проблемам эндемий и эпидемий в сельских местностях, растратой бюджетных ассигнований на борьбу с ними, хотя именно этот пункт был опровергнут компетентными органами.
Празднества же были организованы как раз для того, чтобы выразить всеобщую признательность этим органам, объявившим о полном уничтожении оспы, малярии, тифа и проказы, тем более что именно в эти дни в Букиме пребывал сам директор департамента здравоохранения штата со своей весёлой свитой (переезжая из город в город, они навещали пункты здравоохранения и вымогали угощение).
Банкеты, фейерверки, военные оркестры, речи и речи пространно прославляли проведённые мероприятия по оздоровлению района, бывшего ранее рассадником оспы, теперь же, как следовало из правительственных сообщений, даже такое заболевание, как аластрим, медленно, но верно убивающее, исчезло с рынков и дорог, с улиц и закоулков. Навсегда изгнаны из сертана оспа, малярия, тиф, чума – все они были эндемичными при прежнем правительстве штата. А потому – да здравствует наш любимый губернатор штата, неутомимый поборник народного здоровья! Да здравствует всеми уважаемый директор департамента здравоохранения, посвятивший свой блистательный талант здоровью своих сограждан. И наконец, да здравствует префект города, адвокат Рожерио Калдас, который меньше всех запускал руку в ассигнования, предназначавшиеся на борьбу с болезнями, ибо все прочие, занимающие высокие посты, тратили их налево и направо, едучи из столицы в провинцию, не забывая, правда, оставить кое‑что и для местной администрации.
Среди красноречивых выступлений ораторов выступление сеньора префекта, который говорил от имени признательного населения (группой скептиков и насмешников он прозван Пожирателем Вакцины), было самым веским и содержало решительные утверждения: с полной ликвидацией эндемий муниципалитет вступает в золотой век здоровья и процветания – пора, пришло время! Вдохновенное выступление заслужило пылкие похвалы директора департамента здравоохранения штата. Взял слово и молодой талантливый врач Ото Эспиньейра, недавно назначенный руководителем утверждённого в Букиме пункта здравоохранения, по его словам, «полностью оснащённого и оборудованного, готового к любой неожиданности, обслуживаемого преданным и компетентным персоналом». Симпатичный молодой человек, наследник традиций и престижа семьи Эспиньейра, рьяно готовился к политической карьере и даже метил в депутатское кресло. Речи возбуждали аппетит, и участники торжеств Уничтожали всё, что подавалось на банкетах.
Но не прошло и недели после торжеств и возлияний по случаю победы над эндемиями, как чёрная оспа сама сюда пожаловала на товарном поезде то ли случайно, то ли намеренно и сразила одним из первых префекта, Пожирателя Вакцины, прозванного так из‑за своих махинаций с вакциной, каковые ему давали политическую поддержку и неплохие комиссионные; вакцина же расхищалась в муниципалитете и по дешёвке сбывалась окрестным фазендейро для скота, лишая, таким образом, столь хорошо оснащённые посты здравоохранения необходимого им лекарства. Обвинён он не был, ни он, ни кто другой, так как считалось, что оспа в сертане ликвидирована, а за границу, в отсталые и ещё подверженные оспе страны Европы никто не выезжал, так для кого, спрашивается, нужно было её хранить?
Едва появившись в Букиме, оспа в тот же день свалила префекта, солдата полиции, жену ризничего (к счастью, жену, не любовницу), возчика, двух арендаторов на фазенде полковника Симона Ламего – все они перечислены по своей значимости, и, наконец, троих детей и старую каргу дону Ауринью Пинто, умершую первой от самого лёгкого прикосновения болезни: умерла, когда на лице, руках, ногах и впалой груди ещё не лопнули пузырьки с гноем – не такая она дура, чтобы гнить в постели.

Д

Даже не надейтесь, что побеждена чёрная оспа. Нет, ничего подобного, она продолжает своё шествие по городам и весям. Как и обычная белая оспа – постоянная спутница жизни людей с плантаций и улиц, распространяющаяся даром, и оптом, и в розницу. Когда гнойники подсыхают, оспа ещё заразна: отпадающие корочки болячек разносит ветер по дорогам, базарам и рынкам, где бродит её кум – аластрим, сохраняя постоянно присутствие болезни на просторах сертана.
Белая оспа – это ещё не самое страшное, от неё, конечно, погибают, но не все и не везде, есть места, где она задерживается, приживается, и народ с ней сосуществует: семья, где есть больной оспой, прививок не делает, не поднимает тревоги и не зовёт врача, а применяет дешёвые лекарства, но бережёт глаза, ни на что больше не обращая внимания, аластрим метит лица, кожу, даст жар и бред. Кроме обезображенного, изрытого оспинами лица, изъеденного носа и деформированной губы, белая оспа любит ослеплять свои жертвы, часто нападает на детей, помогая дизентерии уносить их на тот свет. Дурацкая болезнь, чуть более опасная, чем ветрянка или корь, но на этот раз пришла не она, а чёрная оспа с берегов реки Сан‑Франсиско на товарняке компании «Лесте Бразилейра», пришла, чтобы убивать.
И, не теряя времени, принялась за дело. Начала осуществлять задуманное в центре города; вначале вошла в дом префекта, потом в дом церковного прихода, в котором жили священник и ризничий со своей семьёй. Она торопилась, в планы её входило не оставить в живых ни одной души ни среди работающих на плантациях, ни среди живущих в городе, чтобы некому было рассказывать о случившемся. Через несколько дней в домах уже бдели у тел покойников, начались похороны, плач и траур.
Зуд, сыпь по всему телу, пузырьки с гноем, превращающиеся в язвы, высокая температура, бред, гноящиеся глаза и слепота, в конце недели повсюду слышны были плач и молитвы. Потом исчезли и плач и молитвы: некогда и некому было плакать над умершими.
Быстрая и злая, она молниеносно распространилась по городу, к субботе добравшись до его предместья Мурикапебы, где живут бедные из бедных и падшие женщины, ютящиеся на улице Канкро‑Моле. В маленьком заштатном городишке Букиме значатся с полудюжины проституток‑профессионалок, остальные занимаются тем же, но совмещают работу в постели с работой служанки и прачки, это не считая модной портнихи и учительницы начальной школы, блондинки в очках, – и та и другая приехали из Аракажу и обе обслуживают только людей богатых.
В Мурикапебе условия благоприятные: здесь тинистое зловонное болото и горы гниющих пищевых отбросов, вот тут‑то оспа обрела силу и окрепла для решительной схватки. Собаки и дети в поисках еды часами копались в этих отбросах, которые свозились сюда из центра города. Стервятники урубу в духоте наступающего вечера кружили над глинобитными домишками, где древние старухи проводили время за единственным доступным им развлечением – поиском вшей, а ветер гнал сюда, на окраину, смердящую заразу. Вот и угнездилась здесь чёрная оспа.
Смолкли в предместье звуки гармоники и гитары. Как и в Букиме, в Мурикапебе первых покойников хоронили на кладбище. Позже было то, что было позже.

0

10

Е

Если в Мурикапебе за здоровьем населения приглядывали макумбейро Агнело и знахарка Ардуина, которые пользовались широкой известностью и у которых была обширная клиентура, то в городском пункте здравоохранения Букима работали двое врачей: доктор Эвалдо Маскареньяс и доктор Ото Эспиньейра; медицинская сестра без диплома, приехавшая сюда из Аракажу и страстно желавшая вернуться обратно, её звали Жураси, некто Масимиано Силва, или Маси дас Неграс, совмещавший обязанности санитара, сторожа и рассыльного, и, наконец, аптекарь Камило Тезоура, явно выдающийся клиницист: он осматривал крестьян, прописывал лекарства и пристально наблюдал, стоя за прилавком «Аптеки милосердия», за чужой жизнью.
Почти восьмидесятилетний доктор Эвалдо Маскареньяс, очень слабый диагностик, лечил больных теми немногими лекарствами, названия которых ещё хранила его угасающая память. Он с трудом посещал больных, был глух, слеп и, по утверждению аптекаря, почти выжил из ума. Когда оспа объявилась в Букиме, старик не удивился: живя здесь пятьдесят лет, он не раз слышал от представителей властей, что с оспой покончено, хотя она уже в который раз наведывалась сюда, сопровождаемая смертью.
Молодой доктор Ото Эспиньейра, окончивший университет всего полтора года назад, не заслужил ещё доверия жителей Букима из‑за своего возраста. Ему не было тридцати, а выглядел он на двадцать: редкая пробивающаяся бородка, мальчишеская физиономия, очень похожая на кукольную, да ещё при нём содержанка‑любовница, что поощрялось в среде адвокатов, но резко осуждалось среди врачей, – довод весьма веский. Однако отсутствие пациентов его нисколько не тревожило. Будучи сыном богатой и почтенной семьи, он получил назначение на службу по линии департамента здравоохранения с шестимесячной – ни дня больше – стажировкой в Букиме сразу же после окончания учёбы и только для того, чтобы получить повышение; клиника его не соблазняла, у него были куда более высокие помыслы, чем стать врачом в сельской местности: он мечтал о политической карьере, хотел стать депутатом федерального парламента и, используя депутатский мандат, махнуть на юг, где живут весело, а не прозябают, как в Сержипе, о чём свидетельствовали знатоки жизни – ловкие доктора и просто бездельники.
Узнав о смертельных исходах в городе, он впал в панику, так как поверил речам на торжествах и смутно помнил, какие следует принимать меры в борьбе с оспой, из тех лекций, что читали ему профессора. Он всегда боялся всех болезней вообще, а особенно оспы, такой страшной, которая если не убивает, то обезображивает на всю жизнь. И живо представил своё смуглое кукольное лицо изрытым чёрной оспой и утратившим привлекательность. Вот уж когда ему не завоевать внимания женщин.
За годы учения в Баии Ото привык флиртовать с красивыми девушками. И потому, когда Тереза Батиста, вернувшись из артистического турне в Алагоас и Пернамбуко, появилась в Аракажу, где находился в то время Ото, сбежав на несколько дней из Букима под предлогом необходимости обсудить проблемы здравоохранения с вышестоящим начальством, он познакомился с ней и стал за ней ухаживать.
Тереза чувствовала себя подавленной, ей хотелось плакать, она ни в чём не находила утешения. Ни перемена мест, ни знакомство с новыми краями, с незнакомыми городами, церквами Пенедо, пляжами Масейо, рынком Кариару, местами Ресифе, ни аплодисменты, которыми одаривали её, Королеву самбы, ни покорённые сердца, ни страстные вздохи, ни предложения и объяснения в любви – ничто не утешало её страданий. Не спасали её от страданий и те трудные положения, в которые она попадала, как прежде, борясь против несправедливости, оказывая помощь даже тем, кто её не просит, с одной‑единственной целью: избавить кого бы то ни было от беды, не справляясь, однако, со своей собственной.
Эта неуёмная маленькая женщина рождена быть падре или начальством, чтобы защищать ближнего, сказал в Алагоасе любитель уличных драк Марито Фаринья, когда увидел, как Тереза, не раздумывая, отдала жалующейся на жизнь Албертине деньги, необходимые ей для родов. А в один из вечеров на пляже Ресифе даже рахитичные курильщики маконьи, находящиеся на дне общества, дали Терезе новое прозвище – Тереза Божье Провидение. Случилось это, когда Тереза при большом скоплении любопытствующих, но не спешащих никому на помощь, решила спасти молодую девчонку от порочной шайки и громкими криками, которые могли слышать многие, воззвала к Богу и его Божественному промыслу. Любопытство присутствующих сменилось страхом, наиболее из них разумные советовали Терезе не ввязываться в дела этой опасной шайки, но Тереза не послушала их совета и была права: наркоманы похихикали, поотпускали мерзкие словечки и брань и разошлись в разные стороны. И даже эти успехи не утешили печаль Терезы. Ни прогулки, ни увеселения, ни кутежи, ни обман самой себя – ничто не убивало тоски, разрывавшей ей сердце. На земле и на море – повсюду её преследовал образ Жануарио Жеребы. Очень подавленной вернулась Тереза Батиста в Аракажу.
Флори Бездельник, владелец «Весёлого Парижа», хороший её друг, тоже ходил с поникшим гребешком: в кабаре было мало посетителей, постоянно не хватало денег и не было никакой возможности пригласить на работу сразу двух звёзд для сцены своего заведения. А двух потому, что если в кабаре дела его шли плохо, то в любви ему наконец повезло. Сердце Флори учащённо забилось, когда перед ним появилась новая артистка – Рашель Клаус, девица с роскошной рыжей копной волос, на груди которой он забыл свою страсть к Терезе, ведь несколько месяцев он не находил себе места, умоляюще глядя на Терезу, но та вежливо и улыбчиво отказывала ему в любви. И вот с прибытием в город Рашель Клаус – певицы блюзов, возможно, кандидатки на положение звезды в «Весёлом Париже» и любовницы его опечаленного владельца, кончились тоска, боль и подавленность Флори, вызванные безразличием к нему Терезы, возродились кабаре и его хозяин. А что же другие поклонники Терезы? Поэт Сарайва разъезжал по сертану в поисках лучшего климатического места, где он спокойно смог бы умереть, художник Женнер Аугусто отправился в Баию за славой, знаменитый протезист Жамил Нажар был помолвлен с богатой наследницей, которой он поставил пять превосходных пломб. Что касается всеми любимого Лулу Сантоса, то он скоропостижно умер, упал без чувств на трибуне суда, где защищал какого‑то налётчика из Алагоаса.
В Аракажу павшая духом Тереза, без друзей и работы, вновь оказалась под обстрелом сыпавшихся на неё предложений того самого богача, о котором рассказывалось выше, самого богатого человека Сержипе – по словам тех, кто осведомлён о чужих состояниях, – промышленника, сенатора и бабника. Настойчивый, не привыкший, чтобы ему отказывали, он даже стал угрожать ей, что, если она не примет его предложений, которые, кстати, были достаточно щедрыми, он сделает её жизнь невыносимой. Сводница Венеранда жала на Терезу, как могла. Да только сумасшедшая отказывается от покровительства такого влиятельного лица.
А «сумасшедшая» и бездомная, попав под влияние молодого врача‑красавчика, умеющего столь красноречиво говорить, решила ни за что не уступать отцу города (нет, любовницей пожилого человека она не будет больше никогда и подвергать себя уже знакомой ей опасности не станет!) и приняла приглашение молодого врача сопровождать его в Буким, не связав себя, впрочем, обязательством пребывать там долго: короткое приключение и короткое путешествие.
И хотя Тереза почти не надеялась на встречу с Жануарио Жерёбой, капитаном парусника, с которым встретилась в Аракажу и сила и нежность которого заставили биться её было заглохшее сердце – любовь без надежды всё равно что кинжал в грудь, – она хранила ему верность, не связывая себя никакими более или менее серьёзными обязательствами, грозившими утратой свободы. Сумасшедшая – это, пожалуй, так, Венеранда, – но свободная и в любой момент готовая, если будет надо, уйти с любимым.

Ж

Женитьба или угроза помолвки неминуемо грозили бы молодому человеку, отправься он один в провинцию. И вот полушутя, полусерьёзно врач Ото Эспиньейра попросил Терезу спасти его от такой опасности, поехав с ним вместе, ведь для матерей семейств, охотящихся за зятем, он станет желанной целью, а Тереза будет ему своеобразной защитой и сама отдохнёт с ним.
Сказав ей как‑то о дне возвращения в Буким, он услышал от неё, что ей надоели большие города – Ресифе, Масейо, Аракажу – и она не прочь поехать в провинцию, а потому тут же предложил ей отдохнуть с ним в Букиме: там тишина, покой, ничего никогда не случается, кроме ежедневного прибытия двух поездов, одного – следующего в Баню и другого – в Аракажу и Пропиу.
Так, оказавшись в обществе Терезы, он в Букиме сумеет избежать ловушки, связи с какой‑нибудь девицей на выданье – ведь врач на брачном рынке этого заштатного городишка высоко ценится – и не подцепит сифилиса у местных проституток. Красотой, легкомысленным поведением и приятными речами Ото напоминал Терезе Дана, первого, кого она полюбила и кому отдалась целиком, но Дан оказался с гнильцой, подлец, насквозь лживый и фальшивый, как камень в кольце тётки Фелипы, за который та продала её капитану. Неожиданное сравнение побудило было Терезу не принимать приглашения врача, однако Ото Эспиньейра был весёлым и открытым и ничего ей не обещал, да и был в общем‑то полной противоположностью Дану, и она в конце концов согласилась.
Трус и лицемер Дан выдавал себя за отважного, честного и порядочного человека, он клялся ей в любви и обещал взять её в Баию, освободив от рабства, побоев линейкой и плетью из сыромятной кожи; на самом же деле собирался бросить её на произвол судьбы, даже не попрощавшись. Обо всём этом она узнала в тюрьме. Кто только ей не говорил о планах Дана, начиная с Габи. А разве сама она не слышала на суде чтение показаний Дана? В них он обвинял во всём её, утверждая, что это она, порочная женщина, затащила его в спальню капитана, предложив укрыть от дождя, что доказывает её испорченность; а он, Дан, не железный, и случилось неизбежное, тем более что бесстыжая клялась ему, что больше года уже не спит с капитаном и в его доме только служанка, никто больше, а если бы Дан знал, что их отношения с капитаном Жустиниано продолжаются, он отверг бы её притязания, ведь он был другом капитана и уважительно относился к чужому домашнему очагу и чужой собственности. Да, тогда Тереза Батиста оказалась в ужасном положении и за решёткой, но самым страшным были показания Дана. Она, конечно, и раньше встречала плохих людей, но Дан превзошёл всех и, пожалуй, самого капитана.
Вот почему в тюрьме Тереза превратилась в дикого зверька, забилась в угол камеры и никому не доверяла. И когда перед ней появился Лулу Сантос, посланный из Сержипе Эмилиано Гедесом, она отказалась говорить с ним, считая адвоката таким же, как все, и можно ли хоть кому‑нибудь доверять в этом мире страданий и подлости? Тогда, когда Терезу после убийства капитана арестовывали – пришлось это делать трём полицейским, капралу и двум солдатам, – взять её было непросто и брали силой. Не так‑то просто было и Лулу Сантосу вызволить её из тюрьмы и поместить в монастырь, передав на попечение монахинь, которые надеялись вернуть ей веру в людей. Ведь Тереза под сомнение ставила и намерения Лулу и, едва представился случай, сбежала, не дождавшись обещанных им перемен в её жизни. Адвокат старался не упоминать имени доктора Эмилиано Гедеса, нанявшего Лулу для защиты Терезы.
Только в доме Эмилиано Гедеса (поначалу она и в нём сомневалась) к Терезе стали возвращаться вера в жизнь и доверие к людям. Почему она согласилась уехать с Эмилиано Гедесом, когда он приехал за ней в пансион Габи и, взяв её руку в свою, сказал ей: «Забудь прошлое, для тебя начинается новая жизнь»? Чтобы сбежать от клиентов, которые одолевали её, выстроившись в бесконечную очередь? Если бы только поэтому, то она могла уйти из пансиона Габи ещё раньше с Маркосом Лемосом, который каждый день ей предлагал стать его любовницей, оставив это заведение. А доктора Эмилиано Гедеса она видела один‑единственный раз, ещё когда жила на ферме капитана, тот приехал в гости к Жустиниано, но, услышав теперь его слова, не стала отказываться, а согласилась, почему? Да потому, что из всех мужчин, которых она видела, он был самым привлекательным, нет, красоты Дана у него не было, нет, но была иная, какая? Тереза тогда не знала, но, несмотря на боязнь оказаться ещё раз обманутой, поехала с ним и никогда после о том не пожалела, – стараясь забыть прошлое, она начала новую жизнь, как он ей обещал.
Вот так же она вдруг поверила и Ото Эспиньейре: он ведь не обольщал её, как это делал Дан, и весьма красноречиво, суля царство земное, вечную любовь и ласку, глубокую привязанность, не говорил о любви, а просто пригласил её на экскурсию в провинцию, которая могла быть приятной. А раз он предлагал так мало, то Тереза решила согласиться, ведь не может быть разочарований, если никаких иллюзий у неё нет в отношении компаньона по поездке. – Приятный в общении молодой врач увозил её из Аракажу и, таким образом, спасал от угроз фабриканта‑миллионера, приславшего ей отрезы материи со своих фабрик и драгоценность, хоть и маленькую; Тереза вернула подарки – доктор Эмилиано не желал бы видеть её в объятиях сенатора.

З

Земли доктора Эмилиано Гедеса были обширными. Прогуливаясь как‑то по ним с Терезой; он показал ей старинный особняк, разрушившийся от времени и запущенный от неухода, это чудо архитектуры было выкрашено в голубой цвет. Доктор обратил её внимание на отдельные детали строения, помогая оценить то, что было ей не под силу сделать самостоятельно. Эмилиано Тедес не скрывал её от глаз окружающих, а, казалось, наоборот, старался, чтобы её видели с ним, а его с ней.
Фабрикант (тогда тот не был ещё сенатором), приземистый и толстый, засеменил к ним, перейдя улицу, и, поздоровавшись, стал болтать с доктором: он говорил много, был весело настроен и время от времени кидал на Терезу алчные взоры. Доктор вежливо прервал беседу и, хотя фабрикант выказывал желание быть представленным Терезе, поспешил распрощаться, чтобы, не дай Бог, тот не коснулся девушки даже кончиком пальца. Глядя на удаляющегося фабриканта, Эмилиано Гедес сказал неожиданно грубовато:
– Он, как оспа, заставляет гнить всё, к чему прикоснётся, и если не убивает, то метит. Чёрная оспа заразна. Спасаясь от домогательств ненавистного фабриканта, Тереза приехала в Буким, сопровождая врача, когда другая, настоящая оспа сошла с курсирующего здесь поезда, чтобы уничтожать людей.
И всё же лучше такая, которая заставляет людей гнить и умирать, чем та, что вынуждает жить с человеком за деньги. Быть проституткой – это одно, эта профессия не налагает обязанностей, не требует чувств, не наносит ран, быть любовницей – совсем другое: жить в доме и спать в постели хозяина, выказывать страсть, быть подругой. «Подруга» – слово сладкое, и его значение Тереза постигла, живя с доктором Эмилиано Гедесом, и ни с кем другим, тем более с этим очень ограниченным врачишкой Ото Эспиньейрой. «Ах, Жануарио Жереба, где ты, любимый, друг, любовь, почему ты не едешь за мной, а оставляешь меня гнить и умирать здесь!»

И

Интимности, настоящей близости, тем более – любви у них не было. Отношения Терезы Батисты с врачом Ото Эспиньейрой были в пределах лёгкой связи, которая очень скоро прервалась из‑за неожиданных событий. Так лучше, подумала Тереза, очутившись одна лицом к лицу со свободно разгуливавшей страшной болезнью: лучше с ней, чем в постели неизвестно зачем и с кем – ни проститутка, ни любовница. Она была не способна свободно и просто отдаваться страсти и получать удовольствие, ей нужно было глубокое чувство, любовь; только по любви она загоралась желанием, пылала как костёр – такова была Тереза.
И согласилась она на весёлое путешествие, дружбу и постель врачишки с кукольным личиком, красивенького и циничного, без сердечной склонности только потому, что очень уж она была подавлена и чувствовала себя потерянной, вернувшись в Аракажу, да сердечной склонности Тереза не испытывала ни к кому после отплытия баркаса «Вентания», увёзшего Жануарио Жеребу в порт Баия. Показавшийся ей свободным как ветер, моряк оказался связанным по рукам и ногам.
Да и приехала Тереза в Буким с врачишкой, чтобы скрыться от преследований фабриканта, не оказаться снова взаперти и битой, ведь она не верила в возможность жить с ним без обязанностей и обязательств. В таком случае уж лучше вернуться в Масейо или Ресиф и жить как свободная женщина, ведь недостатка в предложениях там не было; хозяйки пансионов, домов терпимости и всяких прочих заведений её вниманием не обходили. От предложений она отказывалась, пытаясь жить на заработок танцовщицы, но в кабаре платили жалкое жалованье, почти символическое, да и пение и танец лишь прикрывали истинное занятие таких вот танцовщиц кабаре, а то, что они артистки и срывали аплодисменты, только повышало им цену. В Аракажуто Флори платил большое жалованье, надеясь завоевать её любовь, страдая от страсти. Теперь он платил Рашель Клаус, но на этот раз получал, что желал. В турне хозяева кабаре предлагали Терезе гроши, но, если она желает получать больше, обещали увеличить жалованье за счёт щедрых посетителей заведения: звание артистки, имя на рекламе, афишах и в газетах повышают цену женщине, дают успех и хороший сбор. И вот перед Терезой опять встал вопрос: продавать ли себя, своё истерзанное болью и тоской тело?
Почему она думала, что, возможно, будет весело жить с врачишкой, получать удовольствие, ложась с ним в постель, а может, даже желать его? Находя его привлекательным, она вообразила, кто знает, может, его дружба поможет ей забыть того капитана парусника; вырвать из её груди любовь к Жануарио Жеребе, что как кинжал торчит в её сердце. Мечтать просто, а осуществлять трудно, Жануарио владел ею целиком; она же была глуха и безразлична ко всем и ко всему. Что только придумала, дурная голова!
Когда в Букиме она легла с врачишкой, когда он взял её, холод сковал Терезу. Да, такой холод в постели проститутки позволял ей быть безразличной к происходящему, далёкой от совершающегося акта, в котором продаются красота и умение в подобных делах. Но здесь‑то, идиотка, чего ждала она? Ждала чувств, которые помогут забыть вкус соли и морского ветра и той груди, что походила на киль корабля.
Тело её было холодным и безразличным, почти враждебным и закрытым, опять девственница, и потому особенно желанная. Врачишка обезумел от неожиданности, никогда он не видел ничего подобного, никакая девственница с ней не сравнится, можно с ума сойти! Но Терезу в очередной раз мучили всё те же мысли: как могла она надеяться, глупая? «Это ты, Жануарио Жереба, запер моё сердце, грудь и тело!»

К

Как могла выносить Тереза Батиста такую вот неистовую, всевозрастающую страсть врачишки, который желал её и днём и ночью, думая, что и она испытывает те же самые чувства? Ведь таким же был капитан, в его руках она была рабой, её чувства его не волновали. К тому же в Букиме врач располагал своим временем как хотел, а потому ночь его длилась до полудня, и он не замечал безразличия Терезы, он‑то получал удовольствие и считал его взаимным. Нет, для Терезы это была тяжкая обязанность.
Но как сказать ему, что она уезжает, что ничто и никто её здесь не держит, что она устала, не может больше играть, на такое способна проститутка, но не подруга и любовница? Как сказать ему всё это, если она согласилась с ним ехать, ведь он был с ней вежлив, нежен и даже стал менее циничным и самовлюблённым? Как оставить его здесь одного, в городке, где нечем заполнить время? Однако она должна это сделать, всё это ей больше не под силу, как и надетая маска, под которой она задыхается.
И длилось всё это четверо суток – как раз то время, в течение которого заражённое оспой тело покрывается гнойными пузырьками в обречённом на смерть городе.

Л

«Любовь, я жду тебя!» – зазывают прохожего написанные чёрной краской буквы на двери плохонького погребка, в котором даже нет электрического освещения. Здесь горит коптящая керосиновая лампа. Несколько человек пьют кашасу, жуют табак, компанию им составляют очень похожие на бабушку и внучку старая Грегория и худющая, бледная, почти зелёная, девочка по прозвищу Козочка. Обе они ждут клиентов в надежде хоть что‑то заработать, сколько бы ни было, это ведь так редко случается.
Входит Закариас, здоровенный детина, арендатор с фазенды полковника Симона Ламего, он облокачивается на стойку, свет лампы освещает его лицо. Миссу, хозяин заведения, в немом испуге поднимает брови.
– Чистой!
Миссу выливает кашасу по мерке, указанной арендатором, тот с любопытством посматривает на жмущуюся к стене девочку: целый месяц он постился, не было денег. Вытирает рот тыльной стороной руки, перед тем как опрокинуть стакан со спиртным. Миссу переводит взгляд с лица посетителя на его руки. Закариас поднимает толстый стакан, открывает рот, гнойные пузырьки вокруг его губ становятся выпуклее. Миссу хорошо знает оспу, он сам болел и выжил, но кожа его лица и тела изрыта этой страшной болезнью. Закариас опрокидывает стакан, ставит его на прилавок, сплёвывает на глинобитный пол, расплачивается и снова оглядывает девочку. Миссу берёт монеты и говорит:
– А знаешь ли, друг, что у тебя оспа?
– Оспа? Да нет, это прыщи.
Старая Грегория подходит к арендатору в надежде: если вдруг девочка не подойдёт, может, приглянется она, ведь ей‑то добыть клиента с каждым днём всё труднее и труднее. Услышав слова Миссу, она внимательно всматривается в лицо парня, ей эта болезнь тоже знакома: пережила не одну эпидемию оспы, и почему не заразилась, неизвестно, да, это оспа, и чёрная. Она быстро отходит; хватает за руку Козочку и тащит её к двери.
– Эй, куда вы?! Подождите! – кричит Закариас.
В черноте вечера женщины скрываются. Закариас обращается к другим посетителям, что молча жуют табак, уставившись в пол:
– Это же прыщи, простые прыщи.
– А я считаю, что оспа, – настаивает Миссу. – И лучше бы вам идти к доктору, пока не поздно.
Закариас обводит взглядом тесное помещение, сидящие молчат, он смотрит на свои руки, вздрагивает и выходит на улицу. Где‑то впереди маячит фигура старой Грегории, которая тащит Козочку, а та сопротивляется, не понимая, почему же старуха не даст ей заработать немного денег, хоть это и очень трудно. Зловоние болота, грязная земля, огромное звёздное небо, и пришибленный страхом Закариас пускается в сторону города.

М

Может, всё‑таки закон издаётся, чтобы его выполняли? Закон, распорядок, часы работы? Часы работы пункта здравоохранения написаны на самом видном месте – на входной двери: с девяти утра до полудня и с двух до пяти вечера. Но одно дело написать, а другое – выполнять. Так вот, ни Масимиано, ни Жураси не любят, чтобы их отрывали; его – от изучения и заполнения карточек лотереи, её – от сочинения ежедневных трогательных писем жениху – священное время. Что же касается самого врача, то он и вовсе не придерживается никакого расписания, появляясь на пункте, когда ему взбредёт в голову, утром или вечером, но всегда на короткое время и второпях; в случаях же срочной необходимости достаточно медсестре или сторожу перейти улицу – квартира врача находится на противоположной стороне, – и можно позвать его, вытащив, как правило, из постели, где он если не забавляется с Терезой, то спит мёртвым сном, забыв обо всём на свете, даже о своих честолюбивых мечтах и политике, проекте организовать избирательный округ в муниципалитете.
Закариас, устав хлопать в ладоши и кричать: «Эй, есть кто в доме?» – колотит в дверь кулаками. Аптекарь Тезоура отсутствует – уехал в Аракажу, доктор Эвалдо – у больного, на пункте здравоохранения лишь один молодой врач. Закариас, охваченный страхом, грозит выломать дверь. Из‑за угла появляется какой‑то человек, убыстряет шаг, подходит к арендатору:
– Что вам нужно?
– Вы здесь работаете?
– Работаю, а что?
– Где доктор?
– Что вам надо от доктора?
– Хочу, чтобы меня принял.
– Это сейчас? Вы с ума сошли? Или читать не умеете? Вот смотрите расписание, здесь с…
– Ваша милость думает, что у болезни есть расписание? – хрипло выкрикивает Закариас и поднимает к глазам Масимиано (это был он) свои руки. – Смотрите. Я думал, это прыщи, а это, похоже, оспа, к тому же чёрная.
Инстинктивно Маси отступает, ему тоже кое‑что известно об оспе, и он узнаёт её. Тяжёлый аластрим, или чёрная оспа. Сейчас десять вечера, городок спит, молодой врач, должно быть, в постели с красоткой, привезённой из Аракажу, этой потрясающей кабоклиньей, от которой не отказался бы и сам Масимиано. Стоит ли будить доктора, чтобы получить нахлобучку? Вытаскивать его из‑под тёплого одеяла, а может, и с Терезы? Кому нравится, когда его прерывают в самый ответственный момент? Маси колеблется. А что, если это действительно чёрная оспа? Он снова вглядывается в лицо арендатора, да, гнойные пузырьки, коричневые, тёмно‑фиолетовые, типичные для смертельной оспы. Масимиано вот уже восемнадцать лет работает в департаменте здравоохранения, перебывал во многих пунктах провинции и кое‑что усвоил.
– Ладно, кум, дом доктора тут поблизости.
На хлопки Масимиано откликается женщина, её зовут Тереза Батиста, как узнал он и запомнил её имя.
– Это я, дона, Масимиано. Скажите доктору, что здесь на пункте больной оспой. Чёрной оспой.

Н

Н‑да, медицина постигается на практике, как верно утверждал профессор Элено Маркес, читая лекции на медицинском факультете об эпидемиях в сертане. Глубокая ночь, пункт здравоохранения в Букиме, холодный пот прошибает доктора Ото Эспиньейру, он совсем недавно получил диплом и теперь на практике пытается постичь то, чего не постиг, изучая теорию, а на практике это много труднее, отвратительнее и страшнее.
По всей вероятности, речь идёт об оспе самой тяжёлой формы, чёрной, как зовут её в народе, и, чтобы узнать это, нет нужды шесть лет учиться, достаточно взглянуть на лицо Закариаса с вытаращенными глазами и услышать его перепуганный голос:
– Скажите, доктор, это чёрная?
Что это, единичный случай или эпидемия? Врачишка закуривает сигарету, сколько он их закурил и бросил с той самой минуты, как Тереза передала ему это неожиданное известие? На полу куча окурков. Какого дьявола он согласился ехать в Буким?! Как разумно говорил Бруно, коллега по службе, человек опытный: нет такого соблазна, который вытащил бы его из Аракажу, провинция – это скопище болезней, там тоскливо жить и просто умереть, сеу Ото. Тоску‑то он победил, привезя сюда Терезу, но как победить оспу? Он бросает сигарету на пол, давит её ногой. Протирает руки спиртом ещё и ещё раз.
С улицы доносится звук шаркающих ног, дрожащая рука берётся за дверную ручку, в помещение пункта входит, прихрамывая, доктор Эвалдо Маскареньяс, у него в руках чемоданчик, видавший виды, потёртый, подслеповатыми глазами он оглядывает комнату, отыскивая молодого врача.
– Я увидел свет, дорогой коллега, и зашёл сказать, что Рожерио, Рожерио Калдас, наш префект, при смерти. Хуже всего, что это не единственный случай. Лусию знаете? Жену ризничего, не любовницу, ту зовут Тука. Так вот, Лусия тоже в плохом состоянии, это вспышка оспы, Дай‑то Бог, чтобы не эпидемия. Но вы, дорогой коллега, как видно, уже информированы, раз вы здесь в этот час и, верно, собираетесь принять необходимые меры. Прежде всего нужна вакцинация всего населения.
Всего населения, сколько же это человек? Три, четыре, пять тысяч, считая городок и плантации? Сколько на пункте вакцины? Где она хранится? Он, доктор Ото Эспиньейра, ни разу этим не поинтересовался, не подумал о столь драгоценном запасе. Даже если и есть хоть какой‑то запас вакцины, то кто этим будет заниматься? Ото закуривает новую сигарету и отирает пот со лба. Ну и свинская жизнь в этом Букиме, а ведь он, Ото, мог бы находиться в Аракажу всё с той же Терезой или какой другой, так он здесь, где объявилась оспа, и умирает от страха. Если оспа не убивает, то уродует лицо, оставляя оспины. Он тут же живо представил себе лицо, изрытое оспинами, своё кукольное, но привлекательное лицо, оно неузнаваемо, о Боже! Или он умрёт, сгнив от гноя.
Доктор Эвалдо Маскареньяс проходит в глубь помещения, останавливается возле Закариаса, вглядывается в его лицо. Неужели это санитар пункта Масимиано? Нет, это неизвестный ему человек, лицо его в пятнах, доктор вглядывается пристальнее, да это не пятна, это гнойники, оспа.
– Тоже схватил проклятую. Да, дорогой коллега, это эпидемия; мы видим её начало, но никому не известно, кто останется жив и увидит её конец. Я уже пережил три эпидемии, но от этой, может, и не спасусь. Да и кто спасётся?
Ото Эспиньейра бросает на пол очередной окурок, хочет что‑то сказать, но не находит слов. Закариас спрашивает:
– Что же мне делать, доктор? Я не хочу умирать, почему я должен умереть?
Наконец появляется вызванная доктором медсестра Жураси, она мирно спала, видела во сне своего жениха, когда Маси поднял весь дом, где она снимала комнату с пансионом, на ноги. В голосе сестры звучали нотки досады и раздражения.
– Вы послали за мной в такой час, доктор, почему? Какой‑то сумасшедший, видно, днём выспался. Что за срочность?
Ото Эспиньейра не отвечает, слышится только хриплый голос Закариаса:
– Ради Бога, спасите меня, доктор, не дайте умереть. –
И тут же обращается к доктору Эвалдо, известному во всей округе.
Медсестра – человек деликатный, она видит лицо Закариаса в маленьких язвах и больше не спрашивает, почему её подняли с постели.
– Это эпидемия, дорогой коллега, эпидемия оспы.
Леча больных, ободряя умирающих, помогая при погребениях, ухитрившись спасти несколько человек от смерти, доктор Эвалдо пережил три эпидемии. Переживёт ли четвёртую? «Доктору Эвалдо не так страшно умирать, он ведь преклонного возраста, старик, – размышляет Ото Эспиньейра, – но я, Ото, только начинаю жить». Однако полуслепая и полуглухая развалина, как злословит аптекарь, доктор Эвалдо любит жизнь и собирается бороться за неё жалкими средствами провинциального медика. Из присутствующих здесь только он и Закариас думают, как бы спастись от болезни. У медсестры Жураси начались позывы к рвоте, Маси дас Неграс пытается вспомнить, когда он делал себе прививку в последний раз, похоже, лет десять назад, она уже, должно быть, неэффективна. Доктор Ото закуривает и гасит сигареты одну за другой.
В дверях появляется чья‑то фигура.
– Доктор Эвалдо здесь?
– Кто это?
– Я Витал, внук доны Ауриньи, доктор. Моя бабушка умерла, я вас всюду искал и вот пришёл сюда. Надо засвидетельствовать смерть.
– Сердце?
– Может быть. Её всю обсыпало сыпью, потом поднялась температура, мы даже не успели вас позвать, как она умерла.
– Сыпь? – Доктор Эвалдо стал выяснять подробности. Уверенность, что это эпидемия, крепла.
– На лице, на руках, доктор, а в общем, по всему телу, она чесалась, потом поднялась температура, и она умерла, градусник мы брали у соседа, на нём было больше сорока.
Старый врач обратился к молодому коллеге:
– Вам, дорогой коллега, надо пойти со мной. Если это ещё один случай оспы, то мы установим, что это эпидемия, и зарегистрируем первый смертельный исход.
В руке Ото новая сигарета… Лоб в поту. Не произнося ни слова, доктор Ото кивком головы даёт согласие. Что делать? Надо идти! Медсестра Жураси тоже намерена сопровождать их, никакая сила не удержит её здесь, в этом помещении, куда уже проникла зараза – этот человек с осыпанным оспой лицом! Если она, Жураси, умрёт от оспы, повинен в том будет директор департамента здравоохранения штата; и все о том узнают, ведь это он преследовал её по политическим мотивам, он отправил в ссылку в Буким! Он знал, что она в оппозиции к руководству департамента и девственница, а его превосходительство не выносит ни того ни другого.
Прежде чем уйти, доктор Эвалдо советует Маси дать больному раствор марганцовки для протирания тела и аспирин для понижения жара.
– Что же касается тебя, парень, отправляйся‑ка домой с раствором марганцовки, обложись банановыми листьями, избегай попадания света в глаза, лежи и жди.
– Чего ждать, доктор?
– Божьей милости или смерти, чего же ещё?

0

11

О

Она, Ауринья Пинто, лежит на столе в комнате, из которой вынесена вся мебель, где нет никого, даже родственников, и спит под глухой плач седой женщины. Сон последний и вечный принесла ей чёрная оспа.
Молча смотрят на труп старухи доктор Эвалдо, Ото Эспиньейра и медсестра Жураси.
– Умерла от оспы, это эпидемия, – заключает шёпотом доктор Эвалдо, и тут, дрожа, он закрывает глаза, чтобы не видеть этого ужаса – ни опыт, ни возраст тут помочь не могут.
И хотя душа Ауриньи Пинто отлетела, болезнь в её уже мёртвом теле продолжается: пузырьки вырастают в волдыри, волдыри в гноящиеся язвы, кожа лопается, течёт чёрный зловонный гной. Мерзкая оспа не оставляет в покое человеческий труп.
Медсестру Жураси опять начинает рвать, прямо тут, в комнате.

П

Почему, почему, сеу Масимиано Силва дас Неграс, за всё то время, что я здесь, на пункте здравоохранения, работаю главным врачом, я в глаза не видел спасительной вакцины, где она лежит, где столь тщательно хранится? Почему мне не пришло в голову найти её раньше? Но, когда я соглашался занять этот пост, мне гарантировали, что в Букиме хороший климат, идеальные условия для работы и отдыха, здравоохранение налажено, всё в порядке, клялись, Буким – райский сад, эдем в сертане, а мрачный призрак былых времён, страшная, смертельная чёрная оспа уничтожена прогрессом, ликвидирована, и не только она, покончено с любыми эпидемиями, да здравствует наше родное правительство! Выходит, меня обманули, ах, как же меня обманули! Где вакцина, сеу Маси? Нам нужно немедленно начать вакцинацию, пока ещё есть время и есть живые люди.
Ах, как же вас обвели, мой врачишка, вокруг пальца эти ваши начальники, наслаждающиеся в Аракажу жизнью, вас, такого красивого жеребца, протежируемого губернатором, обещавшим после недолгого заточения в Букиме, этом раю, пупе земли, перевести в другое место с повышением по службе, но если вдруг здесь, в Букиме, объявилась оспа, припомните, сеньор, будьте мужчиной, те знания, что получили вы на медицинском факультете. Что же касается вакцины, то остатки присланной сюда последний раз партии хранятся в шкафу с лекарствами, в котором почти ничего нет, ключ у Жураси – этой глупой высокомерной зазнайки с кислым лицом, которая готова писать жалобу на любого, кто посягнёт на её девственность. Больше года назад здесь побывала группа вакцинаторов‑добровольцев, состоявшая из девушек‑студенток, возглавлявшаяся, мой врачишка, красивой женщиной. Так вот, я помогал этим прибывшим студенткам убедить местных жителей в необходимости вакцинации, но эти невежды ничего не хотели слушать. Ни разъяснения, ни угрозы не помогали, они боялись заболеть оспой при вакцинации и даже убегали в лес и там прятались. Бросая непослушных, девушки‑студентки оставшееся время каникул проводили, разъезжая по провинции за счёт отпущенных средств на здравоохранение. Вакцину уже несколько месяцев не присылают, но обещать обещают, обещания – это тоже труд для отцов здравоохранения Аракажу, они заняты заботами о самих себе, а народ здешний убивайся на работе как знаешь, – вот так‑то, врачишка, вы со своей красоткой, а истеричная Жураси со своим беспокойством о женихе. Так вот, ключ у этой ведьмы, доктор.
А, дона Жураси, поворачивайтесь, поворачивайтесь, делайте хоть что‑то, что можете, только не хнычьте, не грозите, что упадёте в обморок, хватит и того, что вы воротите нос от больных и вас тошнит при их виде, несите вакцину и готовьтесь с Маси дас Неграс, ваше превосходительство, идти на улицу и делать прививки людям, за это ведь вам государство платит деньги, взыскивая их с налогоплательщиков. Несите вакцину и шприцы и делайте прививки всем подряд; если будут несогласные, вызовем солдат, можете начать с меня, нужно показать пример людям и воодушевить их. Только я не пойду с вами, мой долг оставаться здесь, на пункте здравоохранения.
А вы, врачишка, знайте, знайте, что вакцины, даст Бог, хватит, только чтобы сделать прививки детям начальной школы да ответственным лицам города. Засучите рукав, я сделаю вам прививку, может, как раз вовремя, там будет видно. Мне‑то самой не надо, я её сделала до отъезда из Аракажу: мой жених объяснил мне, что разговоры о ликвидации оспы – пустая болтовня директора департамента здравоохранения, который меня преследует за политические взгляды моего отца и за то, что я уже помолвлена. В домах богатых я ещё смогу делать прививки, в домах богатых, торговых заведениях, но не рассчитывайте, что я буду ходить по трущобам и делать прививки всякому сброду, возиться с заразившимися оспой и смотреть на гной, я – из приличной семьи, а не какая‑нибудь, вроде вашей девицы, которую вы неизвестно где нашли и поселили среди приличных людей, это оскорбляет честные домашние очаги Букима. Если хотите делать прививки всем подряд, зовите свою девку и идите с ней на пару.
Ах, не спорьте, не спорьте, сеньорита, и не оскорбляйте меня, я того не заслуживаю, я всегда относился к вам с уважением, но сейчас требую послушания, выполнения указаний, пунктом здравоохранения заведую я, так что слушайте, что я вам говорю, и поторапливайтесь, разве вам не ясно, что я перепуган случившимся.
Когда откроется почта, вы, сеу Маси дас Неграс, отправьте в Аракажу телеграмму с просьбой прислать как Можно больше вакцины, здесь оспа и уже есть смертельные случаи.
Раньше всех покинула Буким медицинская сестра второго класса департамента здравоохранения штата. Бывшая регистраторша приёмной медицинской консультации, Не окончившая учебного заведения, без диплома и дракой, но она – дочь председателя избирательной кампании прежнего правительства штата, и она получила эту Должность. Однако, как только новое правительство сменило старое, ушедшее в оппозицию, оно тут же перевело её к чёрту на кулички – в Буким. Но она не смогла выносить вонь и гниение, ведь городок за несколько дней превратился в смердящую выгребную яму.
К концу суток в городке насчитывалось уже семь больных, на рассвете следующего дня – двенадцать, на пятый день число заболевших дошло до двадцати семи. И так день ото дня, от часа к часу больных становилось всё больше и больше. Теперь по заклеенным красной бумагой окнам (при ярком дневном свете оспа, прежде чем умертвить, ослепляет) можно было знать, где и сколько больных. От сжигаемого коровьего навоза, прекрасно очищающего от миазмов оспы, дым просачивался через щели дверей и окон.
День и ночь молились верующие в городском соборе, где отпевали законную супругу ризничего, наконец‑то он стал свободным и мог спокойно жить с любовницей, если, конечно, их не убьёт оспа. Богомолки молили Всевышнего снять проклятие, ниспосланное людям в наказание за грехи и разврат, поминая в числе развратников и врача Ото Эспиньейру, и его сожительницу Терезу Батисту. Отсюда, сверху, они видели идущую по дороге к станции медсестру Жураси с чемоданом и зонтиком, ворчавшую себе под нос: «Увольте, увольте меня, если считаете нужным, но я здесь не останусь ни на минуту. Я не хочу рисковать жизнью, если же хочет того доктор, пусть берёт свою девку в помощницы и сам делает прививки».
Сразу же после первой тревожной ночи, когда были выявлены первые случаи оспы, медсестра и Маси пошли в начальную школу с вакциной и шприцами. Учителя выстроили детей в очередь и обнаружили, что трёх учеников не хватает, и тут же получили плохие известия: увидев у детей сыпь, матери сначала решили, что это корь или ветрянка, но теперь стало ясно, что это за волдыри тёмно‑фиолетового цвета. По городу поползли слухи, преувеличивавшие число заболевших. С остатками вакцины Жураси и Маси пожаловали на главную улицу в богатые дома. Ждать же часа, когда придётся отправиться к беднякам в глухие переулки города, Жураси не стала, она уже имела контакт с больным оспой в доме турка Скэфа, крупного коммерсанта. В четвёртом по счёту доме было то же самое. «Увольняйте меня, мне безразлично, не стану я здесь гибнуть из‑за объявившейся оспы. Берите вакцину и идите со своей девкой, ей привычней возиться с гноем, она и умрёт в гное, а я – невеста и помолвлена».
С отъездом Жураси персонал пункта уменьшился ровно вдвое. Ото воззвал к небесам: что же делать? Он шлёт новую телеграмму в Аракажу, требуя способных и смелых помощников, пусть приезжают с первым же поездом. Дома же, то и дело протирая руки спиртом и куря сигарету за сигаретой, он приходит в отчаяние. Просит совета у Терезы. Кто же может помочь, пока департамент Аракажу соберётся послать им санитаров? Ведь как только придёт запрошенная вакцина, потребуется четыре‑пять групп, чтобы делать прививки. До сих пор в его распоряжении были Масимиано и медсестра, что делать без Жураси? Ведь не может же он, Ото, главный врач пункта здравоохранения, идти на улицу и, как простой санитар, сам делать прививки. Достаточно и того, что он и утром, и вечером даёт указания и советы, обследует больных, констатируя новые и новые случаи. Ох, Тереза, это ужасно!
Тереза слушает молча, серьёзная и внимательная. Она прекрасно понимает, что он боится, просто умирает от страха, надеясь, что она подскажет ему, что надо последовать примеру Жураси. Скажи она ему: уедем отсюда, зачем нам, молодым, умирать здесь, врачишка бы имел предлог бежать немедленно – я тебя привёз сюда, я тебя и увезу отсюда, мы должны защитить нашу любовь. Но нет ни любви, ни дружбы, ни удовольствия в постели.
Шагая из угла в угол, врач Ото Эспиньейра становится всё нервознее и нервознее.
– А знаешь, что сказала эта сукина дочь Жураси, когда я обвинил её в бегстве от врачебного долга? Чтобы я взял в помощницы тебя!
Ответ Терезы был твёрд и даже весел:
– Что ж, я иду…
– Ты? Да что ты?
– Пойду делать прививки. Нужно только, чтобы Маси научил меня.
– Ты с ума сошла! Я не позволю.
– А я и не спрошу у тебя позволения. Разве тебе не нужны люди?
И вот богомолки увидели, что Тереза и Маси дас Неграс идут со всем необходимым для вакцинации. Шеи их повытягивались от желания видеть всё своими глазами, но молиться они продолжали. Однако молитвы их не достигали ни неба, ни ушей Божьих, ни церковных сводов – у старых ханжей Букима просто не было сил, чтобы взывать к Богу. И куда это пошла сожительница врачишки с инструментами?
В момент погребения супруги ризничего раздались удары церковного колокола. Сильнее, звоните сильнее, в два колокола сразу, надо оповестить власти и Всевышнего, что чёрная оспа опустошает город Буким. Звоните, звоните, сеу викарий.

С

Скажите‑ка, приятель, можно ли отдать последние почести умершему, если боишься сам, что умрёшь, если каждую минуту оглядываешь руки, смотришься в зеркало, чтобы убедиться, не появилась ли у самого смертельная зараза?
Бдение у гроба покойника требует спокойствия, преданности и порядка. Нельзя под страхом смерти достойно проводить усопшего.
Когда эпидемия только начиналась, ещё приглашали друзей готовить поминки, открывать бутылки кашасы. Но позже, когда она набрала силу и косила людей без жалости и передышки, от принятого обычая пришлось отказаться: у охваченных отчаянием родственников не было сил для церемоний с торжественными речами, плачем, причитаниями. Эпидемии кладут конец всему.
Где найти людей и денег, чтобы организовать бдение одновременно возле гроба двух‑трёх покойников? Да и нельзя держать разлагающиеся трупы в доме несколько часов подряд, от заражённого тела надо освобождаться как можно скорее, чтобы не заразиться. Позже уже не хватало ни сил, ни времени для похорон на кладбище, и всем умершим приходилось довольствоваться ямами, вырытыми у грязных дорог, где земля была мягче и легче было копать яму.
Когда приходят эпидемии и людей охватывает страх смерти, они заняты тем, что жгут навоз, отмывают гной, прокалывают волдыри и молятся Богу. До бдений ли им, друг?!

Торжественного погребения умершего префекта Рожерио Калдаса, прозванного Пожирателем Вакцины из‑за отсутствия оной по его вине, с оркестром, длинной процессией учеников, солдат военной полиции, членов религиозного общества и масонской ложи и других выдающихся личностей, произносивших бы вдохновенные речи, превозносивших бы достоинства покойного – не каждый день представляется возможность отправить на кладбище префекта, скончавшегося при исполнении служебных обязанностей, – Буким был лишён из‑за чрезвычайных обстоятельств. Проводы были немноголюдными, кратко выступил президент муниципальной палаты. «Префект пал жертвой гражданского долга», – заявил он, говоря о печальном конце изворотливого администратора, который в последний день был страшен: гнойники слились и образовали большие язвы по всему телу – обычное дело чёрной оспы в час смерти. Народ считает чёрную оспу самой опасной и страшной, её зовут матерью всех осп: белой, аластрима, ветряной. По мнению президента муниципальной палаты, покойный префект не иначе как на себе решил, выполняя свой гражданский долг, испытать оспу, чтобы удостовериться, что она первоклассная, та самая, чёрная, прародительница всех остальных, а потом уж препоручить ей население города.
Доктор Эваддо Маскареньяс был последним, кого проводили в последний путь с искренними словами сожаления. Восьмидесятилетний старик, почти глухой и слепой, со странностями, не заперся в доме, хоть и еле таскал ноги, и не уехал. Пока сердце работало, он ухаживал за больными – за своими пациентами и всеми остальными, кому требовалась его помощь и о ком ему сообщали, ведь были больные, которые прятались от врачей, боясь попасть в лазарет. Он делал всё, что мог, но много ли можно сделать, сражаясь с такой болезнью, как оспа? Подготовить лазарет для больных распорядился он, а в жизнь претворила его идею Тереза Батиста – правая рука доктора в столь трудные дни в Букиме, помогавшая ему до тех пор, пока не перестало биться уставшее сердце старика.
Но он успел послать через Терезу записку коллеге Ото Эспиньейре, чтобы тот просил прислать новую партию вакцины, иначе в Букиме погибнут все. Но уже к больному первый раз в жизни прийти не смог.

Т

Тереза Батиста ещё совсем недавно выступала в кабаре как артистка, была любовницей, проституткой, преподавательницей грамоты для детей и взрослых, дебоширкой для полиции трёх штатов Федерации – и вот теперь за короткое время стала медицинской сестрой, пройдя полный курс обучения у доктора Эвалдо Маскареньяса и санитара Маси дас Неграс. Как говаривала ещё дона Мерседес Лима, её первая учительница, у Терезы всегда были способности всё быстро усваивать.
Она не только научилась делать прививки, мыть волдыри марганцовкой и камфорным спиртом, но даже ухитрялась убеждать делать прививки тех, кто особенно упрямился, боясь получить болезнь от вакцины, ведь на прививку организм давал реакцию: жар, сыпь, волдыри, но реакцию неопасную. Маси был нетерпелив, проводя вакцинацию населения, часто прибегал к силе, вызывал конфликты и только усложнял выполнение задачи. Терпеливая и улыбчивая Тереза объясняла, показывая след от прививки на своей собственной смуглой руке, делала себе прививку снова, чтобы убедить людей в безопасности совершаемого. Всё шло хорошо, люди стали сами приходить в пункт здравоохранения и ждать, когда подойдёт их очередь, чтобы сделать прививку, и вдруг запас вакцины кончился. Отправили новую телеграмму в Аракажу с требованием помощи.
Доктор Эвалдо, озабоченный растущим числом больных, получил в магазине несколько матрацев для лазарета бесплатно, они предназначались для тех, кто должен быть изолирован, так как для лечения дома у них не было условий, а они представляли большую опасность для окружающих. Однако, прежде чем взять эти матрацы, нужно было вымыть и вычистить барак, предназначенный для лазарета, он находился в лесу, вдалеке от города, жители которого туда никогда не заглядывали.
Вместе с Маси дас Неграс Тереза шла по лесной тропинке в сторону будущего лазарета, неся в руках креолин и воду в жбанах из‑под керосина, местами дорога была совсем заросшей, и Маси, поставив банки на землю, тесаком прорубал её. Барак пустовал уже более года.
Последними его обитателями были двое прокажённых, вероятнее всего, муж и жена. По субботам они появлялись на рынке, где просили милостыню – горсть маниоковой муки или чёрной фасоли, корни маниока или батата, сладкого картофеля, редко – никелевые монетки, брошенные им на землю, и каждый раз были изъедены проказой всё больше и больше: страшные дыры вместо рта и носа, культи рук, ноги, завёрнутые в мешковину. Умерли они, должно быть, одновременно, так как оба перестали появляться на рынке. Поскольку никто не интересовался их судьбой и не ходил в барак, останками их попировали стервятники урубу, оставив на полу чистые кости.
Маси дас Неграс с ужасом (и уважением) поглядывал на красивую любовницу врача, которая тут же безо всякого принуждения, заткнув юбку за пояс, босиком принялась мыть цементный пол будущего лазарета; собрав кости прокажённых, она сложила их в вырытую могилу. Тогда как бывшая медицинская сестра сбежала, оставив своё рабочее место, наплевав на обязательства и неприятные последствия – увольняйте меня, мне всё равно, я не хочу здесь умирать, – эта девушка безо всякого вознаграждения и безо всякой надобности для себя ходила из дома в дом без страха и усталости, обмывая больных раствором марганцовки, прокалывая волдыри шипами апельсинового дерева, как только они вырастали в пустулы тёмно‑фиолетового цвета, приносила со скотных дворов коровий навоз. Ведь даже сам Масимиано, привыкший к нищете, знакомый с горестями и несчастьями народа, закалённый и опытный, без родственников и друзей, хозяин своей жизни и смерти, нанявшийся на эту плохо оплачиваемую работу, хотя деньги в конце каждого месяца и получал, не раз подумывал в эти тяжёлые дни бежать куда глаза глядят, бросив всё, подобно Жураси.
Ничего не зная о Терезе, кроме того, что она любовница врача Ото Эспиньейры и очень красива, теперь Маси дас Неграс питал к ней уважение и страх. Когда Тереза впервые отправилась с Маси дас Неграс на прививки, он никак не мог понять, почему же подружка врача подменила сбежавшую медсестру, да ещё в условиях эпидемии, и нарушила тем самым установленные отношения определённых слоёв общества, и даже стал строить дерзкие планы: подвергаясь смертельной опасности и испытывая страх, он всё время был рядом с Терезой и надеялся поддержать её в нужную минуту, а с Божьей помощью и завоевать симпатию девушки, они вместе украсят лоб никчёмного врача пышными рогами – это было бы великолепно!
Но вскоре же отказался от своих планов, не сделав ни малейшей попытки, ведь воодушевление и мужество вселяла в него именно она, эта в общем‑то хрупкая женщина. И если он не последовал примеру Жураси, то этим он обязан только Терезе. Да ему было просто стыдно это сделать: он – здоровый, крепкий и получает деньги за свою работу, она – слабое создание, ничего не имеет за свой труд, держится прекрасно, твёрдо, без единой жалобы и всегда, высоко подняв голову, отдаст распоряжения, как в домах больных, так и на пункте, ему и перепуганному врачишке, да и доктору Эвалдо. Она вроде бы командовала всеми. Где подобное видано?
Когда наконец прибыла вакцина – её привёз аптекарь Камило Тезоура, он узнал о вспышке оспы в Букиме и по собственной инициативе отправился в департамент здравоохранения, где ему вручили посылку и обещали прислать людей: «Скажите доктору Ото, чтобы он как‑нибудь вышел из положения, нанял кого‑нибудь, пока не прибудет квалифицированный персонал, хоть и нелегко найти желающих рисковать жизнью за грошовое вознаграждение», – Маси дас Неграс сказал Терезе:
– Жаль, дона, что таких, как вы, на свете очень мало. Будь у нас ещё три‑четыре человека, мы бы справились с треклятой.
Тереза Батиста подняла усталое лицо, улыбнулась неотёсанному и грубоватому мулату и ответила:
– Я знаю, где их найти, положись на меня.

У

Уже аптекарь Камило Тезоура был на станции Букина и привёз посланную из департамента здравоохранения Сержипе вакцину, когда встретил покидавшего Буким врача Ото Эспиньейру – он даже не дождался погребения доктора Эвалдо. Будь он разумнее, он бы давно уехал, уехал бы на товарняке в ту самую ночъ, когда Закариас показал ему своё лицо, покрытое волдырями. Подумав как следует, взвесив все факты, Ото решил, что всему виной Тереза – эта безумная женщина, которая вдруг пошла делать прививки, ухаживать за оспенными больными. Как бы ни была она красива и хороша как женщина, она – просто животное, не способное понимать, думать, ценить жизнь. Ведь он, молодой врач с хорошим будущим, оказался под угрозой смерти и мог по меньшей мере быть обезображенным страшной оспой, после чего ни одна женщина на него не взглянет.
Ведь сюда он, сын политического деятеля, приехал с одной‑единственной целью – заработать депутатский мандат и тут же сменить этот край страшных болезней и нищеты на богатый и здоровый Юг, земли праздников, садов, театров, света, современных ночных клубов, где можно встретиться с иностранками; конечно, такой красивой женщины, как Тереза, у него не будет. Женщины? Нет, не женщины, королевы оспы, призрака. Кроме того, здесь, в Букиме, после того как началась оспа, он потерял себя, лоск, воспитание, утратил политические стремления и честолюбивые планы, наконец, человеческое достоинство, его уже не соблазняли голоса избирателей и прелести Терезы, он только каждую минуту мыл руки спиртом, полоскал горло кашасой, безостановочно курил и рассматривал себя в зеркало, ища проявление болезни.
Когда после разговора о бегстве Жураси Тереза отправилась делать прививки, Ото не мог прийти в себя, ведь заговорил‑то он о бежавшей медсестре с целью услышать от Терезы, что надо последовать примеру и готовиться к отъезду. А вместо того эта дурища пошла в сёстры милосердия, принуждая его идти на свой пункт, а не бежать прочь сломя голову.
На пункте здравоохранения его посетил президент муниципальной палаты, взявший на себя обязанности префекта, с целью узнать о мерах, предпринятых врачом Ото, а также побеседовать с ним. Коммерсант и фазендейро, политический руководитель, друг семьи врачишки – это ведь к нему явился Ото Эс‑пиньейра с рекомендательным письмом. Президент говорил откровенно: политик, мой дорогой доктор, везде политик, при любых катаклизмах, а эпидемия – худший из них. Однако она имеет и положительную сторону, особенно для кандидата в депутаты, да ещё когда он – главный врач пункта здравоохранения. Надо взять на себя командование, организовать служащих, как и любого по возможности, он имел в виду Терезу, которая делала прививки, чтобы потушить вспышку оспы и изгнать её из города. Чтобы заработать признательность и голоса будущих избирателей Букима, лучшую возможность просто трудно придумать. Народ обожает способного и преданного врача, тому пример – престиж доктора Эвалдо Маскареньяса, ведь он не был ни членом муниципальной палаты, ни префектом или депутатом парламента штата, для него самое главное – врачебная помощь, а не положение и должность. И если политические устремления доктора ещё живы, то, опираясь на престиж семьи и то обстоятельство, что оспа будет изгнана, он вполне сможет получить здесь прочную политическую поддержку, которая не замедлит объявиться и в соседних муниципалитетах, где также о нём узнают, ведь должна хоть на что‑то сгодиться эпидемия.
Так что возблагодарите Господа, что он ниспослал вам такую возможность. В бой, в бой, посещайте больных, лечите их, богатых и бедных, сделайте лазарет своим Домом. Если заразитесь, ничего страшного, имея прививку, вы не умрёте, несколько дней высокой температуры, ну и оспины на лице, но для избирателей – это лучшая реклама: избранный депутат – врач с лицом, изрытым оспой. Конечно, опасность всё‑таки существует, бывали случаи, когда и с прививкой оспа уносила врача в могилу, но риск – благородное дело, и, в конце‑то концов, жизнь имеет цену только для того, кто ею рискует. Дав Ото подобный совет, президент удалился. Уже в конце Улицы он заметил Терезу, которая делала прививку прямо на пороге дома. До чего же красива, прямо мороз по коже, для такого добродетельного и богобоязненного семьянина она не менее опасна, чем оспа.

Ф

Фантастический сюрприз ожидал Терезу по возвращении домой после её дебюта в роли медсестры: она нашла Ото в стельку пьяным, язык у него заплетался, он бормотал что‑то невнятное. После обрисованной перспективы быть избранным в депутаты парламента и возможности заразиться оспой врачишка заперся дома и выпил целую бутылку каш асы; не имея сопротивляемости к алкоголю и быстро опьянев, он вдруг увидел входящую оживлённую Терезу, собирающуюся рассказать ему о перипетиях дня. Ото отшатнулся от неё, говоря:
– Пожалуйста, до меня не дотрагивайся. Сначала оботри всё тело спиртом.
Он продолжал пить, пока Тереза принимала ванну, не захотел есть, а сел в кресло и что‑то бормотал себе под нос. Не подходил к ней, а когда заснул, Тереза уложила его в постель, как он был, одетым. На следующий день она ушла из дому до того, как он проснулся, так что они не разговаривали. И все остальные дни, пока Ото боролся между желанием удрать с поля боя и стыдом, он к Терезе не прикасался. Спал он один на софе в гостиной и не вставал до тех пор, пока она не уходила, переставая обвинять его своим молчаливым присутствием. Да, обвиняла, потому что уходила каждый день рано утром помогать Эвалдо и Масимиано и возвращалась поздно вечером, разбитая от усталости. Он же каждый день всё меньше и меньше посещал свой пункт здравоохранения, где число больных увеличивалось, они приходили за марганцовкой, аспирином, камфорным спиртом. Для Ото же единственным лекарством была кашаса.
Когда же однажды Тереза разбудила его, ещё не протрезвевшего, и объявила, что у них кончилась вакцина, а ему необходимо идти принимать больных, так как доктор Эвалдо потерял сознание, у Ото вызрел план: поехать в Аракажу как бы за вакциной, но там заболеть. Грипп, колики, анемия, лихорадка – всё, что угодно, только чтобы попросить себе замену в Букиме и больше туда не возвращаться. За последнее время он совсем опустился: небритый, с воспалёнными глазами, хриплым голосом, стал груб в обращении. А уж когда Тереза довольно резко потребовала, чтобы он расстался с бутылкой и шёл исполнять свой долг врача, как это делал доктор Эвалдо, и посещать больных, он разразился криком:
– Убирайся отсюда, грязная потаскуха!
– Нет, не уйду. У меня тут дел много.
Уставшая за день, она повернулась к нему спиной и заснула. Теперь она была свободна от домогательств пьяного врачишки, с ума сходившего от страха, – прелести Терезы его больше не волновали.
А уж когда сердце доктора Эвалдо сдало, хотя мужество его не покинуло, он и на смертном одре продолжал думать о вакцине для народа, молодой врач Ото не стал дожидаться похорон коллеги: «Я еду за помощью в Аракажу, привезу вакцину, как только получу». Без багажа, украдкой, услышав гудок паровоза, он бросился на станцию и укатил в Баию. В Аракажу поезд должен был идти через четыре часа, но он не сумасшедший, чтобы здесь, на земле чёрной оспы, оставаться хоть ещё одну минуту, да к тому же в компании с этой безумной Терезой, чтобы её сожрала оспа!

X

Хватило жителям Букима в дни разгула чёрной оспы и преудивительнейших событий. Одним из них был побег главного врача пункта здравоохранения от оспы, от которой он удирал с такой поспешностью, что даже сел на поезд, следовавший как раз в обратном направлении, а именно в Баию. Рассказ фармацевта на пороге аптеки о встрече с доктором Ото на железнодорожной станции вызвал дружный хохот среди всеобщего горя. «Куда это вы, доктор, так торопитесь?» – «Еду в Аракажу за вакциной». – «Но этот поезд в Аракажу не идёт, он только что оттуда прибыл и идёт в Баию». – «Мне годится любой поезд и любое направление: нельзя терять ни минуты». – «Но вакцина – вот она, я привёз её, привёз более чем достаточно, можно сделать прививки всему штату Сержипе. Так что оставайтесь в Букиме, доктор, со своими избирателями, а если у вас ещё есть деньги, со своей красоткой, она у вас – пальчики оближешь».
Другим не менее удивительным событием был и сформированный под командованием Терезы Батисты маленький отряд из проституток, девиц Мурикапебы, они прочёсывали город, окрестности и делали прививки. Вкусная Задница, прозванная так за свои габариты, тощая Марикота – такие сейчас в моде, Волшебная Ручка, прозвище за ней осталось со времён юности, и Мягкая Булочка – соблазнительная старуха, многим и такие нравятся, старая Грегория с полувековым служебным стажем, она появилась здесь одновременно с доктором Эвалдо, и Козочка – пятнадцатилетняя девчонка, вот уже два года занимающаяся подобным ремеслом. Когда Тереза обратилась к ним с просьбой помочь, старуха ответила отказом: как сумасшедшая, полезет в самое пекло оспы? Но Козочка согласилась: я пойду. Они заспорили. Да что им терять, кроме вечно голодной жизни?! Такой жизни не захочет даже чёрная оспа, как не хочет её сама смерть. А может, Грегория сыта своей голодной жизнью? Их было шестеро, все шестеро – для женщин их профессии нет ничего трудного, поверьте, – тут же обучились делать прививки, научились у Терезы, Маси и аптекаря, как и научились собирать навоз, мыть марганцовкой больных, прокалывать пустулы, копать могилы и хоронить людей. И делали это одни проститутки.
Чего только не видели жители Букима в дни разгула чёрной оспы: толпы ослеплённых оспой людей, изгнанных с фазенд и бредущих по дорогам к городу в поисках лазарета, и умирающих, умирающих на пути следования. Видели и покидающих свои дома, бегущих, не раздумывая, куда глаза глядят. (Посёлок Мурикапеба совсем опустел.) Видели, как с карабином в руках фермер Клодо встретил двух беглецов, объявившихся у него на ферме.
Один был убит сразу, другой долго мучился. Тогда как сам Клодо уже был заражён, и он, и его жена, и двое сыновей, и ещё один приёмный – никого в живых не осталось.
Видели и Терезу Батисту, поднимающую ослеплённого больного вместе с Грегорией и Козочкой. То был Закариас, но ни старуха, ни девчонка не узнали своего возможного клиента в ту первую ночь, когда в Букиме объявилась оспа. Закариас и ещё трое заболевших были изгнаны из имения полковника Симона Ламего. Полковник не потерпел заразы на своих землях – пусть подыхают где угодно, только не здесь, где они могут заразить остальных работников и членов его благородной семьи. Когда Закариас и Топиока подхватили оспу, полковник был в отъезде, и они какое‑то время оставались на фазенде, Топиока вскоре умер, успев заразить ещё троих. Когда же вернулся полковник, он дал нагоняй надсмотрщику, и тот потащил четверых больных прочь от ворот. Трое ушли в лес, искать место, где спокойно смогут умереть, а Закариас, любящий жизнь, пошёл в город. Обнажённый, с гноящимися язвами на лице и теле, он обращал в бегство встречавшийся ему народ, пока, лишившись сил, не упал на площади перед церковью.
Тереза увидела его и с помощью двух проституток – никто, даже Маси дас Неграс не решался тронуть это гниющее тело – подняла его, запихнула в мешок и, взвалив на спину, потащила в лазарет, где уже находились две женщины и парень, добравшиеся сами, не считая четырёх других, прибывших из Мурикапебы. Просочившийся через мешковину оспенный гной Закариаса запачкал платье Терезы.

Ц

«Целым и невредимым отправился врач Ото провести уик‑энд в столице…» – посмеивался, говоря это, аптекарь Камило Тезоура, рассказывавший об отъезде врачишки. Теперь главным на пункте здравоохранения был Маси дас Неграс, а медицинскими сёстрами – местные проститутки.
Но болтливому аптекарю пришлось замолчать, когда перед ним предстал заболевший оспой Масимиано.
Несмотря на повторную прививку, сделанную в начале эпидемии, Маси в конце концов мог поплатиться жизнью за спасение жизни других. Теперь командование боем с чёрной заразой взяла на себя Тереза, она уложила Масимиано в кровать врача‑дезертира, а сама перебралась в Мурикапебу к проституткам.
Под руководством Терезы новоявленные медсёстры сделали прививки большинству жителей города и сельской местности. Они хорошо знали, где жили и работали оставшиеся в живых люди, и успешно убеждали упрямцев и невежд сделать прививки. На плантации полковника Симона Ламего, который запретил им вход на свою фазенду: «Следом за вакциной приходит оспа», – твердил фазендейро, Тереза с ним схватилась.
Она пренебрегла хозяйским запретом и проникла через решётчатую дверь, за ней последовали Марикота и Задница. В конце перепалки сам полковник позволил сделать себе прививку. Не в его привычках было бить женщину, а эта одержимая прививкой красивая девка не сдавалась, заявив, что уйдёт только после того, когда прививка будет сделана всем. Полковник было ней наслышан и знал о больных, которых она на своей спине таскала в лазарет. И, видя, с каким спокойствием она встречает его упрямство, решил, что будет лучше, если он справится сам со своей трусостью перед мужеством Терезы. А ты не девка, а дьявол!
И всё же делать прививки было значительно проще, чем бороться с наглостью подопечных, угрожавших избить настойчивых шлюх. Но, слава Богу, драк было две‑три, не больше. Гораздо труднее было ухаживать за больными в домах и лазарете; теперь обязанности врача выполнял аптекарь, а проститутки делали всё остальное: марганцовка, камфорный спирт, прокол пустул, смена банановых листьев, которыми обкладывали тело, – простыни здесь не годились, они прилипали к коже, срывали корки пустул, и образовывались язвы. Со всех фазенд и скотных дворов окрестностей приносили коровий навоз, раскладывали для просушки, затем разносили по домам, где были больные оспой, и сжигали его, очищая заражённый воздух. В этот час жизни запах коровьего навоза был благовонием и лекарством.

Ч

Что до Терезы Батисты, то она в цветастой шали с чёрными и красными розами – подарок доктора Эмилиано Гедеса в далёкое время чистой, весёлой и приятной жизни – вышагивает по переулкам Мурикапебы. Живёт она в одной лачуге с Волшебной Ручкой, по соседству со всеми остальными проститутками, в самой ужасной части пригорода, зоне проституток. Но сейчас ни одна из них не занята своей профессией, и совсем не по случаю какого‑то данного обета или неожиданно свалившегося достатка, а потому, что мужчины не рискуют к ним притронуться. Ведь они сама оспа, а поскольку зараза к заразе не пристаёт, то они спокойно входят в дома больных и лазарет, промывают язвы, подбирают умерших и хоронят.
Сколько ими вырыто могил! Помощь была редкой, разве что какой‑нибудь земледелец помогал им, ведь оспа настигает свои жертвы неожиданно и в неожиданном месте, и донести их до кладбища не всегда представлялось возможным. Для тех умерших, у кого не было родственников, копали могилы проститутки неглубоко и сами хоронили. А были случаи, когда похороны опережали стервятники урубу, оставляя только кости.
Две проститутки всё‑таки оспой заразились, но не чёрной, так как Тереза всем им сделала прививки, сразу же как взяла в помощницы. С сильной вспышкой оспы, правда, не смертельной, в лазарет пришлось положить Мягкую Булочку, лазарет люкс, как назвал дом врача‑дезертира аптекарь. Тереза приходила ухаживать за толстухой, от которой остались кожа да кости, утром, а за Маси – и утром и вечером. Вкусная Задница тоже однажды пришла с высокой температурой и сыпью по всему телу, но всё обошлось, она даже не слегла в постель, а продолжала ухаживать за людьми Мурикапебы, где урожай на покойников был богаче, чем в городе. Больную Задницу не покидали силы и энергия, так рыть могилы, как она, никто не мог.
Ни одна проститутка не погибла, все выжили, и только потому, чтобы было кому рассказывать об эпидемии оспы в Букиме, но Буким им пришлось покинуть и искать работу в других местах: здесь они потеряли клиентов, так как мужчины боялись угнездившейся в них оспы.
Тереза Батиста тоже уехала из Букима, уехала, как только кончилась эпидемия, но не потому, что ей не было предложений, а потому, что не было отбоя. Видя каждый день Терезу, покрытую цветастым платком, с полной сумкой медикаментов и всем, что может потребоваться для ухода за больными и захоронения покойников, стал сдавать свои добродетельные позиции президент муниципальной палаты, временно занявший пост умершего префекта. Доныне он имел незапятнанную репутацию добропорядочного главы семейства – жены и пятерых детей. Однако теперь – положение обязывало, а красота и бескорыстие Терезы покоряли – он решил обзавестись всем тем, что положено префекту: автомобиль, чековая книжка, содержанка.
Выдвинул свою кандидатуру на соискание благосклонности Терезы и полковник Симон Ламего, всегда имевший любовниц. Намекали на свои чувства и турок Скэф, большой бабник, державший лавку галантерейных товаров, и аптекарь, любитель посудачить о чужой жизни, теперь он вместо врача лечил больных.
Содержанка? Ни за что на свете, уж лучше быть обычной проституткой в Мурикапебе, где эпидемия оспы не кончается, а переходит в белую, так же живёт и может ослеплять и убивать, особенно детей, аластрим, как и все прочие болезни сертана.

Ш

Шестерых дипломированных санитаров и двоих врачей, прибывших в Буким, когда уже ни новых случаев заболевания, ни смертей не было, обошли заботами не только Тереза Батиста со своим отрядом магдалин, но и знахарка Ардуина и жрец макумбы Агнело. Ардуина не знала ни сна ни отдыха, уберегая своими молитвами здоровых и вылечивая больных, не всех, конечно, а только тех, у кого, как она говорила, не поселился страх в груди, а таких, как известно, было немного. Неустанно бил в барабаны и возносил свои кантиги негритянскому божеству Обашуайэ и жрец макумбы Агнело, не останавливало его и сокращавшееся число Дочерей Святого – кто попадал в лазарет, а кто просто бежал от заразы куда глаза глядят. И, как известно всем, божество не обмануло его надежд на спасение: оно воплотилось в Терезу Батисту и изгнало оспу из Букима.
Вот тогда‑то наконец в Букиме и появилась бригада из двух врачей и шестерых дипломированных санитаров, правда, в лазарете ещё мучились двое больных, но новых случаев оспы уже не было, ни оспы, ни смертей от неё. И это дало повод для официального сообщения департамента здравоохранения о ликвидации (опять же окончательной!) оспы на землях штата Сержипе, а также о проявленном мужестве, была особо отмечена и самоотверженность членов бригады. Воздали должное и молодому врачу Ото Эспиньейре, который с самого начала принял решительные меры, чтобы не дать эпидемии распространиться, благодаря такому подвижничеству и был достигнут успех в сражении со страшной болезнью.
– Хотел бы я видеть физиономию врачишки, если после уик‑энда у него достанет смелости вернуться в Буким, – говорил аптекарь Камило Тезоура, но слова его не достигали слуха отдыхающего в Баии бывшего главного врача пункта здравоохранения, как и всех прочих, от кого зависело его повышение по службе, и Ото повысили. Повысили заслуженно, как обещали.
Не обошли вниманием и медицинскую сестру Жура‑си, за её выдающиеся заслуги во время вспышки эпидемии оспы в Букиме, и она была повышена в должности, став медицинской сестрой первого класса, ведь отец её к этому времени уже примкнул к новому правительству штата. Вскоре она вышла замуж, но счастья в семейной жизни ей не было. И только Маси дас Неграс как был, так и остался санитаром, не получив никакого повышения, но рад, что жив, и может многое рассказать о борьбе с оспой.
Не обошлось и без торжеств, посвящённых избавлению человечества Букима от оспы.
На одном из них негритянское божество Омолу танцевало среди народа, не оставляя своим вниманием Терезу. Теперь всеми божествами этого народного праздника она была заговорена от оспы на всю оставшуюся жизнь.
Из кафедральной церкви Букима по городу проследовала процессия во главе с викарием и председателем муниципальной палаты, исполняющим обязанности префекта. Эти знатные особы несли носилки со статуями святого Роха и святого Лазаря. Шутихи взлетали в воздух, слышался перезвон колоколов.
Тереза же, чтобы уехать из Букима, продала турку Скэфу, давно предлагавшему ей любовь и ласку, кое‑какие свои безделушки, но не приняла его предложений. Никогда больше она не станет наложницей или просто компаньонкой в поисках покоя и удовольствий, никогда! Тереза, которую не взяла ни оспа, ни смерть, живёт с тоской в груди, которая не даст ей забыть капитана Жеребу, без него жизнь не жизнь и лучше утопиться. Ах, Жануарио Жереба, где ты? Без тебя, Жану, любимый, на что мне жизнь? Пусть буду я там, где ты, в море, и в волнах последую за твоим баркасом, пока ты в море. Да в каком же часу уходит поезд на Баию? Теперь Тереза тоже хочет бежать из Букима и мчится на станцию. Глядя ей вслед, святоши перешёптываются, указывая на неё пальцем:
– Вот она, битая посуда, два века живёт! Сколько же перемёрло достойных людей, а эта потаскуха жива, в лазарет влезла, такая влезет повсюду, её ничто не берёт! Хоть бы ей рожу пометила!

Щ‑Э‑Ю

Щадила смерть Закариаса, возможно, потому, что был он в ладах с жизнью. Выздоровел он, но до сих пор так и не знает, как это он в лазарете‑то очутился. О чёрной оспе ходило много разных историй, передают их на базарах, изустно бродяги‑сказители и певцы, повествующие о страданиях, боли и смерти.
Эта‑то вот наша – самая достоверная из всех, что записаны и продаются в ярмарочные дни во всех северовосточных штатах.
Юным и пожилым всё уже теперь известно из этих продающихся книжечек, так что прибавить больше нечего.

Я

Я же, заканчивая повествование, всё‑таки хочу повторить и прошу мне поверить: чёрной оспе, пришедшей в Буким, дали бой проститутки Мурикапебы, которыми командовала Тереза Батиста. Попалась чёрная на острые её зубы и на золотой, была перемолота и выплюнута. Теперь она опять на берегах реки Сан‑Франсиско, где отсиживается до поры до времени, тогда как люди возвращаются в свои покинутые дома. Оспа не ликвидирована, она только затаилась и выжидает, когда придёт время ей снова напасть на людей. Да, если настоящие меры не будут приняты, она вернётся и вместе со смертью будет косить людей. Где тогда можно будет найти другую такую Терезу, победительницу Чёрной Оспы?

0

12

Ночь, в которую Тереза Батиста спала со смертью

1

Ах, Тереза, стонет доктор Эмилиано Гедес, отрываясь от её губ, и его посеребрённая голова падает на её плечо. Ещё не придя в себя, Тереза чувствует на своих губах вкус крови, а на запястье сжавшую тисками руку доктора, из его полуоткрытого рта течёт кровавая пена, лежащее на ней тело становится непомерно тяжёлым. Да она лежит в объятиях смерти! Смерть у неё на груди и в ней, внутри, она занимается с ней любовью. Тереза Батиста в постели со смертью.

2

Разве не так? Да и зачем говорить безногому, что он без ног, а раздетому, что он голый? Критиковать проще простого, видеть в чужом глазу щепку мы все горазды, молодой человек. Только говорить, что Тереза не сдержала своего слова и бросила жениха, когда уже и столы были накрыты, и бутылки поставлены, – это бездумно молоть языком. А вот понять, почему она это сделала, – это дано не всякому, тут надо думать, а думать опять же не всякий может.
Дорогой человек, ведь ангу  без мяса не готовят, но оно не сверху лежит, конечно, чтобы его найти, надо помешать кашу, а помешаешь и найдёшь хороший кусок. Кто хочет знать, как всё это произошло в действительности и со всеми подробностями, должен потрудиться, поспрошать у каждого и всякого, что молодой человек и делает. Не важно, если какой‑нибудь невоспитанный отвернётся от вас и не обратит внимания на ваш вопрос. Вы всё равно мешайте ангу, ищите в хорошем и плохом, в чистом и грязном – везде. Ищущий да обрящет. Только не верьте всему, что говорят, не каждому верьте, многие ведь говорят то, чего не знают, очень многие, amou выдумывают. Никто не хочет признаться, что не знает, считая стыдным не знать всех тонкостей жизни Терезы. Так будьте осторожны, молодой человек, чтобы вас не обманули и вы не обманулись. Что касается меня, то о случившемся в порту Баия, аде я родился и вырос, ко всему прислушиваясь и всё стараюсь понять, как и поведение Терезы, её путаную историю, ордер на выселение, забастовку, противостояние полиции, тюрьму, свадьбу, море без конца и края, неудачи в сражении и любви, я расскажу. Я старый, но ещё делаю детей, у меня их около пятидесяти, в своей жизни я был и богатым, имел десятки шаланд, что ходили по заливу, и бедным, как сейчас, но даже сейчас, когда я прихожу на террейро Шанго, все встают и просят у меня, Мануэли Сантаны Обá Аре, благословения, и за Терезу я дам руку на отсечение.
Тереза никогда никого не предавала, и никогда не обманывала, и никому не лгала. Ей лгали и её обманывали. Она судьбу не прогневила, не жаловалась на невезение или на то, что стала жертвой эбо  или чего другого, и не теряла надежду. Никогда? За это поручиться не могу, молодой человек, нет, видите, как трудно дать точный ответ. Подумав как следует, скажу, что после забастовки и полученного ею известия о кораблекрушении «Бальбоа» в чужих морях она почувствовала себя уставшей и ко всему безразличной, готова была, как старые брошенные корабли и мои разбитые шаланды, жить в любом порту. Уставшая и потрёпанная жизнью, она, чтобы положить конец плохому, решила принять предложение и приказала готовить праздник. Эту историю свадьбы Терезы Батисты, молодой человек, я могу поведать, я должен был быть её свидетелем, так что всё знаю и, будучи другом и второй стороны, оправдываю Терезу.
Она пала духом и решила положиться на судьбу, в общем‑то уже не имея никакой надежды, она даже и сил бороться не имела. Но вот подул с залива ветерок счастья, принёс добрые вести, и Тереза возродилась к жизни, расцвела в улыбке, готовая плыть под парусом к новым берегам.
О свадьбе я могу рассказать, молодой человек, о свадьбе, забастовке закрытой корзины и шествии, и митинге хозяек пансиона на площади перед церковью, о безобразиях полиции и всем прочем, и всё, как было, и будучи бедным, как богатый, угощу вас мокекой в ресторане умершей Марии из Сан‑Педро, что на рынке. Но вот о чём не могу рассказать, о том не могу, не просите. О жизни Терезы с доктором я сам ничего точно не знаю, а всё по слухам. Но вы, молодой человек, отправляйтесь в Эстансию, где они жили. Путешествие туда – прогулка, народ хороший, место прекрасное, это там, где сливаются реки Пиауи и Пиауитинга, рождая реку Реал, что отделяет штат Баию от штата Сержипе.

3

В тот воскресный вечер долгую и неожиданно возникшую беседу с Терезой доктор Эмилиано Гедес закончил так:
– Чего бы только я не дал, чтобы быть свободным и на тебе жениться. Конечно, и не будучи мне законной женой, ты значишь для меня очень много. – Слова его убаюкивали Терезу, как тихая музыка, знакомый голос неожиданно зазвучал робко: – Моя жена…
Такая робость подростка, волнение просителя, беспомощного существа были так несвойственны сильной личности доктора, привыкшего повелевать, уверенного в себе, прямого и твёрдого, дерзкого и надменного, когда того требовали обстоятельства, но всегда любезного и приветливого в обращении с дамами. Феодальный землевладелец, хозяин плантаций сахарного тростника и сахарного завода, капиталист, банкир, президент административных советов предприятий, бакалавр права, он старший из Гедесов, тот, кому принадлежат сахарный завод в Кажазейрасе, Межштатный банк в Баии и Сержипе, акционерное общество «Эксимпортэкс», был подлинным хозяином всего, предприимчивым, смелым, властным, щедрым. И слова, и тон, которым они были сказаны, растрогали Терезу.
Здесь, в Эстансии, среди высоких раскидистых питангейр, полная луна высвечивала плоды манго, авокадо и кажу, дуновение ветерка с реки Пиауитинги волнами приносило аромат пышно цветущих гардений. После только что сказанного, сказанного с горечью, злостью и страстью, того, что он не доверил бы ни родственнику, ни другу, ни компаньону, ну а уж Тереза и не предполагала услышать (хотя о многом догадывалась), доктор крепко обнял её и, целуя в губы, сказал:
– Тереза, моя жизнь, ты у меня одна на всём белом свете…
И тут же встал, высокий, как питангейра: дерево с густой листвой, дающее гостеприимную тень. Последние шесть лет посеребрили его пышные усы и густую шевелюру, но лицо оставили без морщин, а проницательные живые глаза и стройная фигура никак не говорили про уже исполнившиеся шестьдесят четыре года. С застенчивой улыбкой, столь отличной от той, когда он громко смеётся, доктор Эмилиано пристально всматривается в освещённое лунным светом лицо Терезы, как бы прося прощения за случайно прозвучавшие нотки горечи, печали и даже гнева в его любовном признании, а ведь это было признание в чистой, искренней и горячей любви.
Тереза продолжала лежать в гамаке, она была так тронута услышанными словами, что сердце её наполнилось нежностью, а глаза влагой. Ей так много хочется ему сказать о своей любви, но слов не хватает, хотя за эти шесть лет, прожитые с ним бок о бок, она говорить научилась. Тереза берёт протянутую ей руку и, поднявшись с гамака, бросается в объятия доктора Эмилиано, подставляя ему губы для поцелуя, так как же ей его называть: муж, любовник, отец, друг, мой сын?… «Положи ко мне на грудь голову, любовь моя…» Столько чувств обуревает её: уважение, благодарность, нежность, любовь, но только не сострадание! Нет, сострадания он не ждёт и не примет; он, эта твёрдая скала? Любовь, да, любовь и преданность, но как обо всём этом сказать: «Положи ко мне на грудь голову и отдохни, любовь моя».
Кроме пьянящего аромата гардений, Тереза чувствует тонкий аромат мужского одеколона, который исходит от груди доктора и который за эти годы она так полюбила, за эти годы жизни с ним она открыла и полюбила многое. Оторвавшись от его губ, Тереза говорит: «Эмилиано, любовь моя, Эмилиано!» – и для него это много, ведь за все эти годы она всегда обращалась к нему не иначе как «сеньор» и никогда не говорила «ты», разве что в минуты близости произносила слова Любви. Теперь, как видно, последние препятствия рухнули.
– Никогда больше не называй меня сеньором. Где бы ты ни была.
– Хорошо, Эмилиано.
Шесть лет прошло с тех пор, как он взял её из пансиона Габи.
В свои шестьдесят четыре года доктор Эмилиано Гедес легко, как молодой, берёт Терезу на руки и несёт при лунном свете в благоухании гардений в комнату.
Однажды вот так же её несли под дождём на ферме капитана, то была её первая брачная ночь, но обручилась‑то она с обманом, ложью и предательством. Сегодняшней же ночи, так похожей на брачную, предшествовали долгие годы совместной жизни, духовной и телесной близости. «Чего бы я только не дал, чтобы быть свободным и на тебе жениться». Нет, не любовница, не содержанка, а супруга, настоящая супруга.
За шесть лет жизни, с той самой ночи, когда Эмилиано, посадив Терезу на круп лошади, увёз её из пансиона Габи, не было у них ни одной, когда бы они оба не чувствовали полного и подлинного удовлетворения друг другом. Но в эту ночь, напоённую ароматом гардений, в ночь признаний и особой близости после того, как доктор открыл ей своё сердце, Тереза стала его опорой, целительным бальзамом, радостью, утешением в печали и одиночестве, её квартира любовницы преобразилась в домашний очаг, а она, его хозяйка, стала единственной и необходимой супругой доктора, примирив его с жизнью, но эта же особая нежность сделала их близость последней.
Какое‑то время они резвились, как новобрачные, и ласкали друг друга. Потом, когда доктор встал над ней, любуясь её наготой, Тереза вспомнила, как увидела его впервые на ферме капитана. Он приехал верхом на горячем породистом коне, в правой его руке был кнут с серебряной рукояткой, левой он приглаживал усы, обжигая её взглядом, – похоже, уже тогда она полюбила его; будучи рабой, умирающей от страха, она всё же взглянула на него. Впервые взглянула на мужчину.
Любуясь наготой Терезы, доктор Эмилиано Гедес покрывал её поцелуями, она же притянула его к себе, и, отдавшись друг другу, они понеслись, покрывая расстояния, по берегам рек и озёр, по горам, дорогам, тропинкам, под луной и солнцем, в жару и в холод, до тех пор, пока в долгом поцелуе не слились их губы. «Ах, моя любовь, Эмилиано», – сказала Тереза, испытывая высшее наслаждение. «Ах, Тереза!» – восклицает доктор и замертво падает ей на плечо.

4

Почувствовав тяжесть смерти у себя на груди и услышав то ли любовный стон, то ли предсмертный хрип, Тереза тут же спрыгнула с постели. И вот перед ней неподвижный, бездыханный Эмилиано, а она вся – в только что испытанных чувствах и никак не придёт в себя. У неё нет сил кричать, звать на помощь, её губы, грудь, шея – всё запачкано кровью, и время неподходящее – ночь; даже в смерти доктор Эмилиано Гедес остался верен себе – ушёл с миром, когда все мирно спят.
За какие‑тο секунды Тереза вдруг поняла, что проклята жизнью, и обезумела: смерть оказалась её любовником, разделила с ней ложе и наслаждение. С выпученными от ужаса глазами, онемевшая и потерянная, недвижно стоит она у постели и ничего, кроме смерти, не видит, смерти, сковавшей изношенное сердце Эмилиано в момент наслаждения. И она, эта смерть, была у неё на груди, была в её руках, в ней, отдавалась ей и брала её.
Праздник жизни кончился. Объявившаяся смерть пришла ночью, подкралась, пробралась в постель, вошла в Терезу и её судьбу.

5

Тереза заставила себя одеться и пошла будить слуг Лулу и Нину, супружескую пару. Вид Терезы был столь безумный, что служанка испугалась:
– Что случилось, сеньора Тереза?
– Бегите за доктором Амарилио, – еле выговорила Тереза, – скажите, чтобы шёл скорее, доктору Эмилиано очень плохо.
Лулу выскочил на улицу. Нина пошла в спальню хозяина в чём была, поспешно крестясь. В спальне, увидевсмятые перепачканные простыни, она прижимает ко рту руку, чтобы не произнести: «А похоже, старик‑то умер в ту самую минуту!»
Возвращается Тереза, она ещё не пришла в себя и еле передвигает ноги. Ей ещё в голову не приходит, чем грозит случившееся. Стоя на коленях у кровати, Нина молится и украдкой взглядывает на хозяйку, для неё та хозяйка, а она только служанка. «Почему же она не падает на колени и не молит Бога о прощении?» Нина пытается заплакать, но безуспешно, она была свидетельницей всех увлечений старого богача, и для неё его смерть в подобных обстоятельствах не является неожиданностью. Он так и должен был кончить, получив кровоизлияние. Нина не раз говорила Лулу и прачке: «Помяните моё слово, окочурится он на ком‑нибудь».
В последнее время доктор покидал Эстансию дней на десять, не больше, и то если того требовали неотложные дела, но уж если такое случалось, то потом оставался здесь надолго, проводя дни и ночи около Терезы. Старый безумец растрачивал свои последние силы в объятиях молодой и пылкой женщины, не замечая других, предлагавших себя, начиная с Нины. Околдованный чарами Терезы, он не считался со своим возрастом, не уважал знатных семей города и Принимал в доме любовницы префекта, комиссара полиции, судью и даже падре Винисиуса, более Того, он выходил с ней на улицу йод руку, они часами стояли на мосту через реку Пиауи, купались в Кашоэйре‑до‑Оуро, она, бесстыдница, – в чуть прикрывающем тело купальнике, он – в плавках. Чужеземная мода, портящая нравы Эстансии. Обнажённый старик, правда, ещё выглядел крепким и красивым, однако разница у них была в сорок лет. Того, что случилось, ожидать следовало: Бог справедлив и наказует грешника, только никому не ведомо, когда придёт час расплаты за грехи.
Старый живчик. Но каким бы сильным и здоровым он ни был, ему вот‑вот должно было стукнуть шестьдесят пять. Нина позавчера слышала, как он говорил за обедом доктору Амарилио: «Шестьдесят пять, доктор, и хорошо прожитых, в труде и в радостях жизни». О неприятностях и огорчениях он помалкивал, словно их не было. Пожилой человек, искавший удовольствия в постели, на софе гостиной, в гамаке, в любом месте и в любой час, точно восемнадцатилетний юноша. Вот уж правда: седина в бороду, а бес в ребро!
В лунные ночи, случавшиеся часто в Эстансии, когда Лулу и Нина отправлялись спать в дом, эти двое – полоумный старик и бесстыдница – брали циновку, устраивались под деревом и занимались любовью. Нина в щёлочку двери видела всё в подробностях, как и слышала в тишине ночи стоны, вздохи и отдельные слова любви. Старик должен был кончить кровоизлиянием, у него было повышенное давление. Как правило, спокойный, он, случалось, приходил в ярость, и тогда кровь бросалась ему в голову, лицо краснело, глаза метали искры, голос хрипел. Нина видела его таким однажды, это случилось, когда один торговец разговаривал с ним без должного уважения, и старик отхлестал его по щекам. Но достаточно было появления Терезы и сказанных ею слов, чтобы Эмилиано сдержал себя. Тереза приказала Нине принести стакан воды, и когда та принесла, то увидела их целующимися, потом старик положил голову на плечо Терезы.
Почему Тереза продолжает стоять, не молится о душе покойного? Человек он достойный, несомненно, но женатый, отец, дед, погрязший в смертном грехе. Чтобы спасти его душу, нужны молитвы и молитвы, мессы, обеты, покаяния, надо раздавать милостыню и оказывать благотворительность, а кто должен больше всего просить за него Бога, как не эта еретичка? Молиться и каяться в греховной связи с чужим мужем, в своей испорченности: требовать невозможного от старика, уже растратившего свои силы! Она одна виновата в его смерти, на ней лежит вина, ни на ком больше.
Старый жизнелюб, не желавший уронить своё мужское достоинство в глазах женщины, которой двадцать, ненасытной, нуждающейся в сильном молодом мужчине, а то и не в одном. И почему эта девка не нашла себе кого‑нибудь среди городских парней? Найди она кого‑нибудь – сберегла бы старого осла. А теперь вот, кто знает, может, надеясь получить в наследство кучу денег, она сознательно и довела его до инсульта?
Почему она не становится на колени, чтобы молиться о душе грешника? Он того заслуживает – и молитв, и месс, и пения псалмов. Нина привыкла прислушиваться к тому, что говорят хозяева. Когда она принесла им кофе в сад, она слышала, как, разговаривая с Терезой, доктор упоминал о завещании. Почему же безбожница не жалуется, не посыплет пеплом голову, не разражается рыданиями и воплями, ну хотя бы для вида? А продолжает стоять здесь, немая и глухая ко всему. Должна же она по крайней мере удовлетворить окружающих своим горем, особенно теперь, когда она ждёт оглашения завещания и раздела имущества, которое она вскоре же промотает с каким‑нибудь парнем в Аракажу или Баии! Наверняка изрядная сумма, деньги, украденные у законной жены и сыновей, которым по праву принадлежит всё. Богатая, свободная и хитрая – грех‑то какой!
Опытная, видать, бессердечная девка, довела старика до смерти, но не собирается благодарить усопшего, сходившего по ней с ума и сорившего деньгами, не желает сотворить ни одной молитвы и слезы не прольёт, в её сухих глазах – странный огонь, они что горящие угли. Нина клянёт старика и проклятую девку в покаянной молитве.

6

Когда Нина уходит привести себя в порядок и согреть воды, Тереза, оставшись в комнате, садится в ожидании врача на край кровати и, держа холодную руку Эмилиано в своей руке, нежно высказывает ему то, что не сумела сказать вчера вечером в саду, под сенью деревьев, где они при свете луны вели разговор, сидя в слегка раскачивающемся гамаке; для Терезы эта беседа была неожиданной и удивительной, для доктора Эмилиано Гедеса – последней.
Будучи всегда таким сдержанным по отношению к своей семье, Эмилиано внезапно разоткровенничался и поведал ей о своих огорчениях и неприятностях, отсутствии понимания и ласки, странном одиночестве, домашнем очаге без любви. Голос его был печальным, оскорблённым, гневным. У него, в сущности, не было другой семьи, кроме… Тереза – единственная его радость. Он говорил ей, что чувствует себя старым и дряхлым. Но мог ли он думать, что стоит на пороге смерти? Если бы он знал это, он принял бы все необходимые меры. Сама Тереза никогда ни о чём не просила, она довольствовалась обществом и нежностью доктора.
Ах, Эмилиано, как же жить теперь, не ожидая твоего приезда в Эстансию, всегда столь неожиданного, не бежать навстречу тебе по саду, заслышав твои уверенные шаги хозяина, не слышать твоего голоса, не прижиматься к твоей груди и не получать поцелуя, чувствуя, как усы твои щекочут губы, а кончик языка обжигает? Как жить без тебя, Эмилиано? Меня не пугают ни нищета, ни бедность, ни тяжёлый труд, ни труд проститутки, без дома, без семьи, меня пугает твоё отсутствие, невозможность услышать твой голос, смех, блуждающий по комнатам, саду, не чувствовать твоих рук, тяжёлых и ласковых, быстрых и медленных, теперь уже холодных, как и губы, не иметь твоего доверия и возможности жить рядом. Вдовой станет другая, я же стану не только: вдовой, но и осиротею.
Только сегодня я поняла, что люблю тебя с первого взгляда. Люблю с того самого дня, когда увидела на ферме капитана тебя, знаменитого доктора Эмилиано Гедеса, владельца сахарного завода в Кажазейрасе. Я посмотрела на тебя и нашла красивым. Теперь мне остаются только воспоминания, и ничего больше. Ничего, Эмилиано. Верхом на вороном коне, с отделанной серебром и сверкающей на солнце сбруей, высокие сапоги, вид гордый, тон хозяйский – таким увидела Тереза Эмилиано Гедеса, подъезжавшего к дому и ферме капитана, и, хотя в ту пору была простой, невежественной девчонкой, рабой, она заметила его и выделила среди прочих. В гостиной она подала ему только что приготовленный кофе, а доктор Эмилиано Гедес, держа кнут в руке и поглаживая усы, смотрел на неё не спуская глаз. Рядом с ним капитан Жусто выглядел жалким ничтожеством, презренным подхалимом, рабом. Почувствовав на себе взгляд заводчика, Тереза посмотрела на него внимательно, и в глазах её вспыхнул ответный тёплый огонёк. Доктор Эмилиано не оставил его незамеченным. Спускаясь с узлом белья к ручью, Тереза ещё раз увидела его скачущим и, обратив внимание на сверкающую на солнце серебряную сбрую, остро ощутила убожество окружающей её жизни на ферме.
Значительно позже, познакомившись с Даном и влюбившись в него, Тереза, потерявшая голову от красавчика студента, вспоминала доктора Гедеса и невольно сравнивала его с Даном. А когда доктор Эмилиано Гедес путешествовал по Европе, произошла та трагическая история с капитаном Жусто, Терезой и Даном, но узнал доктор о ней только спустя несколько месяцев после возвращения в Баию. Его родственница Беатрис, мать Дана, поспешила к Эмилиано Гедесу, моля его в полном отчаянии:
– Даниэл впутался в ужасную историю, кузен! Нет, его впутали, он стал жертвой настоящей змеи!
Она молила о помощи, надеясь оградить сына от процесса, в который вовлёк его как сообщника преступления заместитель судьи. Речь идёт о том чиновнике, который претендовал на место судьи в Кажазейрасе, отданное по нашей просьбе (помните, кузен?) Эустакио. Теперь он сводит счёты с парнем и требует от прокурора осуждения Даниэла вместе с этой девкой. Одновременно Беатрис преследовала цель добиться перевода мужа в другой район, ведь теперь в Кажазейрасе ему спокойно работать не представляется возможным, да и оставаться в столице штата он тоже долго не может: это превратит жизнь семьи в ад. Дона Беатрис просит у дорогого кузена чистый носовой платок, чтобы вытереть слёзы. С такими‑то неприятностями никакие пластические операции от морщин не спасут.
Выяснив из путаного рассказа Беатрис, что речь идёт о Терезе, доктор Эмилиано, прежде чем заняться делами родственников, позаботился о безопасности девушки, связавшись с Лулу Сантосом, находившимся в Аракажу. Верный человек, не раз доказавший свою преданность, народный защитник хорошо знал законы и способы их обойти.
– Освободи девушку из тюрьмы, помести в надёжное место и постарайся закрыть это дело, сдав его в архив.
Освободить Терезу из тюрьмы оказалось нетрудно: она была несовершеннолетней и взятие её под стражу было чудовищным нарушением закона, не говоря уже об избиениях. Судья согласился освободить её, но обвинение в избиениях отверг: он такого распоряжения не давал, это дело рук полицейского инспектора – друга капитана Жустиниано Дуарте да Роза. Сдавать дело в архив он тоже не собирается, он доведёт его до конца. Лулу Сантос настаивать не стал, поскольку Кажазейрас‑до‑Норте находился в штате Баия, а народный защитник – в штате Сержипе. Поместив Терезу в монастырь, Лулу сообщил Эмилиано Гедесу об отказе судьи сдать дело в архив и стал ждать новых распоряжений.
Тереза, ничего не зная об участии доктора Эмилиано Гедеса в её судьбе, договорилась с Габи – та посетила в тюрьме и посочувствовала ей – о своей дальнейшей жизни в её пансионе, а оказавшись в монастыре, сбежала оттуда и явилась к Габи.
Доктор Амарилио поспешил в комнату. Тереза зажгла стоявшую рядом с креслом, в котором любил сидеть Эмилиано, большую лампу. Под её абажуром Эмилиано не раз читал свернувшейся у его ног Терезе разные книги. Врач дотронулся до тела усопшего – бедная Тереза! Тереза была отсутствующей, перед её мысленным взором чередой проходили годы, минута за минутой.

7

Врач Амарилио Фонтес, смешливый старик и обжора, который всем прописывал диету, а сам пожирал всё подряд и в огромных количествах, за шесть лет стал близким другом Эмилиано Гедеса и непременным сотрапезником за его богатым и хорошо сервированным Терезой столом; он приходил полакомиться каждый приезд Эмилиано Гедеса в Эстансию, участвуя в завтраках и обедах, с которыми могли соперничать разве что в доме Нассименто Фильо, однако французские вина и ликёры у доктора были вне конкуренции. А Эмилиано Гедес бывал теперь в Эстансии часто и даже как‑то сказал доктору: «Как‑нибудь, мой дорогой Амарилио, я приеду и останусь здесь навсегда – нет другого края, где можно было бы лучше провести старость».
У двери Амарилио Фонтес для проформы хлопнул в ладоши, но вошёл, не ожидая приглашения: его очень встревожил ночной вызов. Когда крепкие, не болеющие, как правило, люди заболевают, то это дело не шуточное. Услышав хлопки, Тереза поднялась и пошла навстречу доктору. Увидев Терезу, доктор встревожился ещё больше.
– Что‑то серьёзное, кума? – Так по‑дружески он называл её. За её здоровьем следил тоже он. Со стороны кухни слышались приглушённые голоса Лулу и Нины. Тереза пожала протянутую доктором руку:
– Сеньор Эмилиано скончался.
– Что?

0

13

8

Приехав в Кажазейрас‑до‑Норте и узнав, что Тереза находится в пансионе Габи, доктор Эмилиано Гедес пришёл в крайнее раздражение и решил ничего не менять в избранной ею самой судьбе – сострадания она у него не вызывала. Надо же, он, доктор Эмилиано Гедес, обратился к способному и ловкому адвокату, вынудив его поехать за ней в другой город и вызволить её из тюрьмы, чтобы спрятать в надёжном месте, а эта идиотка, вместо того чтобы дожидаться его, поспешила сбежать в дом терпимости. Ну так пусть там и останется!
В основном‑то доктор был раздражён не столько поступком Терезы, сколько тем, что обманулся, посчитав её достойной его внимания и покровительства. Ведь, когда он увидел её на ферме Жустиниано, ему показалось, что блеск чёрных глаз девчонки был не только выразительным, но и особенным. Позже рассказ о событиях в доме Жустиниано, путано и пристрастно звучавший в устах Беатрис и Эуста‑кио, подтверждал его первоначальное впечатление. Но, как видно, он ошибся и права была кузина Беатрис, трогательная в своём материнском горе: девчонка оказалась обыкновенной потаскухой. И блеск её глаз был случайным солнечным зайчиком. Ничего не поделаешь!
Имея способность видеть людей насквозь при первом знакомстве, доктор руководствовался ею при подборе людей, которыми он занимался, будучи землевладельцем, предпринимателем и банкиром, и ощущал от того удовлетворение, но если случалось ошибиться, то старался скрыть своё разочарование, что получалось у него с трудом, и в данном случае выместить свою досаду на ком‑то ему было просто необходимо. Доктор Эмилиано направился в префектуру, где на втором этаже располагался суд. Но там нашёл только секретаря, который, увидев пришедшего, разве что не попросил благословения.
– Какая честь, доктор! Судья ещё не пришёл, но я сейчас же сбегаю за ним, почтеннейший живёт в пансионе Агриппины, здесь близенько. Как его зовут? Доктор Πио Алвес, он был судейским чиновником в течение многих лет, в конце концов был назначен судьёй в Барракан.
Поджидая судью, доктор разглядывал из окна невзрачную панораму городка, и раздражение его нарастало: он не любил, когда его не слушались и когда он обманывался в людях. Разочарования одно за другим накапливаются в жизни.
Важно, с озабоченным видом и подёргивающейся губой в помещение вошёл судья доктор Пио Алвес, как всегда, готовый к обидам. Постоянная жертва несправедливости, всегда теснимый на задний план, вечно вынужденный уступать место какому‑нибудь протеже, он считал себя жертвой заговора духовенства, правительства и народа, объединившихся для того, чтобы наносить ему на каждом шагу удар за ударом. Он судил с упрямым, недовольным видом, выносил тяжкие приговоры, был безразличен ко всему на свете, кроме буквы закона. Когда взывали к его пониманию, состраданию, милосердию и прочим человеческим чувствам, он высокопарно отвечал, что его сердце – хранилище законов и оно подвластно известной аксиоме dura lex, sed lex!
Вечная озлобленность и зависть сделали его честным, однако на его посту подобный капитал не приносит хороших процентов. К доктору Эмилиано он относился со страхом и ненавистью, считая его одним из виновников своего медленного продвижения по служебной лестнице: будучи кандидатом на пост судьи в Кажазейрасе‑до‑Норте (там его супруга получила в наследство недвижимость), из‑за одного столичного адвоката, мужа родственника Гедесов, единственным достойным званием которого было звание мужа‑рогоносца, не был туда назначен, тогда как назначение уже готовилось. Но тут вмешался док‑тор Эмилиано Гедес и выхлопотал эту самую должность для рогоносца доктора Эустакио. Некоторое время спустя доктор Пио добился‑таки себе повышения: он стал судьёй в Барракане, однако целью его по‑прежнему оставался Кажазейрас‑до‑Норте, живя там, он мог заниматься фазендой и сделать её основным источником дохода. Получив указание нести спорный процесс, в котором был замешан сын доктора Эустакио, Пио решил, что пробил его звёздный час: по всему похоже, Даниэл мог стать главным виновником, а не сообщником убийства капитана Жусто, однако, к несчастью, – dura lex, sed lex! – нож подняла девчонка.
За судьёй семенил умирающий от любопытства секретарь, однако доктор Эмилиано, пожелав остаться наедине с судьёй, жестом отослал его.
– Вы хотели говорить со мной, доктор? Я к вашим услугам. – Судья силится сохранить спокойствие, но губа его всё время подёргивается.
– Садитесь, поговорим, – приказал доктор Эмилиано, будто верховным судьёй, высшей властью здесь, в суде, был он.
Судья колеблется: куда ему сесть? В судейское ли кресло, чтобы выказать своё превосходство и внушить почтение доктору?
На это у него не хватает мужества, и он садится у стола. Доктор Эмилиано продолжает стоять, устремив взгляд в окно. Безразличным тоном он заговаривает:
– Доктор Лулу Сантос передал вам моё поручение, или оно не дошло до вас?
– Адвокат был у меня, высказал свои доводы, я согласился с ним и распорядился выпустить на свободу несовершеннолетнюю, арестованную полицейским инспектором. Ваш доверенный взял её на поруки.
– Выходит, он не передал вам моего поручения? Я ведь велел сказать, чтобы вы сдали дело в архив. Вы его уже сдали?
Нервный тик у судьи усиливается: гнев доктора хотя и проявлялся редко, но удовольствия не доставлял.
– Сдать в архив? Невозможно! Речь идёт о преступлении, совершённом в отношении влиятельного лица, вызвавшем смерть последнего.
– Влиятельного? Ничтожного! И почему невозможно? В деле фигурирует молодой студент, мой родственник, сын судьи Гомеса Нето. Говорят, вы требуете его осуждения.
– Как сообщника… – Судья понижает голос. – Хотя, по‑моему, он больше чем сообщник, он прямой соучастник.
– Хотя я бакалавр права, но пришёл сюда не как адвокат, мне некогда. Послушайте, вы должны знать, кто хозяин края, и доказательство тому вы однажды уже получили. Я слышал, что у вас ещё не прошло желание быть судьёй в Кажазейрасе. Теперь такая возможность вам представляется: берите бумагу и пишите постановление о сдаче дела в архив, достаточно двух строк. Но если вы с этим не согласны, то я советую вам вернуться в Барракан, а я постараюсь добиться, чтобы дело передали другому судье, который будет мне по вкусу. Ваша судьба в ваших руках, решайте.
– Это преступление серьёзное…
– Не заставляйте меня терять время попусту, я прекрасно знаю, что преступление серьёзное, и именно потому предлагаю вам пост судьи в Кажазейрасе. Решайте, не заставляйте меня повторять, тратить время попусту. – Он нервно бьёт себя кнутом по ноге.
Доктор Пио Алвес медленно поднимается и идёт за бланком решений. Сопротивляться бесполезно, если он настоит на своём, то останется прозябать в Барракане и кто‑то другой, заручившись признательностью доктора, сдаст дело в архив. Конечно, дело изобилует нарушениями закона, начиная с заключения в тюрьму и избиений несовершеннолетней, допроса без присутствия компетентного судейского чиновника, без адвоката, защищавшего ce интересы, и, сверх того, ввиду отсутствия доказательств и заслуживающих доверия свидетелей; в деле действительно многого нет, причин сдать его в архив более чем достаточно. И порядочный судья не позволит себе поддаться низкому чувству мести, недостойному служителя Фемиды. Кроме того, какое имеет значение, что в архиве сертана появится ещё одно дело? Никакого, конечно… Доктор Пио изучил всеобщую историю, читая Зевако и Дюма: Париж стоит свеч. А Кажазейрас разве не стоит заключения сдать дело в архив?
Когда он наконец закончил писать – почерк мелкий, латинские буквы, – то поднял глаза на стоящего у окна доктора и улыбнулся:
– Это из уважения к вам и вашей семье.
– Спасибо, и примите мои поздравления, сеньор судья Кажазейраса‑до‑Норте.
Эмилиано подошёл к столу, взял дело и перелистал. Прочёл куски из допросов и показаний Терезы и Даниэла – какая мерзость! Бросил дело на стол, повернулся и направился к выходу.
– Рассчитывайте на назначение, сеньор судья, но не забывайте, что и впредь меня интересует всё, что происходит в этом краю.
Всё ещё в раздражении, он вернулся на завод.
Несколько дней спустя Эмилиано направился в Аракажу, намереваясь наведаться в филиал банка, и там встретил Лулу Сантоса, из разговора с которым он понял, что Тереза и знать не знала о его вмешательстве в её дело и его интересе к ней. Это значило одно: Эмилиано не обманулся, блеск её глаз говорил не только уме и красоте, но и об отваге.
Из Аракажу доктор выехал немедленно, он даже не стал ждать поезда, а поехал на машине. Всю дорогу он торопил шофёра: некоторые участки шоссе были такие же плохие, как дороги, по которым едут на волах и ослах. Приехав к вечеру на завод, он проследовал верхом в Кажазейрас, где принял ванну и переоделся. И тут же отправился в пансион Габи, впервые в жизни. Завидев его, официант Арруда бросил клиентов, помчался за Габи. Хозяйка пансиона тоже не заставила себя ждать, одышка говорила о её поспешном появлении.
– Невероятный почёт для нас! Какая радость!
– Добрый вечер. У вас девушка по имени Тереза…
Габи не дала ему закончить; Тереза – чудо, бесценное приобретение, видно, слава о ней дошла и до доктора и привела его сюда.
– Красавица девочка, к вашим услугам. Жемчужина…
– Она поедет со мной… – Он вытащил из бумажника несколько банкнот и протянул взволнованной своднице. – Сходите за ней…
– Вы увезёте её, доктор, на ночь или на несколько дней?
– Навсегда. Она не вернётся. Давайте побыстрее.
Сидящие за столиком клиенты молча наблюдали за происходящим; Арруда вернулся в бар, но, совершенно обалдевший, не мог подавать напитки. Габи молчала, проглотив возражения, она спрятала деньги – несколько банкнот по пятьсот крузейро. Да и что бы она выиграла, если бы стала возражать? Придётся ждать, когда Тереза надоест доктору и он прогонит её. Бесспорно, задержится она у него недолго, месяц‑два, не больше.
– Присядьте, доктор, выпейте чего‑нибудь, пока я чемодан подготовлю, а она уложит вещи…
– Не нужно чемодана, я её беру в том, что на ней есть. Ничего больше. Ничего не надо.
Он посадил Терезу на круп своего коня и тут же увёз.

9

Закончив осмотр, доктор Амарилио покрыл тело простынёй:
– Скоропостижно, да?
– Он только простонал и тут же умер, я даже не поняла… – Тереза задрожала, закрыв лицо руками.
Врач колебался, но ему необходимо было задать вопрос:
– Как же это произошло? Он слишком много поел за обедом, тяжёлая пища, и сразу после… Не так ли?
– Он съел только кусочек рыбы, немного риса и кружочек ананаса… В пять он пополдничал. Потом мы с ним прошлись до моста, а когда вернулись, он сел в гамак, и мы около двух часов разговаривали в саду. После десяти мы легли.
– Может, у него были какие‑то неприятности в последнее время? Не знаете?
Тереза молчала: даже врачу она не хотела доверить то, о чём они беседовали, жалобы и горечь Эмилиано. Он умер сразу, какой смысл спрашивать: от болезни или расстройств? Уж не надеется ли врач воскресить его? Врач продолжал:
– Говорят, что Жаиро, его сын, повинен в банковской растрате, серьёзное хищение, и доктор Гедес, узнав…
Он замолчал, так как Тереза, сделав вид, что не понимает, всматривалась в лицо покойника. Врач настаивал:
– Я только хочу знать причину, почему сдало сердце. У него было хорошее здоровье, но неприятности, которые есть у каждого, нас убивают. Позавчера он сказал мне, что здесь, в Эстансии, он восстанавливает силы, оправляется от волнений. Вы не нашли его каким‑то не таким?
– Для меня доктор Эмилиано всегда был одинаковым, с первого дня. – Она умолкла, но не выдержала и добавила: – Нет, неправда. С каждым днём он был лучше. Во всём. Я только могу сказать, что для меня равного ему нет. Не спрашивайте меня больше.
На мгновение воцарилась тишина. Амарилио вздохнул. Тереза права, не к чему копаться в жизни Гедеса. Ясно одно, что ни покой в Эстансии, ни общество подруги не смогли поддержать его сердце.
– Дочь моя, я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Если бы всё зависело от меня, я бы оставил его здесь до погребения, и мы – вы, я, сеньор Жоан, те, кто его действительно любил, – проводили бы его на кладбище. Только это от меня не зависит.
– Я знаю, со мной он проводил мало времени. Нет, я не жалуюсь… рядом с ним я была счастливой каждую минуту.
– Я попытаюсь связаться с родственниками. Дочь и зять находятся в Аракажу. Если телефон не работает, придётся направить нарочного с запиской. – Прежде чем уйти, он спросил: нужно ли прислать человека, чтобы обмыть и одеть тело, или об этом позаботятся Лулу и Нина?
– Я сама позабочусь о нём, пока он мой.
– Я скоро вернусь, принесу свидетельство о смерти, приведу священника.
Зачем священник, ведь Эмилиано в Бога не верил. Впрочем, церковных праздников он не пропускал и возил священника на завод, чтобы тот отслужил мессу на празднике Святой Анны. Падре Винисиус, изучавший теологию в Риме, умел пить вино и был приятным сотрапезником.

10

Доктор любил, когда элегантно одетая Тереза – её туалеты привозились из Баии – хозяйничала за обеденным столом, вокруг которого собирались его друзья и однокашники по факультету права Нассименто Фильо, падре Винисиус, а также Лулу Сантос, специально приехавший из Аракажу.
Они беседовали обо всём сразу: спорили о политике, о кулинарии, литературе и религии, искусстве, мировых и бразильских событиях, о последних идеях и моде, моде, которая с каждым днём становится всё более и более вызывающей, о падении нравов и прогрессе науки. На темы искусства, литературы и кулинарии спорили, как правило, только доктор и Жоан Нассименто, последний с отвращением относился к современному искусству – мазне без смысла и красоты; священник не выносил современных писателей, мастеров порнографии и безбожия, а Лулу Сантос утверждал, что нет блюда вкуснее, чем вяленое мясо с маниоковой кашей, – утверждение далеко не бесспорное. Жоан Нассименто Фильо, читающий запоем несостоявшийся литератор, бросивший на полпути курс права, добрый больной человек, приехал в Эстансию, надеясь здесь поправить здоровье лёгких, и остался навсегда, живя на ренту, обеспечивавшую его существование, а для души преподавал в местной гимназии португальский и французский языки. Он всегда был в курсе книжных новинок и последних работ художников, а ещё мечтал полакомиться уткой по‑пекински. Доктор привозил ему журналы и книги, и они долгие часы проводили за приятной беседой в саду. Живущие же в городе знакомые не переставали удивляться, чего это ради такой занятый и серьёзный человек, как доктор, убивает время в Эстансии, болтая о разной ерунде с Нассименто Фильо, нежничая с любовницей‑деревенщиной?
Когда же разговор заходил о политике и адвокат с врачом чуть не доходили до рукопашной, споря о позиции тех или иных политиков и махинациях на выборах, доктор ограничивался тем, что вежливо слушал. Политику он считал занятием бесчестным, годным для людей низшего сорта с мелочными страстями и гибким спинным хребтом, всегда готовых выполнить чьи‑то указания и всегда находящихся на службе у действительно могущественных людей, подлинных хозяев страны. Эти правили безраздельно, каждый в своём краю, в своей наследственной капитании; он, кстати, в Кажа‑зейрасе‑до‑Норте, где никто без его ведома не мог ударить палец о палец. Доктор к политике всегда питал антипатию, а к политическим деятелям, за которыми нужен глаз и глаз, они же профессионалы лжи, – недоверие.
Всё тот же Амарилио и Лулу Сантос подливали масло и в споры о религии, всегда разжигавшие страсти и никогда ничем не заканчивавшиеся. Выпив вина, Лулу Сантос утверждал, что он – сержипский ученик Кропоткина, нет, он не антиклерикал старого типа, он активный обвинитель сутаны падре Винисиуса, повинной в мировой отсталости, он личный враг Бога. Постоянная полемика между Лулу и ещё молодым и вспыльчивым падре, достаточно эрудированным и хорошо аргументирующим свои высказывания, вынуждала Жоана Нассименто Фильо читать стихи Герры Жункейро под бурные аплодисменты народного заступника. Доктор же, попивая хорошее вино, развлекался, слушая их доводы, возражения и дерзости. Присутствующая при этом Тереза внимательно прислушивалась к высказываниям обоих, принимая сторону то одного, то другого, в зависимости от красивости и округлости фраз падре и циничных, подчас грубых слов и богохульства Лулу Сантоса. Падре воздевал руки к небу, моля Господа о прощении присутствующих за грехи, которые, вместо того чтобы благодарить Создателя за великолепный ужин и прекрасные вина, богохульствуют, выражая сомнения даже в его существовании! На спасение, говорил он, могут рассчитывать лишь еда, питьё и хозяйка этого дома, остальные все безбожники. Безбожники во всём: Нассименто Фильо – в чтении стихов, доктор – в утверждении, что всё в этом мире начинается и кончается материей, а Боги и религии – плоды человеческого воображения, заражённого страхом, и больше ничего.
В тот вечер, когда подобная фраза была произнесена сидевшим за столом падре, доктор Эмилиано Гедес чуть позже обратился к нему с просьбой:
– Хочу попросить вас, падре, подменить совсем больного, с трудом передвигающегося по своему дому падре Сирило, который обычно приходил ко мне на завод на празднества Святой Анны, отслужить мессу, как это принято. Согласны?
– С большим удовольствием, доктор.
– Я пошлю за вами в субботу, воскресенье вы проведёте в большом доме, покрестите младенцев, обвенчаете брачующихся, отобедаете и, если захотите, останетесь на танцы в доме Раймундо Аликате, фанданго там бесподобное, а если не захотите, привезу обратно.
Но если он не верит, то почему жертвует деньги на церковь, закалывает бычков и свиней и договаривается с падре, чтобы тот отслужил на заводе мессу? Показной атеизм Лулу и его болтовню и богохульство, прорывающиеся при определённых обстоятельствах, Тереза пропускала мимо ушей, хорошо зная, сколь тот суеверен; ведь он, не перекрестившись, никогда не войдёт в зал суда. Однако доктор, так отрицательно высказывающийся о религии и в то же время приглашающий падре на завод служить мессу, ставил Терезу в тупик.
Она ему ничего не сказала, но он понял или разгадал её мысли (поначалу Тереза вообще была уверена, что доктор Эмилиано умеет их читать). Когда падре и Нассименто Фильо удалились, продолжая один читать, а другой слушать стихи Герры Жункейро, а Лулу Сантос, закурив последнюю сигару и сказав «Доброй ночи», оставил их одних в саду, доктор, взяв за руку Терезу, заговорил:
– Всегда, когда тебе что‑нибудь не ясно, спрашивай меня. Не бойся меня обидеть, Тереза. Обидеть меня ты можешь, если будешь не откровенна. Ты удивлена и не понимаешь, как это я, человек неверующий, нанимаю падре отслужить мессу на заводе и ещё к тому же устраиваю праздник, так?
Улыбаясь, она прижалась к груди доктора, глядя ему в глаза.
– Я это делаю не для себя, а для других, которые меня уважают. Понимаешь? Для тех, кто верует и думает, что я верую. Люди нуждаются в религии и праздниках, у них грустная жизнь, да и разве можно, чтобы хотя бы раз в году на заводе не служили мессу, не крестили детей и не было свадебного обряда? Я выполняю свой долг.
Он поцеловал её в губы и добавил:
– Только здесь, в Эстансии, в этом доме и рядом с тобой я остаюсь самим собой. В других местах я – хозяин завода, банкир, директор предприятия, глава семьи, у меня не одно лицо, а четыре или пять. Я и католик, и протестант, и иудей…
Только в последний их вечер в саду Тереза поняла всё, что хотел он ей сказать.

11

Нина принесла таз и ведро, Лулу – кувшин с водой. Они были готовы помочь Терезе, но она их отпустила, – если понадобятся, позовёт.
Она одна обмыла тело доктора ватой с тёплой водой и вытерла, надушив английским одеколоном, которым он пользовался. Беря с полочки в ванной комнате одеколон, она вспомнила связанный с ним эпизод, происшедший в первые дни её пребывания в этом доме. Теперь для неё остались одни воспоминания. Каждый раз, когда по прошествии стольких лет Тереза вспоминала этот эпизод, она приходила в волнение, сейчас это было совсем некстати. Все воспоминания, ароматы, удовольствия кончились, умерли вместе с доктором. Всё и навсегда кончено, Тереза даже не может представить, что когда‑нибудь что‑нибудь похожее на желание у неё родится.
Она тщательно одела и обула доктора, выбрав рубашку, носки, галстук, голубой костюм, всё в спокойных тонах, как это делал Эмилиано и учил её. Нину и Лулу она позвала только для того, чтобы прибраться в комнате. Ей хотелось, чтобы всё было в порядке. Они начали приборку с постели, посадив пред тем доктора в кресло перед журнальным столиком, на котором лежали книги.
Находясь в кресле с подлокотниками, доктор Эмилиано, казалось, пребывал в нерешительности, какую выбрать книгу для чтения Терезе в этот вечер.
Ах, никогда больше не сядет Тереза у его ног, никогда не прислонит голову к его коленям, никогда не услышит его тёплого голоса, ведущего её по тёмным жизненным коридорам, уча её, как видеть в темноте, подсказывая, как разгадать и решить встречающиеся на пути загадки. Читая и перечитывая, если это было необходимо, он приобщал её к знаниям и поднимал к своему уровню.

12

По прибытии в Эстансию доктор был вынужден оставить Терезу в обществе одной местной служанки и под охраной Алфредана, так как неотложные дела заставили его выехать в Баию. Ко всем недоверчивая, со следами побоев на теле и разбитым сердцем, которое помнило все унижения, испытанные в доме Жустиниано Дуарте да Роза, любовь к Дану и позор от пребывания в тюрьме, позже – в пансионе, она существовала, не думая о будущем, и никак не могла прийти в себя. Тереза согласилась поехать с доктором из‑за сложившихся вокруг неё тяжёлых обстоятельств, а также из уважения. Только ли уважения? И влечения, которое она испытала, когда он поцеловал её у дверей пансиона, прежде чем посадить на лошадь. Поехала, не зная, чем всё это кончится. Габи, объявив Терезе о приезде за ней в пансион доктора Эмилиано, встревожила Терезу мимолётным интересом заводчика, капризом власть имущего и, возможно, быстрым её возвращением в пансион, двери которого для неё всегда открыты.
В доме доктора Тереза взяла на себя обязанности сожительницы, не любовницы. В постели она загоралась при одном взгляде на его мужскую фигуру и при первом прикосновении его рук. Неизменной и растущей любви, которой отдалась Тереза, предшествовало сладострастие, а потом нежность, и только со временем всё это слилось воедино и стало глубоким. В остальном она продолжала жить так, как жила бы в доме Жустиниано Дуарте да Роза. С утра пораньше она принималась за уборку огромного дома, беря на себя весь тяжёлый и грязный труд, тогда как служанка прохлаждалась, следя за кастрюлями на кухне, или ходила по гостиной с цветной метёлочкой для смахивания пыли, которую уже стёрла Тереза. Молчаливый и деятельный, с седеющей курчавой шевелюрой, Алфредан ухаживал за запущенным садом, ходил за покупками и охранял дом и добродетель Терезы. С каждым днём изучая Терезу всё больше и больше, доктор ещё не знал её до конца и считал осторожность необходимой. А Тереза ухитрялась исполнять и обязанности Алфредана: только он собирался вынести мусор, как оказывалось, что она уже это сделала. Она ела на кухне вместе с работником и служанкой прямо руками, хотя ящики были полны серебряных столовых приборов.
И дом превратился в игрушку: удобный особняк с большим фруктовым садом, два просторных зала – гостиная и столовая, четыре комнаты, смотрящие на реку Пиауитингу, огромная кухня и буфетная, не считая пристройки, где находились ванные, а также комнаты для прислуги, чулан и кладовая. Зачем нужен такой большой дом? – спрашивала себя Тереза, тщательно убирая его. К чему столько мебели, да такой необычной мебели? Много требовалось времени и сил, чтобы поддерживать в приличном виде эту старинную мебель из жаканды, потерявшую вид от старости и неухода. Особняк и сад, мебель, кое‑какая английская фарфоровая посуда и столовые серебряные приборы – это были остатки былого величия семьи Монтенегро, последняя чета которых доживала где‑то свой век. Как потом узнала Тереза, доктор купил дом, мебель и всё остальное, включая столовые приборы, не торгуясь, но и не слишком дорого. К сожалению, напольные часы, домашний алтарь, статуэтки и барельефы святых были увезены любителями старины, заплатившими за них очень дёшево.
Доктор был в восторге от сада и мебели, а также от расположения дома – участок находился в хорошем месте, тихом, спокойном уголке. Естественно, что приезд новых жильцов вызвал любопытство тех, кто знал, что особняк продан. Поскольку их досуг был долгим и незаполненным, им нужны были дополнительные сведения о вновь приехавших, и некоторые, привыкшие всё знать, стали даже стучаться в двери дома, чтобы завязать разговор, однако неразговорчивость Алфредана послужила хорошим заслоном от всех возможных бездельников. Им только удалось узнать, что в доме две служанки, занятые тщательной уборкой; одна из местных, другая привезённая и такая чумазая, что и лица не рассмотреть, а так вроде девочка, и очень старательная в работе. Та же, для которой предназначалась эта роскошь, должно быть, пожалует, когда всё будет прибрано и готово к её услугам.
Никто из любопытствующих, будь то мужчина или женщина, не сомневался в назначении этого тёплого и богатого гнёздышка, весьма подходящего для того, чтобы укрыть здесь любовные связи, как говорил Аминтас Руфо, молодой поэт, вынужденный торговать тканями в магазине отца. Доктор, у которого нет и не было никаких дел в Эстансии и который появляется здесь, чтобы пообедать со своим другом Жоаном Нассименто Фильо, приобрёл особняк Монтенегро только для того, чтобы поселить в нём любовницу, судачили окружающие, и причин для того было вполне достаточно. Во‑первых, богач – бабник, о чём сплетничают как в Баии, так и в Аракажу, по обе стороны реки Реал, во‑вторых, Эстансия удобно расположена на полпути между заводом в Кажазейрасе и городом Аракажу – теми местами, где доктор имел своё дело и семью, и, наконец, место это считалось прекрасным, приятным уголком, идеальным прибежищем для любовных утех.
И вот как‑то к вечеру у дома остановился грузовик; шофёр и двое грузчиков стали сгружать большие и маленькие ящики и множество коробок, на некоторых стояла надпись «Осторожно!». Тут же у дома собрались любопытные. Стоя на противоположной стороне улицы, они по габаритам определяли их содержимое: холодильник, радиоприёмник, пылесос, швейная машина; вещей было много, доктор, как видно, не считался с расходами. Скоро, должно быть, прибудет и ожидаемая особа. Они выставили дозорных, организовали дежурство до девяти вечера, но доктор, как знать, может, и нарочно, приехал в автомобиле на рассвете.
Встав в восемь часов утра – обычно в семь он уже был на ногах, но в эту ночь, заснув после приятных игр в постели почти на рассвете, – он не обнаружил Терезы около, а нашёл её за работой со щёткой в руке, тогда как служанка ещё только продрала глаза, чтобы с ним поздороваться. Эмилиано не сделал никому никакого замечания, только пригласил Терезу выпить кофе.
– Я уже пила. Девушка подаст вам, сеньор. Извините, что не успела… – И она продолжила уборку.
Доктор в раздумье выпил кофе с молоком, съел кускус из маиса, жареный банан, маниоковые пирожки, следя глазами за Терезой, продолжающей уборку. Она вымыла спальню, собрала мусор, вынесла горшок. Стоя на пороге, служанка ждала, когда он закончит есть, чтобы убрать посуду. После кофе, взяв книги, доктор устроился в гамаке, покинув его около полудня, чтобы принять душ и переодеться. Когда Тереза увидела его одетым, она спросила:
– Можно подавать на стол?
Эмилиано улыбнулся:
– После того как ты примешь душ, переоденешься и будешь готова.
Терезе в этот час даже в голову не могло прийти принимать душ – это сейчас‑то, когда ещё столько надо сделать работы.
– Я хотела помыться, когда приведу всё в порядок. У меня ещё много дел.
– Нет, Тереза. Иди прими душ сейчас же.
Она повиновалась, ведь повиноваться она привыкла. Возвращаясь из ванной, она увидела, как Алфредан несёт бутылки в сад, где перед каменной скамьёй уже стоял складной столик, привезённый на грузовике. За ним и ждал её доктор. Одетая в чистое платье, она подошла к нему и спросила:
– Можно подавать?
– Чуть погодя. Садись сюда, со мной. – Он взял бутылку и рюмку. – Давай выпьем за наш дом.
Тереза никогда не пила. Однажды капитан угостил её стопкой кашасы, но она, едва пригубив, не сдержала гримасы отвращения. Но проклятый капитан заставил её выпить стакан и налил снова. Однако никогда больше не предлагал ей выпить – эта девочка слаба, не хватает ей ещё разреветься, как на петушином бое, от первой её уже выворачивает. В пансионе Габи, когда какой‑нибудь клиент подзывал девицу, чтобы составила ему компанию за рюмкой, обязанностью той было просить вермут или коньяк. Приносимые Аррудой толстые и тёмные стаканы, наполненные чаем, только цветом напоминали коньяк или вермут и ещё ценой, что было особенно прибыльно для заведения. Иногда клиент предлагал ей выпить пиво, тогда она делала два‑три глотка без всякого энтузиазма. И так никогда и не полюбила пиво, хотя, уже живя у доктора, научилась ценить горькие напитки.
Она взяла бокал и услышала:
– За то, чтобы дом наш был весёлым.
Вспомнив вкус кашасы, она пригубила прозрачное золотистое вино. И с удивлением почувствовала приятный вкус и попробовала снова.
– Это портвейн, – сказал доктор, – одно из прекрасных изобретений человека, лучшее португальское вино. Выпей, не бойся, хороший напиток вреда не причинит.
Тереза не поняла до конца смысла сказанного доктором, но вдруг почувствовала себя как никогда спокойно. Доктор рассказал ей о портвейне и о том, что его пьют после еды, с кофе или вечером, но никак не перед обедом. Почему же тогда он дал ей портвейн сейчас? Да потому, что портвейн – король вин. Если бы он дал ей сейчас биттер или джин, которые, очень может быть, ей не понравились бы, тогда она отказалась бы от портвейна, но, начав с него, она, может, попробует и ещё что‑нибудь. Эмилиано продолжал рассказывать ей о винах, разных, в том числе сладких, которые со временем она должна попробовать и отличить одно от другого: мускат, херес, мадера, малага, токай. Её жизнь только начинается.
– Забудь всё, что было до сих пор, выкинь из головы всё, здесь ты начинаешь новую жизнь.
Он отодвинул стул, чтобы Тереза села, сам стал накладывать еду, причём ей подал тарелку первой. Она не верила своим глазам: где же такое видано? Они выпили прохладительное из плодов манго, и доктор снова подал ей бокал первой. Смущённая Тереза едва притрагивалась к еде, слушая его рассказы об удивительных кулинарных рецептах, один другого невероятнее, Матерь Божья!
Понемногу Тереза стала чувствовать себя непринуждённее; слушая доктора, она громко изумлялась, когда он описывал ей некоторые иностранные лакомства: плавники акул, столетние яйца, саранчу. Тереза уже слышала, что где‑то едят даже лягушек, и доктор подтвердил: превосходное мясо. Однажды ей довелось попробовать ящерицу, поджаренную Шико Полподметки, и ей понравилось. Всякая дичь вкусна, у неё редкий, необычный вкус. А хочет ли знать Тереза, из чего готовят самое вкусное блюдо?
– Из чего?
– Из улиток.
– Из улиток? Ой, какая гадость…
Доктор рассмеялся, но смех его был искренен и весел.
– Так вот, Тереза, как‑нибудь я приготовлю блюдо из улиток, и ты оближешь пальчики. Знаешь, я отличный повар.
За этой непринуждённой болтовнёй смущение Терезы прошло, и за десертом она уже смеялась без всякого стеснения, слушая рассказ доктора о том, как французы держат улиток в течение недели в закрытой коробке с дырками, потчуя их пшеничной мукой, единственной едой пленниц, и меняют муку ежедневно, пока улитки не станут совершенно чистыми.
– А саранча? Её действительно едят? Где?
– В Азии, приготовленную с мёдом. В Кантоне обожают собак и змей. Впрочем, и в сертане едят удава‑жибойю и крылатого муравья. Это то же самое.
Когда встали из‑за стола и доктор взял Терезу за руку, она улыбнулась ему совсем по‑иному, с нежностью.
И снова в саду, на той же самой старинной скамье, некогда покрытой изразцами, целуя её влажные от выпитого вина губы, он сказал ей:
– Тебе раз и навсегда надо усвоить одну вещь. Её должна понять эта головка. – Он коснулся её чёрных волос. – Ты – хозяйка дома, а не служанка. Этот дом – твой, он тебе принадлежит. И если служанка не выполняет работу добросовестно, возьми другую, двух, трёх, сколько нужно. Я не хочу тебя видеть грязной, протирающей мебель, выливающей ночные горшки.
Тереза была сражена манерой обращения доктора. Она привыкла слышать крики и брань, получать пощёчины и удары палматории, плеть, когда что‑то было не так и не вовремя сделано. Да, она спала в постели капитана, но была последней его рабой. Даже в тюрьме она должна была убирать три камеры и уборную. И в пансионе Габи тоже спать до обеда она не спала, дел у неё всегда было предостаточно.
– Ты – хозяйка дома, не забывай об этом. Ты не мажешь быть грязной, плохо одетой. Я хочу тебя видеть красивой… Хотя, даже грязная, в тряпье, ты всё равно красива, но я хочу, чтобы твоя красота была яркой, хочу видеть тебя чистой, элегантной, сеньорой. – Он повторил: – Сеньорой.
«Сеньорой? Ах, сеньорой я никогда не стану…» – подумала Тереза, слушая доктора, и он, словно прочтя её мысли, сказал:
– Ты не станешь сеньорой только в том случае, если не захочешь, если у тебя не будет желания стать ею.
– Я постараюсь…
– Нет, Тереза, постараться – недостаточно. Тереза взглянула на Эмилиано, и он увидел в её чёрных глазах тот алмазный блеск.
– Я не знаю, какой должна быть сеньора, но грязной и оборванной вы меня больше не увидите, это я обещаю.
– А служанку, которая бездельничала, позволяя тебе работать, я прогоню…
– Но она не виновата, я ведь сама стала работать… Я привыкла…
– Даже если она не виновата, она всё равно не должна здесь оставаться. Для неё ты уже никогда не станешь хозяйкой, ведь она видела, как ты выполняла работу служанки, и уважать тебя не будет. А я хочу, чтобы все относились к тебе с уважением. Ты здесь хозяйка, и выше тебя только я, и никто другой.

13

Довольно долго Тереза была в комнате наедине с умершим. Голова его покоилась на подушке, руки были скрещены на груди. Тереза сорвала в саду только что распустившуюся тёмно‑красную – цвета крови – розу и вложила доктору в руки.
Когда доктор приезжал с завода или из Аракажу на машине, то после нежного поцелуя он отдавал ей чилийскую шляпу и кнут с серебряной рукояткой, а шофёр и Алфредан несли портфель, папки с документами, книги и свёртки в гостиную и буфетную.
Кнут с серебряной рукояткой доктор брал с собой всегда, и не только когда он разъезжал по плантациям сахарного тростника или пастбищам, но и когда ехал в города Баию, Аракажу, в правление банка, в руководство совета акционерного общества «Эксимпортэкс». Кнут был украшением, символом и оружием.
И в руках доктора Гедеса это оружие было грозным. Так, в Баии он, взмахнув кнутом, обратил в бегство двух юных налётчиков, решивших, что седовласый полуночник спешился из страха перед ними; а в центре столицы всё тот же кнут заставил дерзкого писаку Аролдо Перу проглотить состряпанную им газетную статью. Нанятый врагами Гедесов нахальный писака, без зазрения совести пачкавший за небольшую плату чужую репутацию и остававшийся безнаказанным, напечатал в одном продажном еженедельнике пасквиль на могущественный клан. Главе семьи Эмилиано Гедесу досталось больше всех: «Соблазнитель невинных крестьянских девушек», «бездушный латифундист, эксплуатирующий труд арендаторов и испольщиков, вор земель», «контрабандист, торгующий сахаром и кашасой, имеющий дурную привычку наносить ущерб общественной казне при преступном попустительстве инспекторов штата». О младших его братьях, Милтоне и Кристоване, говорилось как о «некомпетентных паразитах», «бездарных невеждах», причём о Милтоне говорилось, что он ханжа, а о Кристоване как о неизлечимом пьянице, не говоря уже об Алешандре Гедесе, сыне Мил‑тона, изгнанном из Рио за извращённые сексуальные пристрастия, каковые явились причиной запрета появляться на заводе, где «атлетически сложённые чернокожие рабочие сводили его с ума». Статью читали и обсуждали. «В ней много правды, хотя она и тенденциозно написана», – заявил один информированный политический деятель сертана перед толпой, собравшейся у дверей правительственного Дворца. Сказав это, депутат оглянулся и закрыл рот рукой – на площади появился доктор Эмилиано с кнутом в руке, а навстречу ему твёрдой поступью человека, одержавшего успех, шёл журналист Пера. Отступать было некуда, и прославившемуся журналисту пришлось проглотить свою статью всухомятку, утерев рот, окровавленный ударом кнута.
Здесь же, в Эстансии, выходя на вечернюю прогулку, доктор Эмилиано держал в руках цветок вместо кнута. И это становилось привычным по мере того, как зарождавшаяся нежность между ним и Терезой стала переходить в настоящую близость. Поначалу заводчик не показывался на улице в обществе Терезы, к старому мосту, плотине, на берег реки Пиауи он ходил в одиночестве: связь сохранялась в тайне. И это позволяло толстой и болтливой доне Женинье Абаб с почты и телеграфа говорить: «Доктор по крайней мере уважает свою семью и не показывает каждому, как это делают другие, своих девиц». Однако близкие друзья были свидетелями растущей привязанности, доверия, откровенности и нежности доктора и Терезы.
Однажды вечером, поцеловав её, он сказал:
– Пойду пройдусь, Тереза, а вернусь, лягу отдыхать. Она побежала в сад, сорвала тёмно‑красный – цвета крови – только что распустившийся бутон и, отдав его доктору, прошептала:
– Это чтобы вы вспоминали меня на прогулке.
На следующий день перед прогулкой он спросил её:
– А где же цветок? Мне он нужен не для того, чтобы вспоминать о тебе, а для того, чтобы знать, что ты со мной.
Так при каждом прощании охваченная печалью Тереза целовала сорванную розу и булавкой прикалывала её к петлице лацкана, в руке же Эмилиано сжимал кнут с серебряной рукояткой.
С кнутом в руке, розой в петлице и прощальным поцелуем на устах уезжал в очередной раз доктор, возвращаясь к своим обязанностям банкира, заводчика, хозяина плантации сахарного тростника. Тереза же оставалась ждать в Эстансии, ждать, когда наконец выпадет ей то короткое мгновение. – мгновение, пока распускается и вянет роза, – тайное и краткое мгновение для любовниц.
Сейчас, вложив цветок в руки доктора, Тереза пытается закрыть его голубые, чистые и всевидящие глаза, бывавшие временами холодными и недоверчивыми. Всевидящие и угадывающие чужие мысли глаза мертвы, но ещё открыты, они как будто наблюдают за всем, что делается вокруг, и за Терезой, о которой хозяин их знает больше, чем она сама.

14

От изучения настоек и ликёров Тереза перешла к более сложному познанию столовых вин, крепких и горьких, способствующих пищеварению. В одной из комнат пристройки доктор сделал винный погребок, где хранил вина, названия которых и сроки выдержанности произносились Жоаном Нассименто Фильо и падре Винисиусом с благоговением. Только Лулу Сантос оставался верен пиву и кашасе, почему и был всё время у них мишенью для насмешек: варвар без понятия и вкуса, для которого лучше виски ничего не бывает.
Тереза не сделала больших успехов в познании вин, оставшись приверженкой порто, куантро, москателя, хотя и соглашалась выпить горькое до еды. Столовые вина ей нравились сладкие и ароматные.
Доктор выставлял благородные сухие вина и знаменитые красные, видя которые и падре, и Жоан Нассименто Фильо закатывали глаза и рассыпались в похвалах, однако Тереза, принимая участие в вечерних застольях, заметила, что Жоан Нассименто, будучи знатоком вин и славясь превосходным вкусом, отдавал предпочтение белым, лёгким, но всё‑таки креплёным и любому аперитиву – наливку. Секрета Жоана Нассименто Тереза никогда никому не выдала, как и не дала понять самому Жоану, что он ею разоблачён.
– Не составите ли вы мне компанию, сеу Жоан, не выпьете ли, хоть и не время, рюмку портвейна?
– С удовольствием, Тереза. Это «не время» – изысканность фидалго. – И тут же отказался от джина, виски и биттера.
Не обременённая необходимостью иметь утончённый вкус, как и говорить неправду, Тереза признавалась доктору в своих пристрастиях, и Эмилиано, улыбаясь, говорил ей: Тереза Сладкий Мёд.
Тёплыми вечерами в Эстансии, когда небо было усеяно звёздами, огромная луна стояла над деревьями и с реки веяло лёгким приятным ветерком, они сидели в саду, потягивая вина. Он предпочитал крепкие напитки: джин, водку, коньяк, она – портвейн или куантро. Тереза Сладкий Мёд, со сладкими устами.
Ах, мой сеньор, ваш поцелуй обжигает, это пламя коньяка, огонь можжевёловой водки. В эти часы они были особенно близки, не говоря уже о близости в постели. В постели или тут же в гамаке под мерцающими звёздами и луной, к которой летели их любовные вздохи.
Особняк их изменился, стал ещё более удобным, так как доктор привык к удобствам и хотел приучить к этому и Терезу. Одна из многочисленных комнат была разделена и превращена в две душевые, первая соединялась с большой спальней, а вторая – с комнатой для гостей, которую обычно занимал Лулу Сантос, когда приезжал из Аракажу в обществе доктора или по его приглашению. Гостиная утратила торжественный и старомодный видзала, открывавшегося только по торжественным дням или для важных визитов: в ней доктор поставил книжные полки, стол для чтения и работы, электролу с пластинками и маленький бар. Альков рядом с гостиной превратился в комнату для шитья.
Озабоченный тем, чтобы занять свободное время Терезы каким‑либо делом, доктор купил ей швейную машинку и спицы.
– Ты умеешь шить, Тереза?
– Не знаю, но на ферме я чинила много белья на машинке покойной.
– А не хочешь научиться? У тебя будет занятие, когда я уезжаю.
Школа кройки и шитья «Девы Марии» находилась на маленькой улице позади Печального парка, и, чтобы дойти туда, Тереза должна была пересечь центр города. Руководительница школы сеньорита Салвалена (Салва – от имени отца Салвадора и Лена – от имени матери Элены), рослая особа с пышными бёдрами и бронзовой грудью, словом, кобылка, сильно напудренная и нарумяненная, давала в середине дня специальный урок для Терезы, получив авансом плату за полный курс – пятнадцать занятий. После третьего урока Тереза, бросив ножницы, метр, иголку и напёрсток, отказалась продолжать обучение, так как достойная преподавательница с первого же занятия стала намекать Терезе на возможность подработать, развлекая кое‑каких богатых господ, как доктор, совладельцев текстильных фабрик, сеньоров в полном смысле этого слова и воспитанных людей. Эти намёки скоро вылились в откровенные предложения: «Место не проблема, встречи могут быть здесь, в школе, в одной из внутренних комнат, надёжное и удобное гнёздышко – отличная постель, пуховый матрац, моя дорогая. Кстати, доктор Браулио, компаньон доктора Эмилиано, он видел тебя на улице и пришёл в восторг…»
Тереза схватила сумочку и, не простившись, повернулась и вышла. Оскорблённая и раздосадованная Салвалена принялась ворчать:
– Вот дерьмовая гордячка… Хотела бы я тебя видеть в тот день, когда доктор даст тебе пинок под зад… Тогда ещё побегаешь за мной, будешь упрашивать, чтобы я нашла тебе клиента… – Неожиданная мысль оборвала её брань: а должна ли она возвращать данные ей вперёд деньги? – Ничего не верну, моей вины нет, если эта дрянь сама отказалась от учёбы.
Вернувшись в Эстансию, доктор пожелал узнать об успехах Терезы в школе. А‑а, бросила занятия: у неё нет ни склонности, ни желания, а сшить самое необходимое она может и без школы. Но доктор мог читать мысли, и никто не выдерживал взгляда его пронизывающих глаз.
– Тереза, я не люблю лжи, зачем говоришь неправду? Я тебе хоть раз солгал? Скажи, что произошло?
– Она стала предлагать мне мужчину…
– Доктора Браулио, я знаю. В Аракажу он побился об заклад, что наставит мне рога. Послушай, Тереза, у тебя в подобных предложениях недостатка не будет, я знаю, но если однажды по какой‑либо причине тебе захочется принять его, скажи мне об этом сразу. Так будет лучше для меня и особенно для тебя.
– Вы плохо меня знаете, как могли вы такое подумать? – Тереза даже повысила голос, вздёрнула подбородок, глаза её засверкали, но тут же она опустила голову и тихо сказала: – Я понимаю, почему вы так подумали: вы взяли меня из пансиона Габи и знаете, что, принадлежа капитану, я сошлась с другим. – Тут она заговорила ещё тише: – Это правда. Я сошлась с другим, но капитан мне никогда не нравился, он взял меня силой, а другого я полюбила. Но если вы думаете обо мне так, – снова повысила она голос, – то мне лучше уйти сразу, я предпочту жить в доме терпимости, чем всё время чувствовать недоверие и ждать, что что‑то должно случиться.
Доктор обнял её.
– Не будь глупой. Я же не сказал, что не доверяю тебе или считаю тебя способной обмануть меня. Не это я хотел сказать, а совсем другое, а именно: если я тебе не дорог; если тебе кто‑нибудь приглянется, то приди и скажи, так поступают люди достойные. Обидеть тебя я не хотел, да и не имею оснований: ты ведёшь себя правильно, и я доволен. – Не выпуская её из объятий, он, улыбаясь, добавил: – Я тоже хочу быть искренним и скажу тебе правду: когда я тебя спросил, что произошло в школе, я уже всё знал, не спрашивай откуда. Здесь всё, Тереза, становится известным и всё обсуждается.
В этот же вечер после ужина доктор пригласил её на прогулку к мосту через реку Пиауи, чего раньше не делал. И вот в спускающихся сумерках шли под руку пожилой человек и молодая женщина, но ни доктору нельзя было дать шести десятков с лишним, ни Терезе – шестнадцати, это были влюблённые люди, прогуливавшиеся без стеснения и вполне довольные друг другом. Встречавшиеся им по дороге редкие прохожие не узнавали док‑юра и его любовницу, принимая их за семейную пару. И чем дальше они уходили от города, тем меньше привлекали к себе внимание. Только одна старуха и остановилась, проводив их словами:
– Гуляйте с Богом, милые!
Вернувшись домой после прогулки к реке, на плотину и пристань, доктор, оставив Терезу в гостиной, пошёл, разделся и, открыв холодильник, достал поставленную им гуда бутылку шампанского. Услышав хлопок пробки и увидев, как она взлетела в воздух, Тереза рассмеялась и по‑детски захлопала в ладоши. Эмилиано Гедес налил шампанского, и они выпили из одного бокала. Теперь Тереза узнала и вкус шампанского, который был ей не известен. Как можно даже подумать о другом мужчине, богатом или бедном, молодом или пожилом, красивом или уродливом, если у неё такой замечательный любовник, который её каждый день чему‑то учит или что‑то рассказывает.
Пока вы будете меня любить, я никогда не буду принадлежать другому.
И даже несмотря на то что от шампанского у Терезы кружилась голова, она не назвала доктора на ты, а лишь промолвила со страхом: «Ах, моя любовь».

0

14

15

Вся в чёрном, очень похожая на карикатурное изображение колдуньи или проститутки из дешёвого борделя, где идёт пир горой, Нина появляется у дверей спальни хозяина, она шла на цыпочках, вот только для чего? Чтобы не помешать или чтобы появиться неожиданно и увидеть какое‑нибудь движение, выражение лица Терезы или её улыбку радости? Ведь не сможет же она, как бы ни была хитра и фальшива, скрыть свою радость: теперь она станет богатой, сможет наслаждаться жизнью. Однако, хоть она и лицемерна, глаза её сухи, а ведь заплакать так просто, никакого труда. В дверях Нина расплакалась.
Нина и Лулу вот уже два года в доме доктора, который давно бы рассчитал их, и не из‑за Лулу, этого бедняги, а из‑за Нины, которая ему не нравилась.
– Эта Нина – неискренний человек, Тереза.
– Она глупа, но не плоха.
Доктор, пожав плечами, не стал настаивать, хорошо зная настоящую причину спокойствия Терезы, которая не обращала внимания на небрежность служанки и постоянную лживость: то были ребятишки, Лазиньо девяти лет и Текинья – семи, к которым Тереза испытывала материнскую нежность. Ими, этими болтающимися на улице детишками, Тереза, бесплатная учительница и просто полюбившая их женщина, заполняла пустоту своей жизни, когда доктор Эмилиано отсутствовал. Она учила их писать и читать и подкармливала, когда с ними играла, чем вызывала злость Нины, легко дающей подзатыльники и наказывающей. Когда же доктор бывал дома, ребятишки приходили только затем, чтобы получить благословение, и тут же скрывались, играя с другими такими же, как они, на улице, а Тереза была счастлива и весела с доктором, и никто ей был больше не нужен. Но когда доктора дома не было, уличная мелюзга, а особенно эти двое, скрашивала одиночество Терезы и заполняла её свободное время, не дозволяя думать о том, что она наскучит доктору и он её оставит. Но то, что он может её оставить, уйдя в иной мир, ей даже в голову не приходило.
Вот из‑за этих детей Тереза и терпела небрежную служанку, которая частенько была настроена к ней враждебно; доктор с чувством вины, но твёрдо говорил Терезе: нет, только не ребёнок, никогда! По утрам, выходя в сад, доктор Эмилиано находил Терезу в саду у вазонов, играющую с детьми, ну прямо фотография на журнальный конкурс, и вздыхал: ну почему в жизни человек имеет лишь половину возможного? Лицо его мрачнело. Завидев доктора, ребятишки просили благословения и бежали прочь.
Стоя у двери, Нина отдалась сложным вычислениям: что же достанется Терезе по завещанию старого богача? Нет, она не верила в любовь Терезы к доктору, как, впрочем, и в верность, нежность, просто это лицемерка, которая, безусловно, воспользуется завещанием. И теперь, оказавшись богатой наследницей, кто знает, может, и будет опекать этих двух малышей.
Испытывая сомнения, Нина придала голосу нотки плаксивые и участливые:
– Бедная Тереза, вы так любили…
– Нина, пожалуйста, оставьте меня одну.
Вот так‑то! Она уже показывает и коготки и зубки.

16

Однажды Алфредан пришёл проститься: – Я ухожу, сеньорита Тереза. Мисаэл будет вместо меня, он парень хороший.
О намерениях Алфредана и его просьбе к доктору Тереза знала. С завода его взял Эмилиано из‑за острой необходимости и на месяц, а прожил он в Эстансии полгода. Полгода без семьи и завода, и хоть никакой профессии он не имел, но слыл на заводе мастером на все руки. А ещё у него внуки, ведь, если бы не внуки, остался бы он в Эстансии, хороший край, хорошие люди, особенно – Тереза.
– Хорошая девушка, доктору другой такой нет. Молоденькая, а соображает, как взрослая женщина, из дома выходит по крайней необходимости, ни с кем на улице не болтает. И всё время, поджидая вашего приезда, поглядывает на дверь и меня спрашивает: может, сегодня приедет, а, Алфредан? Я за неё ручаюсь, она достойна вашего покровительства, доктор. Без вас она только и думает, чему бы ещё научиться.
Это, пожалуй, было главной оценкой Терезы. Алфредан рассказывал доктору обо всём, что случалось с Терезой в те дни, когда того не было в Эстансии: и о предложении преподавательницы школы кройки и шитья, и о приставаниях коммивояжёра Авио Аулера, такого же соблазнителя, как Дан, из Синдиката коммерсантов и пониже классом. Переведённый с Юга Баии в Сержипе и Алагоас, он прельстился обилием красивых девушек в Эстансии, но вот беда, все девственницы. А тут вроде бы есть та, что хороша в постели, у неё много свободного времени и страсти, и не грозит опасность женитьбы, так как она любовница одного старика богача. Он подстерёг Терезу, эту красавицу, у одного магазина. Пошёл за ней следом, отпуская комплименты один другого откровеннее. Тереза убыстрила шаг, преследователь не отставал, потом обошёл её и преградил ей дорогу. Зная, что никакой скандал не придётся по вкусу доктору, Тереза попыталась обойти его, но Авио Аулер раскинул руки, не давая ей пройти:
– Не пропущу, если не скажете, как вас зовут и когда мы сможем поговорить…
Сохраняя спокойствие, Тереза попыталась пройти другой стороной, но настырный, протянув руку, попытался схватить её, что ему не удалось, так как он вдруг получил такой удар, что носом пропахал землю, потом быстро встал, скрылся в отеле, не выходя оттуда до того часа, когда сел в маринетти и уехал в Аракажу. По всему видно, не хватило у Авио Аулера опыта в отвоёвывании любовницы. Для чего следовало знать прежде всего нрав любовницы и требования к поведению любовницы её содержателя. И если среди любовниц были большие любительницы наставлять рога спокойным, доверчивым содержателям, то были и такие, которые хранили верность принятым обязательствам. Авио Аулер, коммивояжёр, столкнулся как раз с этим случаем.
От того же Алфредана доктор узнал и о том, что Тереза проводит вечера, читая книги, а иногда занимается чистописанием. Ведь до того, как она попала к капитану, Тереза училась в школе у Мерседес Лимы, но знаний получила не так уж много и теперь их пополняла, читая книги, имевшиеся в доме.
Эмилиано Гедес считал своей задачей следить за первыми шагами девушки в их совместной жизни, направлять её, помогать усваивать правила поведения. Многому научил Терезу доктор за это время, но самым правильным он считал оставлять ей задание, когда он уезжал из дому: что выучить, какие упражнения сделать. Так книги и тетради заполнили свободное время Терезы, не давая ей скучать, излечивая от неуверенности в себе.
Именно это и побудило доктора Эмилиано читать Терезе вслух, начиная с историй для детей. Тереза путешествовала с Гулливером, сострадала оловянному солдатику, смеялась до упаду над похождениями Педро‑неудачника. Доктор вторил ей весело и раскатисто, он любил смеяться. Как правило, он не выказывал своих чувств, но нарушал свою суровую сдержанность, будучи рядом с ней.
Свободного времени у Терезы было не так и много. И хотя доктор не хотел, чтобы она хлопотала по дому, уборкой она иногда занималась, потом украшала дом, ведь Эмилиано обожал цветы, и Тереза каждое утро срывала гвоздики и розы, георгины и хризантемы, чтобы наполнить цветочные вазы, не зная ни дня, ни часа приезда доктора. Особое внимание Тереза уделял теперь кухне: доктор был требователен в еде и любил поесть вкусно. Цивилизованному человеку нужен первоклассный стол, говаривал доктор, и хотя Тереза и обжи гала пальцы о плиту, но научилась готовить.
Жоан Нассименто Фильо нашёл для них прекрасную повариху Эулину, правда, старую и ворчунью, постоянно жалующуюся на жизнь и легко приходящую в дурное на строение, но мастерицу своего дела.
– Настоящая артистка, Эмилиано, эта старуха. Приготовленное ею жаркое из козлёнка не надоест целую неделю, – утверждал Жоан Нассименто. – Что же касается блюд Сержипе и Баии, мокеки из моллюсков, сладостей, никто с ней не может соперничать. Удивительные руки!
Это у неё Тереза научилась смешивать пряности, класть соль, определять время варки, когда добавлять сахар, масло, кокосовое молоко, перец, имбирь. Когда же вдруг старая Эулина чувствовала в голове тяжесть, а в груди стеснение – дьявол побери! – и, бросая всё, уходила безо всяких объяснений, Тереза заступала на её место у большой плиты, кто любит хорошо поесть, тот знает, что лучше еды, чем еда, приготовленная на дровяной плите, нет!
– А старая Эулина готовит всё вкуснее и вкуснее! – сказал как‑то доктор, накладывая в свою тарелку запеканку из маниоки с курицей. – Это блюдо, казалось бы, простое, но одно из самых сложных в приготовлении… Над чем ты смеёшься, Тереза? Скажи мне.
Запеканку из маниоки с курицей старуха не готовила, у неё было плохое настроение. А вот сладости из кажу, жаки, араса были приготовлены Эулиной, и очень вкусны.
– Ах, Тереза, когда же ты успела сделаться поварихой, как и почему?
– Здесь, в вашем доме, сеньор, желая вам угодить. Тереза на кухне, в постели и в учёбе.
С возвращением Алфредана на завод был отмечен конец одного из этапов жизни Терезы и Эмилиано, самого трудного. Молчаливый и спокойный Алфредан был для них и садовником, и охранником, и верным другом. Под его внимательным глазом распускались цветы и зрели в саду фрукты, под сенью его забот росли доверие, нежность и ласки двух влюблённых. Тереза привыкла к молчаливости Алфредана, к его некрасивому лицу и его преданности.
Ленивую служанку, взятую в первые дни их совместной жизни, заменила Алзира, вежливая и шумливая, в саду Мисаэл сменил Алфредана. Мисаэл делал покупки, сторожил дом, но не сторожил Терезу – в этом необходимости не было: доктор уже знал, что может ей доверять. Так протекали дни, недели, месяцы, и Тереза стала забывать своё прошлое.
В дни приезда доктора у неё не хватало времени на все дела и заботы: аперитивы, обеды и ужины, друзья, книги, прогулки, купания в реке, стол, постель, гамак или циновка в саду, софа в гостиной, где он знакомится с документами и пишет распоряжения, кушетка в комнате, где она шьёт и учится, ванная. Везде и всюду, и всегда хорошо.

17

Около двух часов ночи доктор Амарилио вернулся, он принёс свидетельство о смерти и вести о родственниках доктора Эмилиано Гедеса. Чтобы разыскать их на балу и яхт‑клубе, он перебудил половину абонентов Аракажу, когда наконец связался с младшим из братьев – Кристопином; тот прямо‑таки не вязал лыка, до того был пьян. Амарилио звонил более двух часов. Счастье, что телефонистка Биа Турка не подняла шума из‑за позднего часа, но только потому, что ей самой хотелось знать подробности смерти богача. И врач, чтобы задобрить её, намекнул, что доктор отдал душу при особых обстоятельствах. Деталей он не уточнял, но Биа Турка (она занималась спиритизмом) и сама могла благодаря флюидам установить причину.
– Биа дозванивалась до Аракажу, не выпуская из рук трубки. Когда же наконец мы узнали, где находится его семья, я закричал «ура». Вначале ничего не было слышно из‑за музыки; телефон в яхт‑клубе находится в баре, и Кристован сидел именно там и пил виски. Когда я сообщил ему новость, он, похоже, потерял дар речи, и мне пришлось кричать в трубку, пока кто‑то не взял её и не сходил за зятем доктора. Тот сказал, что они выедут немедленно…
Вместе с врачом пришёл Жоан Нассименто Фильо, грустный и взволнованный.
– Ох, Тереза, какое несчастье! Эмилиано ведь моложе меня, ему не исполнилось и шестидесяти пяти. Никогда не думал, что он умрёт раньше меня. Такой крепкий, я не помню, чтобы он чем‑нибудь болел.
Тереза оставила их в комнате и пошла приготовить кофе. С отрешённым видом, вся в слезах, Нина выглядела по меньшей мере безутешной родственницей – племянницей или двоюродной сестрой. Лулу спал, сидя у стола в буфетной, уронив голову на руки. Тереза принялась готовить кофе сама.
На постели, застеленной чистыми простынями, одетый, будто должен отправиться на совет директоров Межштатного банка Баии и Сержипе, лежит доктор Эмилиано Гедес; его светлые глаза открыты, кажется, он проявляет живой интерес к окружающим, желая видеть начало продолжительного бдения у его тела в доме любовницы в объятиях которой он умер. Жоан Нассименто Фильо, с набухшими веками, обращается к врачу:
– Бедный Эмилиано, ну прямо как живой! Смотрит на нас, собираясь нами командовать, как это бывало на факультете. И роза в руке, вот только кнута не хватает. Суровый и щедрый, лучший из друзей и худший из врагов, Эмилиано Гедес, сеньор Кажазейраса…
– Его погубили неприятности… – повторил врач причину, вызвавшую смерть. – Нет, он мне ничего не говорил, но говорили люди, которые всё знали. Он ведь был вашим другом, Жоан, неужели вы ничего не шали о сыне и зяте?
– Эмилиано никогда не рассказывал о своей жизни лаже близким друзьям. И ничего, кроме похвал семье, я ni него не слышал. Все хорошие, прекрасные люди, просто императорская семья. Гордость его не позволяла дурно отзываться о родне. Я знаю, у него была слабость к дочери, когда она была девочкой. О ней, когда приезжал, он рассказывал: о её красоте, уме, любопытных историях. Мотом она вышла замуж, и он перестал о ней говорить…
– Да что говорить? Что она наставляет рога своему мужу? Апаресида пошла в отца, у неё горячая кровь, чувственна, быстро воспламеняется; говорят, разрушает семейные очаги Аракажу. Они с мужем стоят друг друга, ют тоже хорош, вот и живёт каждый как хочет…
– Таковы времена и браки, ненормальные браки! – включил Жоан Нассименто Фильо. – Бедный Эмилиано, он безумно любил семью, детей, племянников, всем помогал, всем, до последнего родственника. Да, просто как живой, только нет в руках кнута.
Тереза вошла с чашками кофе на подносе.
– Кнута? А почему, сеу Жоан, кнута?
– Потому что Эмилиано носил и розу и кнут.
– Но не тогда, когда бывал со мной, сеу Жоан, не здесь…
Это было правдой.
– Да, Тереза, вот смотрю на вас и вижу Эмилиано, вы в чём‑то похожи. За годы совместной жизни люди становятся друг на друга похожими: та же гордость и честность… – Он помолчал, потом добавил: – Я хотел проститься с ним, пока он в нашем обществе. Мне бы не хотелось быть здесь, когда появятся его родственники. Ведь в Эстансию он приехал из‑за вас, и нам всем перепали его любовь к жизни и часть его свободного времени. Когда он приехал, я чувствовал себя почти стариком, а он воскресил меня к жизни. Вот я и хочу проститься с ним при вас, других я не знаю и не хочу знать.
Опять воцарилось молчание. Глаза мертвеца открыты. Жоан Нассименто продолжает:
– У меня, Тереза, не было братьев, и Эмилиано был мне как брат, даже ближе. Ведь я не потерял состояния, оставленного мне моим отцом, только потому, что Эмилиано занялся моими делами, но он никогда не напоминал мне об этом. Я сейчас говорил доктору Амарилио: гордость и щедрость, роза и кнут. Я пришёл, чтобы увидеть Эмилиано и вас, Тереза. Могу я быть вам полезен?
– Большое спасибо, сеу Жоан. Я никогда не забуду вас и доктора Амарилио, за прожитое здесь время я приобрела друзей, он подарил мне даже это.
– Вы останетесь в Эстансии?
– Без доктора? Думаю, не смогу.
Последний глоток кофе они выпили молча. Жоан Нассименто думал о будущем Терезы. По слухам он знал, что в жизни бедняжки Терезы было много горького, прежде чем Эмилиано привёз её сюда.
Обеспокоенный врач ждёт падре, чтобы вместе встретить родственников усопшего – дочь, зятя, брата, куму я прочих.
Амарилио волнует предстоящая встреча членов семьи усопшего с любовницей, это вопрос деликатный, и как его разрешить? Он почти никого из них не знает. Их знает падре Винисиус, он несколько раз бывал на заводе, служил мессу… Где же падре, почему он опаздывает?
Жоан Нассименто Фильо долго смотрит на покойного, не пряча слёз и не тая ужаса, охватившего его перед лицом смерти:
– Никогда не думал, что он уйдёт из жизни раньше меня, теперь и моя очередь не за горами. Тереза, милая, я уйду до приезда этих людей. Если я понадоблюсь…
Он обнял Терезу, слегка коснулся губами её лба. Сейчас он выглядел куда более старым, чем когда пришёл увидеть друга и с ним попрощаться. До скорого, Эмилиано!

18

Тереза, а ты никогда не испытала удара его кнута, его твёрдости, его непреклонности? Никогда не почувствовала острой стороны стального лезвия?
Разве до этой ночи, ночи бдения у тела известного гражданина доктора Эмилиано Гедеса, ты, Тереза, не испытала уже однажды смерть? Её физическое присутствие в тебе, твоём чреве, её раздирающую горячую и леденящую руку, нет, не испытала?
Да, было и такое, сеу Жоан; смерть запустила свою руку в их взаимопонимание и нежность, нет, не только розами была усыпана жизнь Терезы Батисты с доктором Эмилиано Гедесом, было и печальное, траурное событие в их, в её жизни, смерть произошла в ней, в её чреве – горький день её жизни. Она и себя считала умершей, но возродилась, возродилась от ухода, ласки, нежности, преданности влюблённого – этой чудодейственной медицины. Смерть и жизнь, кнут и роза.
Из уст Терезы Жоан не услышит этой истории, и, прощаясь с умершим, она вложит розу в руки доктора. Однако, хочет она того или нет, воспоминания не оставляют её, и рядом с телом доктора возникает тельце того, у которого бдения не было, ни бдения, ни похорон, он умер, не родившись, он – её мечта, утопленная в крови, её и его ребёнок. И вот перед Терезой два трупа в постели, две смерти, и обе случились с ней. И даже не две, а три, ведь сегодня Тереза умерла второй раз в жизни.

19

Когда второй месяц подряд у Терезы не пришли месячные, а они всегда были точные, ровно через двадцать восемь дней, и появились другие симптомы, она почувствовала, что сердце её замерло: она беременна! И первое, что испытала, была радость: ай, она не бесплодна, она будет иметь ребёнка, ребёнка от доктора, безграничная радость!
На ферме капитана дона Брижида не разрешала ей заниматься или играть с её внучкой, видя в Терезе хитрого и опасного врага, способного завладеть тем, что по праву должно принадлежать дочери Дорис, ведь только ей должно было достаться состояние её отца Жустиниано Дуарте да Роза, когда с небес наконец спустится ангел‑мститель с огненной шпагой. Позже, когда однажды Тереза, уже будучи в пансионе Габи на Куйа‑Дагуа, была приглашена Маркосом Демосом в кино, что находится в центре Кажазейраса‑до‑Норте, она увидела дону Брижиду с внучкой у их собственного дома, когда‑то купленного доктором Убалдо, потом проданного с молотка и вновь выкупленного. Она не узнала ни сумасшедшей старухи, ни девочки, что раньше ходила в лохмотьях, – да, что верно, то верно, для некоторых болезней нет лучшего средства, чем деньги. Да, на ферме дона Брижида запрещала Терезе прикасаться к ребёнку и кукле, подаренной крёстной – матерью Дана.
Любопытно: разбуженная Даном, слепая и влюблённая Тереза даже не помышляла о ребёнке от обожаемого молодого человека, а уж когда случилось то, что случилось, испытала страх и ужас при мысли, что могла от него забеременеть. Однако случившееся вызвало менструации гораздо раньше срока, – похоже, побои в тюрьме сослужили ей хорошую службу. И после долгого раздумья Тереза решила, что в этом жестоком мире ей детей не иметь, она бесплодна, и тому причиной – грубое лишение девственности ненавистным ей капитаном.
Она не забеременела от Дана, с которым познала радость в постели, как не беременела больше двух лет, живя с капитаном, который никогда не предохранялся, как и никогда не признавал своих детей. Как только кто‑нибудь из им обесчещенных девочек забеременевал, он тут же вышвыривал её на улицу. Пусть делает аборт, родит, что хочет, его, капитана, это не интересует. Если какая‑нибудь появлялась на руках с ребёнком, он прибегал к помощи Тёрто Щенка. Ребёнок у него один, от Дорис, ребёнок законный.
Бесплодна, пуста, сказала Тереза доктору, когда он её привёз в Эстансию и стал ей говорить о мерах предосторожности и противозачаточных средствах.
– Я ни разу не беременела.
– Это хорошо. Я не хочу иметь ребёнка на улице. – Голос воспитанного человека, но жёсткий и твёрдый. – Я всегда был против, это вопрос принципа. Никто не имеет права производить на свет существо с клеймом. Кроме того, человек, связанный семейными узами, не должен иметь ребёнка на стороне. Ребёнка надо иметь от супруги, для того и женятся. Супруга – для того, чтобы беременеть, родить, воспитывать детей, любовница – для удовольствия, а когда она должна заботиться о ребёнке, то она уподобляется супруге и между ними нет никакой разницы. Дети на улице – нет, я против этого. Я хочу иметь мою Терезу для моего отдыха, для того, чтобы вести весёлую жизнь в те немногие дни, что мне остались, а совсем не для того, чтобы иметь детей и головную боль от них. Согласна, Сладкий Мёд?
Тереза смотрела в светлые, стальные глаза доктора.
– Я тоже не могу иметь…
– Тем лучше. – Лицо доктора помрачнело. – Мои два брата, как Милтон, так и Кристован, наделали детей для улицы, дети Милтона бегают, побираются, и меня это волнует; у Кристована – две семьи и куча детей от одной и другой жены – это тоже плохо. Супруга – это одно, любовница – совсем другое. И я хочу тебя иметь только для себя и не делить ни с кем, тем более с ребёнком. – Молчание, и вдруг голос снова делается мягким и глаза голубыми, чистой воды, взгляд любовный и чуть печальный. – Всё это говорит, Тереза, о моём возрасте. Я уже не гожусь быть отцом маленького ребёнка, у меня уже нет времени, чтобы его или её вырастить, воспитать, как я это сделал со своими. И всё своё свободное время хочу отдать тебе… – И он взял её на руки, чтобы положить на постель. – Вот для чего любовница, Сладкий Мёд.
Ну, поскольку Тереза бесплодна, проблем нет. Если бы она могла рожать и хотела иметь детей от доктора, чтобы чувствовать себя более счастливой, и не имела бы его согласия, она бы страдала, и очень. Заводчик был честен, прям, хотя и несколько жесток, он, такой всегда внимательный и тонкий. Но раз она бесплодна, то никаких проблем.
Но вот она не бесплодна, ах, в ней – да благословен Господь! – ребёнок доктора. Но прошёл первый прилив радости, и Тереза задумалась, думать научила её тюрьма. Доктор прав. Ну родит она ребёнка и обречёт несчастного на страдание. В пансионе Габи она была наслышана о судьбе таких детей; вот сын Катарины, он умер шести месяцев от роду из‑за неухода, хотя женщине, которая его взяла на воспитание, всё было сполна уплачено; а дочка Виви заболела грудью, стала харкать кровью, а всё потому, что взявшая её старуха все деньги Виви тратила на кашасу. Матери в доме терпимости, дети – без защиты, отданы в руки чужих людей. Да, самое худшее для проститутки – неравнодушие к детям.
Пока доктор отсутствовал три недели в Эстансии, он был занят важными банковскими делами в Баии, Тереза пошла в консультацию врача Амарилио. Гинекологическое обследование, вопросы, диагноз прост: беременность, ну, Тереза? Он ждал ответа. Чёрные глаза Терезы были задумчивы, она ушла в себя, в свои мысли: ребёнок её и доктора, выращенный прекрасным и мужественным, у него такие же небесно‑голубые глаза и такие же манеры, у него будет всё в этом мире, он будет таким же фидалго, что и отец! Или девочка, похожая на неё.
– Я хочу сделать аборт, доктор.
У врача был определённый взгляд на эти вещи, он считал это аморальным.
– Я не одобряю аборты, Тереза. Конечно, мной сделан, и не один, но в случаях абсолютной необходимости, когда нужно спасти жизнь женщины. Аборт – это всегда плохо, и физически, и морально. Никто не имеет права распоряжаться чьей‑то жизнью…
Тереза внимательно смотрела на врача. Как легко говорить и как тяжело это слушать.
– Но когда нет другого выхода… Я не могу иметь ребёнка, доктор не хочет… – Она понизила голос, соврав: – И я тоже…
Ложь, она хотела и не хотела. Хотела всеми фибрами своей души, она не была бесплодна, какая радость! Ах, сын её и доктора! Но когда она задумывалась о завтрашнем дне, уже не хотела. Сколько ещё продлится к ней чувство Эмилиано, эта прихоть богача? Она может кончиться в любой момент, ведь она уже давно его любовница, удовольствие в его жизни и в его постели. Когда наконец доктор решит заменить её, так как она наскучит ему, ей ничего не останется, как вернуться в пансион Габи, двери которого для неё открыты: она в доме терпимости, а ребёнок в чужих руках. Ей придётся отдать его в чужие руки, заплатив за заботу о нём, которой не будет, как и не будет материнской ласки, любви, ведь только время от времени она сможет видеть его. Нет, нет, никто не имеет права, доктор Амарилио, обрекать несчастного на муки жизни, когда ещё есть время предотвратить это.
– Ребёнка без отца я не хочу. Если вы не поможете мне, я найду того, кто это сделает, таких много в Эстансии. Переговорю с Тука, она знает всех поставщиц ангелочков.
Ребёнок без отца, бедная Тереза. Врач боится ответственности.
– Не будем торопиться, Тереза, у нас ещё есть время. Вот вернётся доктор Эмилиано, теперь уже скоро. Подождём, он приедет, и всё решится. А вдруг он не захочет, чтобы ты делала аборт?
Она согласилась, самое большое успокоение – это иметь надежду: ах, ребёнок, её ребёнок и доктора! Эмилиано приехал тут же вскоре, приехал к обеденному часу, он так соскучился по Терезе, что поспешил не к столу, а в постель.
– Я голоден, Тереза, голоден, моя Тереза.
Но Тереза испытывала беспокойство, такой он её никогда не видел: она была и странно весела, и озабочена. Спустя время, положив руку на живот Терезы, доктор спросил:
– Ты хочешь мне что‑то сказать?
– Да, я не знаю, как это случилось, но я забеременела… Я так рада, я думала, что никогда не буду иметь ребёнка. Это хорошо…
Лицо доктора стало сумрачным, рука на животе Терезы тяжёлой, а светлые глаза – стальными и холодными. Секунды длившееся молчание показалось Терезе вечностью, сердце перестало биться.
– Ты должна сделать аборт, дорогая. – Он говорил, стараясь быть мягким, чтобы не обидеть, но был непреклонен. – Я не хочу ребёнка на улице и уже тебе объяснял это, ты помнишь? Я совсем не для этого тебя привёз сюда.
Тереза не ждала иного ответа, но оттого он не стал менее жестоким. Загоревшийся было свет потух в ней. Она собрала все силы.
– Я помню и нахожу, что сеньор прав. Я уже сказала врачу Амарилио, что хочу сделать аборт любым способом, но он посоветовал мне подождать вашего приезда. Я решилась и готова это сделать.
Эти твёрдость и непреклонность в голосе Терезы, даже враждебность смутили доктора.
– Решила, что не хочешь моего ребёнка?
Тереза посмотрела на него с удивлением, почему он это спрашивает, если сам именно этого хочет и даже говорил с ней о том, когда привёз её в Эстансию, говорил, что не хочет ребёнка на улице, что рожать ребёнка – это дело супруги, а любовница – для удовольствия, любовница – для развлечения. Или он не заметил, что у неё, когда она объявляла ему о своей решимости, тряслись губы? Он читает её мысли, но не знает, как она хочет этого ребёнка, сколько ей стоит её мужество?
– Не спрашивайте меня об этом, вы хорошо знаете правду. Я сделаю аборт, потому что не хочу, чтобы мой ребёнок испытал то, что пришлось испытать мне. Если бы всё было по‑другому, я бы оставила, да, даже пойдя против воли сеньора.
Тереза снимает руку доктора со своего живота, встаёт с постели и идёт в ванную комнату. Эмилиано поднимается и успевает схватить Терезу за руку. Голые, они стоят друг против друга. Доктор садится в кресло, в котором обычно сидит, когда читает Терезе книги, она на его коленях.
– Прости меня, Тереза, но по‑другому быть не может. Я знаю, как это трудно, но ничего не могу сделать, у меня свой взгляд на эти вещи, и я тебя предупреждал. Я никогда тебя не обманывал. Мне тоже тяжело, но этого не должно быть.
– Я же знала это. Это врач Амарилио мог подумать, что доктор захочет оставить, и я, дура…
Собака, побитая своим хозяином, голос её глохнет от боли, Тереза сидит на коленях доктора, она его любовница, а у любовницы нет прав иметь ребёнка. Доктор чувствует бесконечную печаль Терезы, её безутешность.
– Я знаю, что ты испытываешь, Тереза, но, к несчастью, по‑другому быть не может, я не хочу и не буду иметь ребёнка на улице. Я не дам ему своего имени. Ты, без сомнения, спрашиваешь себя: неужели я не хочу иметь моего и твоего ребёнка? Нет, Тереза, не хочу. Хочу иметь только тебя, тебя одну, и никого больше. Я не люблю лгать даже для того, чтобы тебя утешить.
Он передохнул, точно собирался сказать что‑то очень весомое.
– Послушай, Тереза, и решай, как сочтёшь нужным. Я тебя так люблю, что готов разрешить тебе родить ребёнка, если ты того желаешь, и содержать его до тех пор, пока я живу, но я не признаю его своим, не дам ему своего имени, и с его появлением наша с тобой совместная жизнь кончится. Я хочу иметь только тебя, тебя одну, Тереза, и никого больше – ни детей, никого. Но видеть тебя раздосадованной, печальной, раненной в сердце, и чтобы всё то, что было хорошим, стало плохим, не хочу. Так что выбирай, Тереза, между мной и ребёнком. Нуждаться ты не будешь ни в чём, я тебе обещаю, но мы с тобой расстанемся.
Тереза не колеблется. Она обнимает за шею доктора, подставляя ему губы: ему она обязана хорошей жизнью и вкусом к этой жизни.
– Для меня сеньор превыше всего и всех. Вечером пришёл Амарилио и переговорил с Эмилиано наедине. Потом они пошли к Терезе в сад, и врач назначил операцию на следующее утро, здесь, в доме. Выходит, моральные устои врача Амарилио не устояли перед категоричностью доктора Эмилиано? Ни врач, ни Тереза, как видно, не могут иметь свою точку зрения на эти вещи, своё твёрдое мнение перед хозяином жизни и смерти, который приказывает.
– Спи спокойно, Тереза, операция несложная, пустяковая.
Пустяковая и печальная, доктор Амарилио. Сегодня чрево взращивает плод, завтра станет местом его смерти. Доктор Амарилио с каждым днём всё меньше и меньше понимает женщин. Разве не сама Тереза Батиста пожаловала к нему в консультацию, чтобы попросить его сделать аборт, и, если бы он на то не согласился, отправилась бы, как сама сказала, к любой знахарке, поставщице ангелочков, чтобы совершить то, что задумала? Почему же теперь? Уж не потому ли, что он был единственной надеждой Терезы в борьбе за ребёнка? Надеждой, что его моральные устои врача, его категорическое «нет», – ведь никто не вправе распоряжаться чужой жизнью, решать её в пользу смерти, – победят принципы доктора Эмилиано. Непреклонность заводчика и неизменность его жизненных принципов не принимали в расчёт никаких чувств Терезы. Ребёнок на улице, нет, она выбирает между ним и доктором. Прощай, желанный ребёнок, которого она так и не узнает, прощай.
Пустяковая операция прошла без осложнений, но по указанию врача и по требованию доктора Эмилиано Тереза лежала в постели. Доктор Эмилиано не оставлял её ни на минуту, то он ей предлагал чай, то кофе, то прохладительное, то фрукты, то шоколад, читал ей книжки, смешил как мог в этот печальный для неё день.
И так целую неделю. Несмотря на звонки из Аракажу и Баии, доктор Эмилиано никуда не выезжал из Эстансии, а сидел возле любовницы. Все дни он был сплошная нежность, ласка и исполнение всех желаний Терезы, надеясь, что она придёт в себя от принесённой жертвы и вновь, забыв обо всём, почувствует вкус к жизни. Таков был доктор, кнут и роза.

20

У входа в сад падре Винисиус встречается с Жоаном Нассименто Фильо, они обмениваются рукопожатием и столь обычными для данного случая фразами: «Надо же, ещё вчера наш друг чувствовал себя вполне здоровым». – «Такова жизнь, никто не знает, что его ждёт завтра». – «Только Бог!» Жоан Нассименто исчезает в темноте улицы. Падре входит в сад, с ним ризничий, худощавый старичок, столь необходимый для отправления культа. Врач идёт навстречу священнику:
– Наконец‑то, падре, я уже нервничал.
– Разбудить Клеренсио не так‑то просто, и потом, я должен был зайти в церковь.
Клеренсио проходит внутрь дома, с Ниной он знаком много лет. Из сада доносятся ночные звуки: стрекочут цикады, ухает сова. Звёзды меркнут, ночь на исходе, скоро появятся первые признаки нарождающегося утра. Падре Винисиус задерживается в саду с врачом, хочет знать, как это произошло. Когда врач ночью сообщил ему о случившемся, он ещё не совсем проснулся. Теперь он хочет получить подтверждение услышанному.
– На ней?
– Нуда…
– О Господи, какой смертный грех!
– Если в том и есть грех, то грешны мы все, ведя супружескую жизнь или какую другую…
– Конечно, доктор, что тут поделать? И судить или прощать может только всемогущий Господь.
– Я думаю, падре, что если доктор Эмилиано и попадёт в ад, то совсем из‑за других грехов.
Вместе они входят в столовую, где ризничий слушает болтовню Нины. В спальне на стуле возле постели сидит растерянная Тереза. Услышав шаги, она поворачивает голову.
– Примите мои соболезнования, – говорит падре Винисиус, – кто бы мог подумать? Но наша жизнь в руках Божьих. Да будет он жалостлив к нам и доктору.
Только не это, нет, услышь это доктор, он бы был оскорблён, он испытывал ужас перед этим словом.
Падре Винисиус действительно печален. Ему нравился доктор, этот могущественный гражданин, такой культурный и такой любезный, с его смертью кончатся цивилизованные вечеринки в приходе, вдохновенные дискуссии, дегустация местных вин и привозных, доброе сосуществование. Возможно, он и будет служить мессу на заводе, как и крестить детей, и совершать свадебные обряды, но без доктора того, что было, уже не будет. Ему нравится и Тереза, скромная и умная, заслуживающая лучшей судьбы, но в чьи теперь она попадёт руки? Недостатка в желающих лечь с ней в постель не будет. Будут и такие, которые заплатят ей хорошие деньги, но равного доктору не будет. Если она останется здесь, то пойдёт по рукам, которых дюжины, одни других богаче. А может, она поедет на Юг, где её никто не знает, она такая красивая и приятная, что может и замуж выйти. А почему нет? Судьба каждого в руках Всемогущего. Судьба доктора – умереть на своей любовнице, во грехе, смилуйся, Господи, будь жалостлив к нему и к ней.
Открытые проницательные глаза доктора изучают страх падре Винисиуса перед Господом, он одержим сомнениями – глаза усопшего как живые. Самый большой грех доктора совсем не этот, врач прав. Неверующий, жестокий, непрощающий, гордый. Он видел его в кругу семьи и понял, что доктор одинок и разочарован, понял истинную причину появления Терезы в его жизни и её значение – она не только красивая и молодая любовница старого и богатого сеньора, но и друг, бальзам, радость. Этот мир Божий, перевёрнутый дьяволом, кто поймёт его?
– Да поможет тебе Бог, Тереза, в этом горе.
Сострадательный взор падре переходит с лица доктора на окружающие предметы в комнате. На столах книги, серебряный нож, на стене фотография голых женщин, купающихся в пенных волнах. Огромное зеркало, бесстыдно отражающее постель. В руках усопшего роза. Никаких символов веры хозяина, сердце которого от неё свободно, и всё в соответствии с его вкусом, который поддерживала Тереза. Но должна приехать семья, Тереза, приехать с минуты на минуту, это народ религиозный, привыкший к отправлению культа, во всяком случае, внешне это так. Можем ли мы позволить, чтобы они нашли труп главы семьи без должных условностей, сопутствующих усопшему христианину? Будучи неверующим, Тереза, он всё равно был христианином, он приказывал служить мессу на заводе, присутствовал на ней, стоял рядом с супругой, братьями, кумовьями, детьми и племянниками, теми, кто работал в энженьо и в поле, с людьми, пришедшими на мессу.
Он был во главе всего и всех, он подавал всем пример.
– Не думаете ли, Тереза, что надо было бы зажечь хотя бы две свечи в ногах нашего друга?
– Как считаете, падре. Прикажите поставить.
Ах, Тереза, ты сама не попросишь принести свечи, не поставишь своими руками и не зажжёшь их! Ты и твой доктор – гордецы. Будь к ним милостив, Господь, молит падре и зовёт Клеренсио:
– Иди сюда! Принеси подсвечники и свечи.
– Сколько?
Падре снова смотрит на отсутствующую Терезу, которой безразлично количество свечей, она неотрывно смотрит на доктора и поселившуюся в нём смерть.
– Принеси четыре.
В темноте ночи под кваканье лягушек движется фигура ризничего.

0

15

21

Всё прошло бесследно, так что никто, кроме самого доктора, не заметил даже намёка на какую‑то горечь в поведении Терезы, точно воспоминание о случившемся ею было вычеркнуто из памяти раз и навсегда. Не вспоминали пережитого ни сама Тереза, ни Эмилиано. И всё‑таки хоть редко, очень редко, но случалось, что глаза Терезы затуманивались и долго смотрели в пустое пространство, и это говорило доктору о вновь нахлынувших воспоминаниях, которые сменяла мягкая улыбка. Ах, их вызывало всемогущее отсутствие того, кто не пришёл в этот мир, не стал видимым и ощутимым, но был в её существе и был вырван из её чрева железными инструментами врача по приказу заводчика.
Никогда раньше Эмилиано Гедесу не приходило в голову, что он совершал насилие. Часто, почти ежедневно, землевладелец, хозяин завода, банкир и предприниматель с кем‑нибудь спорил и кем‑то командовал, совершал несправедливости, насилия, попрания законов, действия спорные, наказуемые. И ни в каком случае не испытывал угрызений совести, не жалел, что совершил или приказал совершить. Все его действия были необходимы и справедливы. Как и в случае с Терезой, он защищал интересы семьи Гедесов и своё собственное удобство: руководствовался священными доводами, перед каковыми ничто не может иметь значения. Так почему же тогда бесформенный зародыш занозой сидел в его памяти, вызывая чувство неудобства?
Тереза лежала в постели, безразличная ко всему, доктор рассыпался в любезностях и, чтобы как‑нибудь утешить, смешил её. В тот пустой и печальный день отношения между любовниками, оставаясь для постороннего глаза и даже для близких прежними, стали несколько иными: Тереза Батиста перестала быть для доктора Эмилиано игрушкой, дорогим развлечением, источником удовольствия, времяпрепровождением для старого богача, любящего книги и вина, изысканного сеньора, желающего сделать простую девушку из сертана совершенной сеньорой, с изящными манерами, тонким вкусом и элегантностью. К тому же он стремился и в постели: взрыв и половодье чувств Терезы он оправлял в продолжительные ласки, чтобы получить особое удовольствие от каждого момента в отдельности, в открытии и завоевании бесконечных ступеней сладострастия, делая из Терезы таким образом превосходную женщину и сеньору. Захватывающее времяпрепровождение, но ведь времяпрепровождение и каприз!
До печального для Терезы дня она считала себя в долгу перед доктором, переполнявшее её чувство благодарности было предпочтительным из всех прочих, которые она к нему питала. Ведь это он приказал выпустить её из тюрьмы, придя потом за ней в дом терпимости, он сделал её своей любовницей, стал обращаться с ней, словно она что‑то собой представляла, была личностью, и всё это с добротой и интересом. Дал ей человеческое тепло, нежность, время и внимание, поднял её, оторвал от позора, от безразличия к своей судьбе, научил её любить жизнь. И вот она сделала из него святого, Бога, того, кто выше всех остальных, преклонив перед ним колени. Нет, она не была ему равной, ни она и никто другой, и только в постели, в момент полуобморочного состояния, она видела в нём мужчину во плоти, но и тогда, давая и получая, он был превыше всех. Ни в проявлении обычных человеческих чувств, ни в любви ему не было равных, и не с кем было его сравнивать.
Выбирая между Эмилиано и зародившейся в ней жизнью, Тереза, не колеблясь, решила отдать долг доктору. Нет, она и не могла колебаться и в жестокую минуту своей жизни отреклась от ребёнка, распорядившись чужой. В одно мгновение она взвесила свои чувства и предпочла любовь женщины любви материнской. Конечно, главную роль в решении этого вопроса сыграла благодарность к доктору. Не заметив этого, она вернула долг и получила от любовника неограниченный кредит. Они стали ближе друг к другу, и всё с этого дня стало для них обоих более значимым.
Доктор был уверен, что при решении этого трудного вопроса на Терезу не давили соображения материального характера, так как он обещал поддержку и комфорт для матери и ребёнка, снимая с неё в то же время какие‑либо обязательства или компромиссы. Пока я буду жив, ты и ребёнок ни в чём нуждаться не будете, он только не получит моего имени, а ты – меня. Деньги не интересуют Терезу, ведь Эмилиано сам внимателен к тому, что необходимо любовнице, хотя она не только ничего не требует, но и не просит. За шесть лет их сожительства у Терезы не появилось даже самого ничтожного денежного интереса, и если у неё в сумочке и окажутся какие‑нибудь деньги, то по чистой случайности. Как раз накануне смерти доктор дал ей, как всегда с излишком, на домашние расходы и её личные. Личных, как правило, у неё не было: доктор ей привозил все необходимые наряды, туфли, кремы, духи, бижутерию, коробки шоколада, которым она угощала уличных ребятишек.
Нельзя сказать, что Тереза была безразлична к хорошему и приятному. Как раз наоборот, научилась отличать хорошее от плохого и ценить хорошее, она отдавала должное хорошим вещам, но рабой их не стала. Кое‑какие подарки доктора, как, например, музыкальная шкатулка (маленькая балерина танцевала под звуки вальса), потрясли её. Она ценила каждый предмет, каждый подарок, каждый пустяк, но вполне могла без них жить, а вот без нежности, теплоты, внимания, дружбы и любви – нет. И если пришёл час, когда ей нужно было сделать выбор, она выбрала любовника, потому что она ставила его превыше всех благ жизни и даже собственного ребёнка: «Для меня главное – сеньор Эмилиано».
На следующий день после сделанного аборта врач сказал Терезе, что всё прошло хорошо, она может встать с кровати, гулять в саду, но всё же посоветовал больше отдыхать.
– Только не принимайтесь сразу за работу, кума, не злоупотребляйте своими силами, не уставайте. – Обращаясь к ней «кума», врач выражал ей своё уважение. – Я хочу видеть вас сильной и весёлой.
– Будьте покойны, я уже хорошо себя чувствую, или вы считаете меня вялой? Всё прошло, можете верить.
Тронутый мужеством Терезы и желая ей скорейшего выздоровления, врач, уходя, посоветовал Эмилиано:
– Когда вы поедете в Баию, привезите ей одну из этих больших кукол, которые говорят и ходят, это будет компенсацией.
– Вы так думаете, Амарилио, что кукла может заменить ребёнка? Я не верю. Я, конечно, привезу, и, думаю, много чего, во всяком случае, то, что встречу хорошее, но не куклу. Тереза, мой дорогой, не только молода и красива, она впечатлительна и умна. Она девочка только по возрасту, а по чувствам – взрослая женщина с характером и опытом, это же во всём сказывается. Нет, мой друг, если я привезу Терезе куклу, ей это не понравится. Если бы ей кукла могла заменить ребёнка, никаких проблем бы не было.
– Возможно, вы правы. Завтра я приду посмотреть её. До скорого, доктор.
Из ворот сада Эмилиано видел, как врач завернул за угол, держа в руке свой чемоданчик. То, что Тереза потеряла, то, чего я её лишил, поставив перед фактом, Амарилио, можно возместить только лаской, привязанностью, нежностью и дружбой. За это платят любовью.
Привязанность, ласка, дружба, подарки и деньги – конечно, это расхожая монета для расплаты с любовницами. Но любовь, Эмилиано, с каких это пор?

22

Ризничий зажигает свечи, два высоких подсвечника в ногах, два – в головах. Войдя в спальню с молитвой на устах, он крестится, но не спускает сального взгляда с Терезы, представляя её в момент смерти Эмилиано: может быть, она тоже получала удовольствие? Хотя сомнительно, ведь эти молодые женщины в постели со стариками играют, чтобы надуть этих растяп, а истинную страсть сохраняют для других – молодых парней.
Нина, которая всегда всех поносит, утверждает, что Тереза держит себя с достоинством и честью, она не знала случая, чтобы та кого‑нибудь тайком принимала. Ну конечно же, боясь мести, ведь эти Гедесы – тираны. Или чтобы обеспечить себе комфорт и жить в роскоши. Честная женщина?! Может быть, но не уверен. Эти обманывают и Бога, и дьявола, особенно когда старик дряхл, а служанка безграмотна.
Ризничий переводит глаза с Терезы на падре Винисиуса. А может, падре? Да и падре он, Клеренсио, никогда не уличил в обмане, в неверно сделанном шаге. Вот что касается падре Фрейтаса, то здесь совсем другое дело: в его доме – крестница, привлекательная женщина, да и на улице сколько угодно. Хорошая возможность для ризничего погреть руки, поставляя бесстыдниц. Падре Винисиус молод и подтянут, у него хорошая речь, со святошами он терпелив, но сплетен их не любит. Однако вся добродетель и надменность не мешают падре посещать этот дом – вертеп прелюбодеяния, жилище греха, здесь он до отвала ест и пьёт, ублажая свой живот. Только ли живот? Может быть. В этом мире чего‑чего только не бывает, встречаются и падре‑девственники. И всё же Клеренсио удивлён не будет, если вдруг окажется, что падре Винисиус и Тереза грешили. Падре и девица вполне хороши для ада, и кому это лучше знать, как не распутному ризничему…
Тереза сидела на стуле, погружённая в свои мысли. Клеренсио ещё раз бросает на неё взгляд: лакомый кусочек, если бы ему удалось её… Ах! Вот это был бы подарок судьбы. Но не в эту ночь, когда она полна смертью. Ризничий вздрагивает: грязная девка. Ризничий и падре выходят. Клеренсио идёт к Нине и Лулу, чтобы поболтать, падре – чтобы встретить родственников усопшего.
За потоками дождя начинается рассвет. Но в спальне ещё ночь; горят четыре свечи, пламя низкое и колеблющееся; здесь Тереза и доктор.

23

Потом они стали появляться на улице вместе. Вначале это были утренние прогулки на реку – любимое удовольствие доктора. С тех пор как он поселил любовницу в Эстансии, он регулярно купался у водопада Кашоэйра‑до‑Оуро на реке Пиауитинге. Один или в обществе Жоана Нассименто Фильо он шёл рано утром на реку.
– Купание – залог здоровья, сеу Жоан.
По возвращении из первой поездки доктора в столицу после сделанного Терезой аборта он привёз ей много всяких подарков, среди которых был купальный костюм.
– Это чтобы мы могли ходить купаться вдвоём.
– Ходить купаться? Вдвоём?
– Да, Сладкий Мёд, вдвоём.
Тереза надевала под платье купальный костюм, доктор – плавки, они пересекали Эстансию и шли по направлению к реке. Несмотря на ранний час, прачки уже били бельё о прибрежные камни, жуя табак. Тереза и доктор принимали естественный душ водопада Кашоэйра‑до‑Оуро. Место здесь было великолепное: сбегая по камням под тенью огромных деревьев, река разливалась, образовывая заводь кристально чистой воды. Туда они отправлялись, обходя разложенное на камнях прачками бельё.
Здесь в самом глубоком месте вода доходила доктору до плеч. Вытянув руки, он поддерживал Терезу на поверхности, обучая её держаться на воде. Водовороты, игры в воде, смех, поцелуи, которыми они обменивались в воде, он обнимал её за талию, ловил выскальзывающую из его рук грудь Терезы, походившую на выскальзывавшую рыбку. То была прелюдия любви, разжигавшая желание, которое, вернувшись домой, завершалось в постели. Ах, эти утра в Эстансии! Их никогда больше не будет.
Поначалу Эмилиано и Тереза возбуждали всеобщее любопытство, в окнах торчали головы старых дев, сожалевших о переменах в поведении доктора, который раньше вёл себя осторожно и вызывал уважение, а теперь вдруг утратил всякий стыд и стал потакать капризам молодой девушки. А той ведь ничего не надо, как показаться на людях с богатым любовником, обнимая его у всех на глазах и выказывая тем самым неуважение ко всем семьям. И какая мерзость: он почти голый, не хватает ещё, чтобы на виду у прачек они занимались любовью. Нет, не на виду у прачек, нет, им это не удалось увидеть, но несколько раз Тереза, когда никого нигде не было, сидела верхом на докторе и, умирая от удовольствия, боялась, что кто‑нибудь появится. И хотя это было, ханжи и сплетницы даже не могли себе представить, что каждый раз перед тем, как идти на реку, Тереза задумывалась о последствиях.
– Вместе? Сплетницы будут судачить, вмешиваться в вашу жизнь.
– Пусть судачат, Сладкий Мёд. – Он брал её за руки и говорил: – Да уже прошло то время…
Какое время? Да то, когда он был полон недоверия. Ведь когда они встретились и познали друг друга, они ещё не до конца были знакомы, не знали, кто на что способен: она, познавшая грубость жизни и жаждущая ласки, он – пытавшийся, как мог спокойно, руководить ею. Время проверки, когда Алфредан следил за ней на улице, слушал и передавал ему разговоры, охранял дом, гнал взашей ухажёров и сплетников. Тереза, когда была спрятана в саду и в доме, подчинялась требованиям и внимала советам доктора. Несмотря на достойное обращение и комфорт, постоянное внимание и растущую привязанность, начало их сожительства воздвигало чуть ли не тюремные стены и решётки. И это происходило с каждым из них: Тереза была сдержанна, боязлива, угнетена недавним прошлым. Доктор, видя её красоту, ум, характер, пламя в её чёрных глазах, готов был потратить на неё время, деньги и терпение, чтобы превратить этот необработанный алмаз в бриллиант, ребёнка – в идеальную женщину, и только потому, что испытывал к ней чувственный интерес, настойчивое неконтролируемое желание, желание старика к девочке, ничего больше. Да, время проверки, время испытания семян на всхожесть, время непростое.
И семена дали всходы: Тереза стала улыбаться, сладострастию доктора стала сопутствовать нежность, в девочке он признал честную женщину, достойную доверия и уважения. Тут пропали и все сомнения у Терезы, теперь она принадлежала доктору не только телом, но и душой, видя в нём Бога, перед которым она должна была преклонить и преклонила колени. То было время осторожности и сдержанности. Тогда они выходили вместе из дому только к вечеру, после ужина, выбирая безлюдные места, у себя принимали только врача Амарилио и Жоана Нассйменто Фильо, не считая Лулу Сантоса – первого из друзей.
Да, те времена прошли, да, начались новые, и начались в самый тяжкий день для Терезы, в день смерти неродившегося ребёнка, или в день одиночества. В тот день могла как кончиться, так и восторжествовать скрытая до сих пор любовь. Любовь, сплавленная из всех прежних чувств, ставшая единой, цельной, окончательно оформившейся.
Доктор зачастил в Эстансию, дольше прежнего здесь задерживался, превратив её в постоянное место жительства. Теперь в Эстансии он принимал не только друзей за обедами и ужинами, но и визитёров из числа знатных людей города: судью, префекта, священника, прокурора, полицейского инспектора. В Эстансию же он вызывал и директоров Межштатного банка, акционерного общества «Эксимпортэкс» для обсуждения текущих дел и принятия решений.
Тереза перестала быть дикаркой из сертана, попавшей в тюрьму и пансион Габи. Благодаря доктору она стала забывать прошлое, стала красивее, элегантнее, грациознее – женщина во всём великолепии молодости. Будучи замкнутой, она стала весёлой и общительной, будучи грустной, она раскрылась в радости.
Время любви, когда один становится необходим другому, любовь Бога, странствующего рыцаря, сверхчеловеческого существа, сеньора к простой деревенской Девчонке, теперь воспитанной и утончённой, любовь глубокая и нежная, очищенная от желания.
Теперь для Эмилиано каждое расставание с Терезой было тягостным, а дни, проводимые без Эмилиано Терезой, были самыми длинными. За несколько дней до смерти доктора один из руководителей банка оценил положение, создающееся для других коллег из совета директоров, которые пользовались полным доверием Эмилиано Гедеса:
– По тому, как идут дела, я думаю, главная контора банка будет скоро переведена из Баии в Эстансию.

24

При жизни доктора, который всегда носил при себе кнут, кто бы отважился, дорогой лейтенант? Не вижу никого, ни среди своих знакомых, ни среди чужих, ни среди песенников, ни среди трубадуров, число которых растёт на глазах, составляя уже сейчас настоящую армию гитаристов, самую многочисленную на Северо‑Востоке. При таком количестве трубадуров, пишущих песенки, зарабатывать на жизнь, капитан, становится всё труднее и труднее. Уважаемый не капитан? Простите мне мою ошибку, майор. Не капитан и не майор, не военный, простой крестьянин? Приятно знать, но не гневайтесь, что я вам дал мундир, погоны и воинское звание, и радуйтесь регалиям.
При жизни доктора где были вдохновение и рифма? Даже при больших способностях и отваге, как ни приукрашивай события, никто не хотел схлопотать по роже или проглотить печатный листок со своими виршами, даже если они были и солёные, и перченые. Гитара – оружие праздника, она не создана, чтобы схлестнуться с кнутом, кулаком или пистолетом. При поблёскивающем серебряном кнуте, нет‑нет да взлетавшем в воздух на дорогах сертана и здесь, на улицах Баии, одной из столиц Бразилии, никто не был тем безумцем, который бы стал распространяться о жизни доктора с его любовницей, не знаю никого, кто бы мог то сделать. Хотел бы я видеть при его жизни, чтобы кто‑нибудь срифмовал наслаждение с мертвецом.
Когда же всё это случилось и известие стало передаваться из уст в уста, каждый, кто мог петь, схватился за гитару, ведь сколько времени не было ничего достойного, чтобы сочинить бесстыдные стишки. От Баии до Сеары – этого конца света – всё повторяли один и тот же куплет:

В доме терпимости
прямо на девице
умер старый‑престарый козёл.

Представляете, депутат, если бы доктор услышал подобное неуважение – старый козёл, девица, дом терпимости! Как распространилась эта история, как узнали обо всём случившемся так быстро и во всех подробностях? От кого? От слуг, врача, от отца священника или ризничего? От всех сразу или ни от кого, такие вещи поражают. Бесполезно увозить тело куда‑нибудь, будь то дом умершего или какой другой, делать вид, что человек умер благопристойно, стараться обмануть людей. Чтобы слагать куплеты, многого знать не надо. Главное известно, остальное выдумывается в зависимости от рифмы.
Очень много куплетов было написано, совсем не три, как знает сенатор. В Параибе вышел один сборник, названный «Богач умер на девственнице», уже по названию можно судить, что автор слышал звон, но не знает, где он. В сборнике этом нет упоминания о докторе, всё время говорится о богаче, миллионере, каком‑то имяреке, но вот откуда гитарист узнал полное имя Терезы? Такого паскудного сборника я в жизни своей не видел – и посмотрите, что за рифмы и что за слова в этих куплетах, уважаемый советник муниципалитета. Ваша светлость не политик? Не советник и не депутат? Не сенатор и не кандидат? Жаль: от политиков всегда перепадают денежки, конечно, не их собственные, а бразильского народа.
Если Тониньо не купил сборник в книжном магазине, то вам не удастся получить ни за какие деньги даже одного экземпляра, в котором говорится о «случае со стариком, который умер, наслаждаясь любовью мулатки». Он составлен в Аракажу слепым Элиодоро, описание развлечений старика до смерти; если ваша жена с вами, то позовите её, пусть раскошелится и купит сборник. Описание смерти так красиво и впечатляюще, что даже самому хочется так умереть. То, что Элиодоро слеп, ему нисколько не мешает. Когда читаешь, кажется, что всё это он видел собственными глазами.
А может, Тониньо, сумеет найти для вас один, что был издан здесь, в Баии: «Старик, который умер в час блаженства», автор – новичок, всё в его стиле, стихи ломаные, рифмы скупые; низкого качества и «Смерть хозяина на служанке». Это местре Поссидонио из Алагоиньяса, стоящий гитарист, но неудачник с этими куплетами. В них всё перепутано, из доктора он сделал плохого хозяина, из Терезы – грязную служанку, приглашающую хозяйку, появляющуюся в самый неподходящий момент, чтобы старик умер от страха. Псе это не похоже на местре Поссидонио. В дополнение ко всему этому на рисунке был изображён доктор с бородой, а Тереза с курчавой шевелюрой. Семья доктора скупила почти все экземпляры, заплатив деньги, но два мудреца всё‑таки несколько штук припрятали, чтобы продать подороже. Читать это смысла не имеет: ни дубинку не поднимает, ни смеха не вызывает.
То, что произошло со мной, куда хуже. Я описал всё: и смерть доктора, и всю семейную грязь, рога, растраты, необеспеченные банкноты, контрабанду, братьев, детей и зятя, ну просто хрестоматия получилась. И попал за всё это в тюрьму, откуда выйти мне пришлось, только спустив за бесценок всё экземпляры. Адвокат же родственников потребовал от суда решения произвести обыск в моём доме и, прибыв в сопровождении комиссара полиции, нашёл спрятанные под матрацем экземпляры, что хранил я для своих друзей, и, разорвав их, уничтожил. И ещё пригрозил, что снова в тюрьму посадит, если хоть один будет продан, вот какому риску подвергается тот, кто сочиняет куплеты.
Но если уважаемый захочет всё же прочесть «Последний подъём доктора, умершего в час любви», то должен заплатить не только деньгами, но и страхом. Давайте банкноту в пятьсот крузейро, и я вам уступлю один экземпляр, единственный, что сохранил я из любви к другу, а неиз‑за денег. В моём сборнике всё чистая правда, я не трачу времени на глупости. Не препоручаю душу доктора дьяволу, не говорю, что Тереза сошла с ума и бросилась в реку, как это делают другие, выдумывая, конечно. Я рассказываю правду, и всё; для доктора подобная смерть – благословение Божие; а вот смерть, свалившая на Терезу, – дело тяжёлое и неблагодарное!
Писал, как понимал, я, Купка из Санто‑Амаро, тот, что во фраке и котелке стоит напротив подъёмника Ласерды и продаст своё вдохновение и стихи.

25

– Ну и ну! Как же этот субъект похож на доктора Эмилиано Гедеса, ну просто близнец… – удивился Валерио Гама, коммерсант из Итабуны, уехавший из Эстансии ещё подростком, а теперь в сорокалетнем возрасте вернувшийся сюда, чтобы повидать родственников.
– Да какой же близнец, это он сам, прогуливается с очаровательной девушкой, – пояснила ему двоюродная сестра Дада. – Доктор вот уже несколько лет содержит здесь любовницу – честь для нашего города…
– Не шутишь?…
– Ты никогда не слышал, брат, что воды Пиауитинги столь чудодейственны, что восстанавливают силы? Так вот, старик стал здесь молодым человеком. – Она это говорила, явно подтрунивая, но без злого умысла; Эстансия – город гостеприимный и сообщнический, здесь даже старые ханжи смотрят на любовников и любовные дела со снисхождением.
Коммерсант решил совершить долгую прогулку, чтобы проверить сказанное любительницей посплетничать. Невероятно! Доктор Эмилиано и Тереза медленно поднимались вверх по улице, наслаждаясь вечерним ветерком. Поравнявшись с ними, Валерио Гама открыл рот: Господи, а сестра‑то не выдумала, это действительно был не кто иной, как доктор Эмилиано Гедес, сопровождаемый совсем молодой и очень аппетитной женщиной по улицам Эстансии. Раскрыв рот и смутившись, коммерсант поднёс руку к шляпе, чтобы приветствовать банкира. Доктор ответил на приветствие:
– Добрый вечер, Валерио Гама, решили навестить родные края? – У Эмилиано была великолепная память па лица и имена тех, с кем когда‑то он был в каких‑нибудь отношениях: Валерио был клиентом банка.
– Да, доктор, ваш слуга – здесь и там.
Вид у коммерсанта был обалдевший, и это вызвало улыбку Терезы и слова:
– Он выглядел, словно увидел привидение…
– Привидение – это я, Валерио до сих пор видел меня только в банке, при галстуке, обсуждающим сделки, и вдруг столкнулся со мной в Эстансии, фланирующим по улице в спортивной рубашке вместе с такой красивой женщиной, это за пределами представления коммерсанта из Итабуны. Когда он туда вернётся, ему будет о чём рассказать.
– Может, вам лучше не выходить со мной так часто?
– Не будь глупой, Сладкий Мёд. Я не собираюсь из‑за чьих‑то пересудов отказываться от удовольствия гулять с тобой. Мне это безразлично и совсем не трогает. Все обращают внимание, Тереза, из зависти, что ты – моя. Если бы я захотел, чтобы полмира умерло от зависти ко мне, я бы привёз тебя в Баию, в Рио – вот было бы разговоров. – Он засмеялся и опустил голову. – Но я эгоист и не выставляю напоказ, чем владею, пусть то будет человек или вещь. Я их хочу иметь исключительно для себя.
Он подал руку Терезе, чтобы помочь спуститься вниз.
– Вообще‑то я совершаю преступление, что держу тебя в Эстансии запертой в четырёх стенах, почти пленницей. Не так ли, Тереза?
– Я здесь ни в чём не нуждаюсь и счастлива. Взять с собой, чтобы показать всем? Упаси Боже, нет; не надо. Капитан любил вызывать зависть, показывая своих бойцовых петухов, лошадей, немецкий пистолет, ожерелье из колец. И даже Терезу на петушиных боях, чтобы подразнить своих партнёров и вызвать алчный блеск в глазах. Неужели сеньор в этом похож на капитана?
– Я хочу тебя только для себя самого.
Друзья за ужином, купание в Пиауитинге, вечерняя прогулка по мосту через реку Пиауй, пристань. Для неё этого достаточно, и даже если бы она была вынуждена оставаться дома взаперти, это не имело бы значения. Слышать, что она ему нужна, – вознаграждение за любое ограничение.
По окрестностям они устраивали прогулки не раз. То выезжали к устью реки Реал, на границу штатов Баии и Сержипе, чтобы увидеть плещущееся у пляжа Манге‑Сека море, высокие песчаные дюны, чтобы посетить посёлок рыбаков Сако. Они никогда не выезжали из города, и в ту пору Тереза ещё не видела моря и, хотя мечтала путешествовать, не расстраивалась из‑за того, что пока это осуществить не удавалось. Ей достаточно было присутствия доктора, достаточно, что она жила с ним в одном доме, разговаривала с ним, смеялась, училась, выходила с ним гулять и ложилась с ним в постель.
Поскольку у доктора свободного времени было мало, то время, уделяемое Терезе, он, как правило, урезал у завода, у банка, у семьи, и эти часы они проводили вместе в ухоженном особняке. Для доктора это было отдыхом, передышкой от дел, для Терезы – жизнью.
Город привык к постоянным приездам доктора, к его плавкам, цветку в руке, обществу его любовницы, к тому, что они осматривали старинные здания, беседовали в Печальном парке, подолгу стояли на мосту, облокотившись на его перила, безразличные к распространяемым о них сплетням. Доктор перестал играть; он – человек богатый, все знают, он имеет право содержать любовницу с открытым счётом, это почти обязательное условие его положения, но поскольку он женат, то лучше никому не показывать подругу, дабы не оскорблять нравы общества.
Постепенно злые пересуды потеряли силу, смысл и вкус новизны и снова были вызваны к жизни возвращением в город коммерсанта Валерио Гамы, который не смог не отметить, что любовница у доктора красива и известил. Патриотка Дада, способная хвалить достоинства Эстансии, этой земли цветов, звёздного неба, глупой луны, и терпеливого и благородного народа, умеющего скрывать тайную любовь, сказала:
– Это ведь не мои слова, брат, а майора Атилио: окончив службу, он вернулся сюда. Жену не видел несколько нет и даже забыл, от чего рождаются дети. Но воздух Эстансии и воды Пиауитинги сделали своё дело; не прошло и месяца, а жена уже была беременна. Девица доктора тоже уже была с животом, да сделала аборт, а всему виной здешняя вода, брат, чудодейственная вода!
– Да, девушка доктора, сестра, сама может творить чудеса. Стоит ей глянуть, мёртвый поднимется.

26

Открытые глаза доктора кажутся живыми от скупого гнёта свечи, точно следят за мыслями Терезы. В чудодейственности вод Пиауитинги нужды не было, как и ни в чём другом, достаточно было взгляда, улыбки, движения, прикосновения, открытого колена, чтобы они предались любовным забавам, на которые уходило столько времени занятого делами банкира.
Не смотри на меня так, Эмилиано, я не хочу вспоминать удовольствия ночи, которая принесла тебе смерть. А почему нет, Тереза? Разве не в твоих объятиях, разве не исходя любовью я умер? Мы не жили каждый порознь своей любовью: один – отдаваясь чувствам, другой – чувственности, у нас была одна любовь, сотканная из нежности и сладострастия. Если не хочешь вспоминать ты, вспомню я, Эмилиано Гедес, любитель утончённых удовольствий, ради которых принёс в жертву собственную жизнь.
Тот же Лукавый и живой взгляд, каким он одаривал сидящих за его столом друзей, рот приоткрыт, виден кончик языка. С той самой ночи у дверей пансиона Габи до того момента, как он посадил Терезу на круп лошади, она помнила то ощущение, которое испытала, когда кончик его языка разомкнул ей губы для поцелуя. И после, стоило ему показать ей даже издали язык, как Тереза чувствовала присутствие Эмилиано во всём своём теле. Всё, к чему прибегал Эмилиано, было необходимо, и всё открывало путь к утончённым ощущениям и становилось для Терезы знаком, который он подавал в разных обстоятельствах, призывая к ласкам.
Перед приходом высоких визитёров – префекта, судьи, прокурора – Эмилиано как бы невзначай клал ей руку на спину и ногтем почёсывал загривок. Тереза еле сдерживала стон, руки мягкие, ногти кошачьи. Кося глазом, он заглядывал в вырез платья, позволявший видеть грудь. Однажды вечером собравшиеся у них гости беседовали в плохо освещённом саду, так как доктор желал видеть появление луны и звёзд на небе. Они уже отужинали, и теперь Лулу Сантос и врач спорили о своих политических разногласиях. Жоан Нассименто Фильо восторгался великолепием ночи, а падре Винисиус хвалил щедрость Всевышнего, даровавшего такую красоту людям. Сидя под деревом, Тереза слушала их разговор. Доктор подошёл к ней, закрыл её своей фигурой, дал рюмку коньяку и, приоткрыв декольте, взглянул на загорелую крепкую грудь – одно из красивейших украшений Терезы. А может, самое красивое? Что же тогда сказать о заде? Ах, зад!
Нет, Эмилиано, не вспоминай больше, отведи от меня свои лукавые глаза, давай вспомним другие моменты. Всё, что было между нами, – сплошная идиллия, и есть о чём вспомнить. Сладкий Мёд, не будь глупой, наша идиллия началась и кончилась в постели. А о чём ты вспомнила, почувствовав запах мужского одеколона, совсем недавно, когда ты меня готовила к неизбежной встрече с торжественностью смерти политического деятеля? Ах, Эмилиано, все воспоминания, ароматы и насаждения для меня кончены. Нет, Тереза, радость и удовольствие – это то наследство, что я тебе оставляю, единственное, на другое мне не хватило времени.
Ещё когда они только что приехали в Эстансию и была закончена перестройка дома, поставлены новые ванные комнаты, доктор стал обучать Терезу принимать солёные и масляные ванны. По утрам – сильный душ и купание в реке. Вечером или ближе к ночи – тёплая ароматная ванна. Аромат на выбор, всё на стеклянной полочке в ванной. Но Тереза ничего, кроме дешёвых и сильных духов «Лориган де Коти», которыми обычно пользовались проститутки в пансионе Габи, не знала, а Эмилиано, как она поняла, отдавал предпочтение другим, без сомнения, иностранным. Употреблял он их после бритья.
Чтобы доставить ему удовольствие, Тереза однажды, приняв ванну, надушилась его одеколоном и легла в постель. Почувствовав исходивший от Терезы запах, Эмилиано долго взахлёб хохотал:
– Что ты сделала, Тереза? Это же мужской одеколон.
– Я видела, что он вам нравится, и подушилась, чтобы доставить вам…
Стройная, формирующаяся девушка с прекрасными бёдрами, доктор перевернул её спиной к себе: от корней волос до кончиков пальцев на ногах, вся, вся целиком она была в распоряжении доктора, и он её обрабатывал, как хозяин землю.
Со временем Тереза познакомилась с духами и их употреблением. Когда доктор брился, она сама опрыскивала его одеколоном: лицо, усы, волосатую грудь. Ей нравилось вдыхать этот терпкий аромат. Иногда он брал из её рук пузырёк и капал ей капельку на грудь, потом переворачивал и видел, как начинали дрожать её бёдра. Каждое движение, каждое слово, каждый взгляд, каждый аромат имел своё собственное значение.
Ах, Эмилиано, не вспоминай теперь эти моменты, дай мне осознать твою смерть и получить оставленное тобой наследство – радость и удовольствие.

27

Случалось, что доктор рассказывал Терезе ходящие о них сплетни, которые их развлекали, вызывая смех.
Круг кумушек, прослышавших о висящем в спальне доктора большом зеркале, превратил в своих сплетнях это одно во множество зеркал, которыми увешаны все стены спальни, естественно, для отражения эротических игр. Что правда, то правда, зеркало в спальне отражало кровать, голые тела и их ласки; именно с этой целью доктор и выбрал большое и поместил его в спальне. Но оно было одно‑единственное, а языки сплетниц превратили его в дюжину. Уроков, которые Тереза давала уличным ребятишкам, тоже не оставили кумушки без внимания, и онад объявили сенсационную новость: всё это Тереза делает с одной‑единственной целью – стать учительницей начальной школы, если вдруг богач её бросит. Будучи непоследовательными, святоши одновременно обсуждали и возможных кандидатов на замещение должности богача в объятиях Терезы, ведь наскучит же она ему когда‑нибудь, Обвиняя Эмилиано в шпионаже, Тереза, шутя, спрашивает его: каким образом он получает всю эту информацию, если больше отсутствует в Эстансии, чем присутствует. Да и Алфредан возвратился на завод, но всё, что о докторе говорят, до его ушей доходит.
– Я знаю всё, Тереза, о тех, кто меня интересует. И не только о тебе, Сладкий Мёд, но и моих родственниках, о каждом, что он делает, что думает, даже тогда, когда не выказываю интереса.
Горечь в голосе Эмилиано? Пугаясь, Тереза ищет возможность отогнать заботы, дела, печали и пытается рассмешить его.
– Доктор сулит мне столько кандидатов, что, похоже, хочет от меня освободиться.
– Сладкий Мёд, никогда не говори ничего подобного, даже в шутку, я тебе запрещаю. – Он целует её глаза. – Ты даже не представляешь, как мне тебя будет не хватать, если вдруг ты меня оставишь. Иногда я думаю, что ты здесь устала, всё время одна, жизнь замкнутая, грустная.
Тереза больше не смеётся, она серьёзна.
– Я не считаю, что у меня грустная жизнь.
– Это правда, Тереза?
– У меня есть чем заняться, когда сеньор отсутствует: дом, дети, которых я учу, рецепты кухни, которые осваиваю, музыка, да у меня нет свободной минуты…
– Даже чтобы думать обо мне?
– О вас я думаю всегда. Когда вы задерживаетесь, я грущу. Вот это то, что меня печалит, но я знаю, что быть по‑другому не может.
– Ты хотела бы, чтобы я всё время был здесь, Тереза?
– Я знаю, что вы не можете, так зачем же хотеть? Я просто об этом стараюсь не думать и довольствуюсь тем, что имею.
– То, что я даю тебе, это так мало! Тебе что‑нибудь надо? Почему ты ничего не просишь?
– Потому, что не люблю просить, и потому, что мне всего хватает. Того, что сеньор даст мне, достаточно, я даже не всегда знаю, что с этим делать. Но я молчу, и вы мо знаете.
– Знаю, Тереза. А ты? Ты знаешь, Тереза, что мне тоже грустно, что я то уезжаю, то приезжаю? Послушай, Сладкий Мёд, я думаю, что не смогу жить без тебя. Когда я далеко от тебя, у меня одно‑единственное желание – быть с тобой.
Шесть лет – целая жизнь, столько всего вспомнишь. Столько? Нет, драматического – ничего, ничего не было, как не было ничего сенсационного или достойного страниц романа, только жизнь и её спокойное течение.
– Моя жизнь достойна пера писателя, это роман… – патетически утверждает портниха Фауста, обшивающая сеньор города.
Это не жизнь Терезы в Эстансии; спокойная и весёлая, чем она может заинтересовать писателя? Самое большее – послужить тому, кто напишет о ней песню или романс. В отсутствие доктора она занята мелкими домашними делами, чтобы заполнить время ожидания, когда он здесь – радость. Идиллия любовников, в которой нет ничего достойного, чтобы о том рассказывать. Во всяком случае, внешне. Однажды, смеясь, она показала доктору стихи, посвящённые ей и отправленные ей по почте поэтом Аминтасом Руфо, которого посетило вдохновение в момент, когда он отмерял ткань в магазине своего отца.
– Если вы обещаете не сердиться, я покажу вам одну вещь. Я сохранила её, чтобы показать вам.
Письмо пришло по почте, адресовано оно было доне Терезе Батисте, улица Жозе де Доме, номер 7. В конце; второй страницы был написан адрес и имя поэта: Аминтас Флавио Руфо, безнадёжно влюблённый поэт. Положив голову на плечо Терезы, доктор прочёл написанные вирши.
– Ты достойна лучшего, Сладкий Мёд!
– Но это хорошие стихи…
– Хорошие? Ты так считаешь? Когда человек считает что‑нибудь хорошим, оно – хорошее. Но это не мешает быть ему плохим. Эти стихи очень плохие. Глупые. – Он вернул Терезе страницы, исписанные каллиграфическим почерком. – Чуть позже, Тереза, мы пойдём на улицу и зайдём в магазин, где работает этот поэт…
– Вы сказали, что ничего не сделаете…
– Я ничего не сделаю. А ты вернёшь ему стихи, чтобы он не прислал новых.
Задумавшись, со стихами в руках Тереза ответила:
– Нет, доктор, я не пойду, нет. Юноша не сделал мне ничего плохого, он не прислал мне письма или записочки, не предложил мне ни любовь, ни постель, ничем меня не оскорбил, так почему я должна идти и при всех возвращать ему стихи? Да ещё с вами вместе, чтобы оскорбить его, а вы – чтобы пригрозить ему прямо в магазине, на виду у всех. Я думаю, это плохо как для меня, так и для вас.
– Я тебе скажу почему. Если мы сей же момент не подрежем крылья этому идиоту, он обнаглеет, возомнит себя победителем, и тогда никто его не обуздает. Или ты хочешь сохранить эти стихи на память?
– Я сказала, что считаю эти стихи хорошими; да, это гак, не буду лгать, мне трудно отличить золото от латуни. Но я также сказала, что сохранила их, чтобы показать нам, ну так я верну по почте, как и получила, и не обижу того, кто не обидел меня.
Нисколько не рассердившись, Эмилиано Гедес сказал улыбаясь:
– Прекрасно, Тереза, у тебя хорошая головка, лучше чем моя. Никак не могу себя сдержать. Ты права, оставь поэта в покое. Я хотел пойти в магазин, чтобы его унизить, но унизился бы я, если бы пошёл.
Он возвысил голос, попросил Лулу принести лёд и напитки.
– Всё это потому, что я считаю, что никто не должен смотреть на тебя, абсурд, конечно. Тереза, ты отнеслась к письму как сеньора. А теперь давай выпьем аперитив, выпьем за музу поэтов Эстансии, за мой Сладкий Мёд.
Сеньора? В начале их сожительства он сказал, что желает видеть в ней сеньору, только это случится, если она пожелает того же. Вызов был брошен и ею принят.
Она не имела права быть сеньорой. Вот дона Брижида, вдова врача и политика, во времена, когда её муж был жив, была сеньорой, и очень представительной. Но когда её узнала Тереза и с ней общалась, больше походила на тихую помешанную, с размягчёнными мозгами. Пьяными ночами Габи, хозяйка дома терпимости, похвалялась тем, что она была сеньорой Габиной Кастро, женой сапожника, прежде чем стала Габи священника, а потом Габи пансиона. Конечно, никогда она не была утончённой сеньорой.
С сеньорами Эстансии Тереза была знакома издали, видя их в окнах, когда они следили за ней, шедшей по улице в новом наряде. Мужья некоторых из них посещали их дом, наносили визиты вежливости доктору Эмилиано. Общались же с Терезой люди бедные, живущие поблизости, среди них сеньор не было, а только женщины, которые работали на семью и детей. Однако некоторые связи с сеньорами Терезой всё же были установлены.
Когда однажды доктор был в отъезде, Тереза приняла у себя Фаусту Ларрету, всеми уважаемую портниху.
– Простите, что нарушаю ваш покой, Тереза, но я здесь по поручению доны Леды, сеньоры доктора Жервазио, налогового инспектора.
Доктор Жервазио, худой и очень вежливый, несколько раз посещал Эмилиано; его супругу Тереза видела как‑то в одном магазине, она выбирала ткань. Красивая молодая женщина, хорошо сложённая, заносчивая.
– Я не нашла ничего по вкусу, сеу Гастон. Нужно улучшить ассортимент.
Она говорила с коммерсантом, но смотрела на Терезу, и смотрела внимательно. Уходя, она даже приказала сеу Гастону поискать в Баии чёрный китайский креп и, взявшись за ручку двери, улыбнулась Терезе. Эта улыбка была для Терезы неожиданной.
Портниха села, они беседовали в столовой.
– Дона Леда прислала меня к вам с просьбой дать ей ваш бежевый с зелёным туалет с большими карманами, вы знаете какой?
– Да, знаю.
– Чтобы снять фасон, она находит его великолепным, я – тоже. Кроме того, все ваши туалеты прекрасны. Я слышала, что весь ваш гардероб идёт из Парижа, даже нижнее бельё, правда?
Тереза рассмеялась. Доктор покупал ей бельё в Домах моды в Баии, у него был хороший вкус, и он любил выбирать и одевать Терезу не только для выхода из дома, но и на каждый день. Тряпки на все случаи жизни по последней моде, привозимые из каждой поездки, полные шкафы; без сомнения, это он делал, чтобы возместить ущерб от уготованной Терезе затворнической жизни. Из Парижа? Надо же, чего только не услышишь в этом маленьком городе, невозможно и представить себе!
Тереза встала, чтобы идти за платьем. Боясь получить отказ, портниха не отважилась спросить разрешения последовать за ней, а просто пошла и не удержалась от восклицаний, когда Тереза распахнула дверцы старинных шкафов. Вот это да! Ой, Боже правый! Да такого приданого нет ни у кого в Эстансии! Ей захотелось потрогать руками, посмотреть подкладку и шитьё, прочесть, что написано на этикетках магазинов Баии. В одном из шкафов лежало нижнее мужское бельё; Фауста стыдливо отвела глаза, возвращаясь к платьям Терезы.
– Ах! Какой прелестный костюм, когда я всё расскажу своим клиенткам, они умрут от зависти…
Тереза заворачивала платье, взволнованная портниха раскрывала саквояж. Некоторые умирают от зависти, глядя на идущую рядом с доктором Терезу, одетую с иголочки; развязывают свои языки и плетут небылицы. Другие, ироде Леды, хвалят её наряды и поведение, относятся к ней с симпатией и находят её не только красивой и элегантной, но и воспитанной. Даже сама дона Клеменсия Ногейра – девяносто килограммов ханжества и величия, – говорят, тоже её хвалила, но что‑то не верится. В кругу надменных модных сеньор, блюдущих общественную нравственность, довольно громко и чётко высказывались о спорной личности Терезы: она знает своё место, никуда не рвётся, вы считаете, этого мало? Не удовлетворённая таким высказыванием всем известная дама, супруга хозяина фабрики тканей, дополнила со знанием дела и уверенностью: вместо того чтобы критиковать девушку, все они должны были бы благодарить её, что она довольствуется столь малым – купанием в реке, прогулками, обществом доктора. Да, потому что, если бы она попросила Гедеса водить её на балы, на всякие встречи и праздники, как, скажем, торжество по случаю Рождества Христова, Нового года, месяца Марии, девятидневные и тринадцатидневные молитвы, праздник Святого сердца Господня, на заседание Общества друзей библиотеки, если бы она просила ввести её в семейные дома, и он, имея деньги, право приказывать и старческую страсть, сделал бы всё это, – кто был бы первой дамой в Эстансии? Стал бы кто‑нибудь сопротивляться требованию Эмилиано Гедеса, Межштатному банку Баии и Сержипе? Разве не смотрят из окон на эту пару известные люди города, не наведываются в дом Гедеса, включая падре Винисиуса? И если их не видят на улицах и в других местах каждый день, то это только благодаря сдержанности самого Эмилиано Гедеса и его любовницы, а никак не моральным устоям мужей достойнейших сеньор.
Даже лицемерки стали причитать по поводу обычаев Эстансии. Они столь монархичны, что не допускают, чтобы дамы из высшего света общались с любовницами и сожительницами женатых людей. Тереза хорошо понимала причины, почему дамы Эстансии не искали с ней личных встреч. Дона Леда, посылая к Терезе свою посредницу Фаусту, выразилась вполне откровенно:
– Если бы я жила в Баии, я бы сама пошла к ней, это никого бы не волновало. Но здесь, в Эстансии, при такой отсталости это невозможно.
С просьбой снять фасон её платьев, блузок, пальто, рубашек обращались многие, не только дона Леда. И дона Инес, и дона Эвелина, что с чёрной родинкой, и дона Роберта, как и уже упомянутая дона Клеменсия, – все дворянского происхождения. Ни одна из них не поклонилась ей на улице, но дона Леда прислала ей в подарок плетёные кружева из Сеары, а дона Клеменсия – маленькую цветную гравюру Святой Терезы, очень тонкий подарок, с молитвой в стихах и отпущением грехов.
– Всё это говорит за то, что ты, Сладкий Мёд, законодательница моды в Эстансии… – Эмилиано смеялся смехом весельчака, слушая подробности визитов всеми уважаемой местной портнихи Фаусты Ларреты. Она распространялась о семейных неурядицах, хронических заболеваниях, о своей нелёгкой жизни на плоды собственного труда, о расстройствах бракосочетаний, постоянных волнениях, ах, её жизнь – это роман, нет, не роман, а фельетон о любви и обмане.
– На балу по случаю Нового года было пять платьев, скопированных с моих… Не говоря уже о нижнем белье, ведь они даже с трусиков хотят снять фасон. Так вот, законодатель мод в Эстансии не я, а вы, сеньор.
Она показала ему гравюру, полученную от доны Клеменсии, с отпущением грехов тому, кто будет читать молитву Святой Терезе, её тёзке.
– Я очищена ото всех грехов и больше не позволю мам ко мне прикоснуться; уберите руку, сеньор греховодник. – И, угрожая ему вечной карой, она подставила ему губы для поцелуя.
Всё было сказано и показано ему, чтобы заставить его смеяться тёплым хорошим смехом, держа бокал с портвейном. В последние дни он смеялся реже, был задумчив и молчалив. Но с ней был как никогда ласков и нежен. Чаще приезжал в Эстансию и дольше здесь задерживался. После любовных игр в постели или гамаке он отдыхал, положив голову к ней на грудь.
Старые кумушки пытались с ней сблизиться и даже проникнуть в дом, сообщить ей городские сплетни, но Тереза держалась стойко и хотя очень вежливо, но закрывала дверь перед их носом, не желая слушать ни хулы, ни хвалы ни в свой адрес, ни в адрес доктора.
А несколько дней назад не сдержалась и выставила одну такую сплетницу. Она пожаловала, чтобы попросить какую‑нибудь вещицу для благотворительного аукциона. Однако» получив её, не стала торопиться прощаться, а принялась рассказывать одну пикантную историю, скорее скандальную. Не поняв вначале, о чём и о ком идёт речь, Тереза слушала.
– Вам уже рассказали, нет? Это же ужас, в Аракажу только об этом и говорят, похоже, с ней не всё в порядке, она не может спокойно видеть мужчину… А муж…
– Кто она? – спросила Тереза.
– Как кто? Дочь доктора, она…
– Замолчите и уходите.
– Я? Вы меня гоните? Посмотрите‑ка на неё… Женщина, каких… сошедшаяся с женатым человеком…
– Сейчас же вон! Быстро!
Увидев глаза Терезы, сплетница побледнела. Тереза, не желая знать, всё знала. Нет, не от доктора, с его языка не слетело ни одно слово о дочери, но вот его молчание, теперь редкий, бывший столь обычным смех. Я знаю всё, даже когда молчу, делая вид, что ничего не знаю. Вот и Тереза делала вид, что ничего не знает, хотя в последние месяцы кумушки, слуги и друзья перестали касаться неприятных для них, скандальных фактов. Падре Винисиус, вернувшийся с завода, где служил мессу, рассказывал: десятки приглашённых из Баии и Аракажу, такого праздника сегодня не делают нигде, только на заводе в Кажазейрасе. Доктор присутствовал, ни с кем особенно не общался, был любезен со всеми, хозяин дома, не имеющий себе равных. Но праздник в последние годы стал иным, не похожим на прошлые праздники на ферме, с мессой, крещением, свадьбами, обильным угощением, детишками, взбирающимися на намыленный столб, с бегом наперегонки, музыкой и фанданго в доме Раймундо Аликате. Теперь фанданго устраивалось в большом доме, какое фанданго! Когда руководил детьми и племянниками доктор, это было великолепно. Но бал был в разгаре, когда падре увидел, что Эмилиано Гедес вышел из дому в одиночестве и направился к конюшне, где заржал чёрный конь, признав хозяина.
Тереза держалась празднично и весело, была более нежной и самоотверженной, чтобы хоть как‑то восстановить мир и радость в доме, тот мир и радость, что давал ей за эти годы доктор.
Эмилиано засыпал поздно и вставал рано. Засыпал, отдаваясь отдыху после долгих и сладких любовных схваток с Терезой, положив ей на живот руку. В последнее время доктор закрывал глаза, но долго лежал без сна.
Тереза это поняла. И, положив голову любимого к себе на грудь, тихонько напевала ему те колыбельные песни, которые напоминали ей о матери, погибшей под колёсами автомобиля. «Спи, моя любовь, – пела она, стараясь успокоить сердце доктора, – спи спокойно».

28

Через оконную штору в спальню сочится утренний свет и освещает лицо покойного. Врач Амарилио появляется в дверях с взволнованным видом, обводит взглядом комнату: Тереза сидит в той же позе.
– Они уже должны бы приехать… – бормочет врач.
Тереза, похоже, не слышит, сидит как статуя, глаза сухие и потухшие. Стараясь не производить шума, врач удаляется. Ему хочется, чтобы всё как можно скорее закончилось.
Близится час, Эмилиано, когда мы оба покинем Эстансию, и навсегда. Такого другого города, столь же гостеприимного и красивого, нет нигде в мире. Наши утра на реке, водопад и заводь, опускающиеся на старинные особняки сумерки, наши прогулки под руку, лунные вечера, напоённые ароматом гардений, ах, Эмилиано, всему этому конец.
Мужчины уже не будут завидовать старому счастливчику! А женщины не будут злословить о его возлюбленной – счастливой девчонке! Их, любовников, попирающих мораль и спокойно идущих с улыбкой на устах, уже не увидят на улице.
К досаде всех сплетниц, придёт конец спорам о том, кто займёт место в постели Терезы, когда доктор её оставит.
«Не бойся, Эмилиано. Пусть я не стала сеньорой, как хотел того ты, может, потому, что не сумела, а может, потому, что не хотела. Да и что оттого, если бы стала? Я предпочитаю быть честной женщиной, человеком слова. Хотя до сегодняшнего дня я в общем‑то была рабой, проституткой, любовницей, но ты не бойся, здешние богачи не получат меня, Эмилиано! Ни один не коснётся даже края моей одежды. Твоя гордость – это моё наследство. Уж лучше мне вернуться в пансион Габи.
Твои скоро приедут, они уже оставили бал и спешат сюда за политическим деятелем. И наш праздник тоже кончился – коротка пора цветения розы: только что распустилась и тут же увяла. Пришёл конец и нашей жизни в Эстансии, Эмилиано, мы покидаем её.
Они приедут, чтобы увезти твой труп. Я же уеду и увезу в своём сердце твою жизнь и твою смерть».

0

16

29

В четверг доктор приехал в середине дня. Услышав сигнал автомобиля, Тереза с протянутыми руками бросилась ему навстречу из сада, лицо её сияло от радости. Ну просто какая‑то сказочная фигура, Эмилиано видел, как она летела по саду, в глазах сверкал огонь, улыбка была исполнена любви; только одно это видение утишило тоску в сердце доктора.
В глазах Эмилиано Тереза была сеньорой, несмотря на то что она старалась скрыть эти вдруг появившиеся в её поведении чёрточки. Она его целует в лицо, усы, лоб, глаза, снимая с него усталость, раздражение и грусть. Здесь, в Эстансии, мой возлюбленный, нет и не будет места для кошмаров, неприятных бесславных сражений и одиночества. Открыв дверь в сад, он словно попадает в сказочный порт выдуманного мира, где царят мир, красота и любовь. Здесь его ждут улыбка Терезы, её глаза и руки.
Испытывая любовь друг к другу, они идут в дом, в то время как шофёр, которому помогает Лулу, вытаскивает из багажника чемодан, папку, пакеты, продукты, маленький велосипед, заказанный Терезой для Ладиньо, у которого скоро день рождения. Они присаживаются на край кровати, чтобы поцеловаться с приездом, поцелуй долгий и многократный.
– Я прямо из Баии, не заезжая на завод, после этих дождей улицы такие грязные, – говорит он, стараясь объяснить явную усталость, но ему не обмануть Терезу.
Раньше доктор никогда не приезжал прямо из Баии, он всегда заезжал на завод или в Аракажу, чтобы проверить, как идёт работа, как живут родные. Но с тех пор как зять стал управляющим филиала банка, Эмилиано очень редко заглядывает в Аракажу, в основном когда хочет увидеть дочь. Он устал от дороги, но больше от неприятностей. Тереза снимает с него ботинки, носки. В давно забытом времени она каждый вечер должна была мыть ноги капитану, исполнять эту тяжёлую обязанность рабыни. Капитан, ферма, магазин, комнатка с гравюрой Благовещения и плётка из сыромятной кожи, утюг – всё это ушло, забылось, растаяло в гармонии жизни в Эстансии, в удовольствии разуть и раздеть красивого, чистого, умного любовника. И тот же самый акт не похож на вассальную зависимость, на подчинение. Тогда как у капитана она была рабой, попавшей в неволю к страху, у доктора она – любовница, порабощённая любовью. Тереза совершенно счастлива. Совершенно? Нет, потому что она чувствует, что Эмилиано расстроен и огорчён, а его огорчения мимо неё не проходят, как бы доктор ни старался скрыть их. Пойду приготовлю тёплую ванну, чтобы сеньор мог отдохнуть от дороги.
После ванны была постель, долгая и полная удовольствий. Он приезжал, страстно её желающий, и находил её желающей его, и их встреча была жадной и неспешной. Ах, моя любовь, они умирали и вновь рождались.
– Старый навёрстывает упущенное, не ровен час, отдаст концы на… – шепчет Нина Лулу, пока осматривает велосипед, подарок их сыну, он лучшей марки, такой же, как в иллюстрированном журнале.
Когда спускаются сумерки и начинает дуть ветерок, Тереза и доктор выходят в сад. Умиротворяющая ночь в Эстансии простирает свою темноту на деревья, дом и людей. С кухни доносится бормотание старой кухарки Эули‑ны, она готовит ужин. Лулу приносит стол, бутылки и лёд. Эмилиано после ужина растягивается в гамаке, потом на постели.
Ничего не сказав о случае со святошей, Тереза говорит ему о предстоящем празднике:
– Это будет в субботу, послезавтра. Приходили просить что‑нибудь для аукциона, я воспользовалась случаем и предложила тот абажур с расписанными раковинами, которого сеньор не выносит, ну тот, который ему дали в Аракажу, если помните?
– Помню. Ужасный… Это один клиент банка, коммерсант подарил мне. Должно быть, заплатил кучу денег за это уродство. Хуже не бывает.
– То, что сеньор считает уродливым, другие находят красивым. – Она заигрывает с ним, старается, чтобы он засмеялся. – Доктору всё не нравится, он во всём видит изъян. Не знаю даже, как это я ему понравилась, такая ни на что не годная оборванка.
– Сладкий Мёд, ты напомнила мне мою первую жену, Изадору. Я никогда тебе не рассказывал, но, чтобы на ней жениться, я поссорился с отцом, отец был против женитьбы, так как она была бедная, из народа, портниха. Мать её готовила сладости для продажи, отца она никогда не видела. Я только что кончил учиться и тут же влюбился, посмотрел и… Эта стоит, сказал я сам себе. Через два месяца я подыскал ей работу и женился. Я должен был идти жить на завод и работать вместе с отцом, пришлось мне отцу открыться. Я не раскаивался, она была хорошая. И мой отец полюбил Изадору, она же и закрыла ему глаза, когда тот умер. Хорошая, деликатная, страстная, пленительная. Прожили мы десять лет, скрутило её от тифа за несколько дней. Ни разу не забеременела и потому мне говорила: я ни на что не годная утварь, Эмилиано, почему ты на мне женился? Я делал всё, что мог, возил её в Рио, в Сан‑Пауло, врачи ничего не могли поделать, ни врачи, ни знахари. Страстно желая ребёнка, она давала глупые обеты, нашла в Баии колдунью, пила святую воду – словом, перепробовала всё, что ей советовали. Умирая, просила меня жениться снова, она знала, как я хотел ребёнка. Она, да, стоила, была хорошая. Она и ты, Сладкий Мёд.
Потом задумался, не зная, продолжать или нет. Покачал головой, отогнал нахлынувшие воспоминания и спросил:
– Ну, так в субботу на Соборной площади праздник? Ты хотела бы пойти, Сладкий Мёд?
– Одна, зачем?
– Кто тебе сказал, что одна? – Теперь шутит он; вспомнив Изадору, он стал спокойнее. – Одну я тебя не отпущу, не хочу рисковать, когда вокруг столько всяких прожигателей жизни… Я предлагаю тебе своё скромное общество…
Изумлённая Тереза даже захлопала в ладоши, как маленькая:
– Вдвоём? Согласна ли? Даже нечего спрашивать! – Но тут же место радости оспаривает благоразумие: – Это вызовет разговоры. Может, не стоит?
– А тебя волнуют разговоры?
– Нет, но за вас я беспокоюсь. А про меня пусть болтают что хотят.
– И про меня тоже, Тереза. Так что ж, дадим людям Эстансии, которые столь к нам внимательны и столь бедны новостями, пищу, и пикантную, для обсуждений. Послушай, Тереза, запомни раз и навсегда: у меня больше нет никакой причины скрывать что бы то ни было. И на этом кончим и выпьем по этому случаю.
– Нет, не кончим, сеньор. Разве не в субботу к нам придут на ужин сеу Жоан, врач Амарилио и падре Винисиус?
– Так мы перенесём ужин на завтра, они наверняка тоже захотят пойти на праздник, а падре просто не может не пойти. Надо предупредить Лулу.
– Я очень рада…
Поцеловав её и снова наполнив рюмки, Эмилиано сказал:
– Знаешь, Тереза, в этот раз я привёз вино, которое вызовет слёзы умиления у Жоана Нассименто, это вино нашей с ним молодости. В своё время оно продавалось в Баии, потом вдруг исчезло, а называлось оно «Константна». Это южноафриканский ликёр. Так вот, парень, который поставляет мне вина, купил две бутылки на борту американского торгового судна, зашедшего в Баию за кофе. Ты увидишь, как обрадуется старый Жоан…
На следующий день во время ужина Тереза видела, что доктор явно старался быть радушным хозяином, поддерживать за столом сердечную, оживлённую беседу. Хорошая пища, изысканные вина, красивая, элегантная и внимательная хозяйка – всё самое лучшее, не хватало только заразительной весёлости, силы, жизнерадостности Эмилиано. На этот раз Терезе не удалось достичь того, чтобы доктор Эмилиано выбросил из головы все проблемы, трудности и неприятности, забыл обо всём, что творится за пределами Эстансии.
В конце обеда он всё же оживился, все услышали его заразительный смех, смех довольного жизнью человека. После кофе, когда все закурили в ожидании ликёра и коньяков, он вышел из столовой и вернулся с бутылкой, его светлые глаза лукаво поблёскивали.
– Ну, сеу Жоан, смотри не упади, у меня для тебя сюрприз… Отгадай, какое у меня в руках вино? Смотри, это ведь бутылка «Константин», «Константин» нашей юности.
Голос Жоана Нассименто Фильо вдруг стал юношески живым:
– «Константна»? Неужели? – Он встал и протянул руку. – Дай посмотреть. – Дрожащие руки водружают на нос очки, чтобы прочесть название, он любуется золотистым цветом вина и восклицает: – Ну не дьявол ли ты, Эмилиано! Где раздобыл?
Радость друга, кажется, заставляет доктора забыть все гнетущие его заботы. Пока он наполняет рюмки, он и сеу Жоан обсуждают вино, захваченные миром воспоминаний: после крестин Эмилиано мать и отец пили вино «Константна». Герои Бальзака пьют «Константию» в его романах «Человеческой комедии», вспоминает Жоан Нассименто, чьи глаза испорчены чтением. Фридрих Великий тоже им не брезговал, добавляет доктор. Как и Наполеон, Луи Филипп и Бисмарк. Двое стариков чувствуют вкус юности в тёмном густом вине. Падре и врач слушают их молча, держа в руках полные рюмки.
– Здоровье! – говорит Эмилиано. – За нашего Жоана!
Жоан Нассименто Фильо прикрывает глаза, чтобы лучше распробовать: юноша на улицах Баии на факультете права, полный честолюбивых литературных помыслов, всё это до болезни и ухода с факультета и из кругов богемы. Доктор пьёт медленно, дегустируя: богатый молодой человек в кругу молодых женщин и частых праздников, делающий первые шаги в адвокатуре и журналистике, молодой бакалавр, которого ждёт блестящая карьера. Однако все планы и надежды положены к ногам Изадоры безо всякого раскаяния. Он ищет глазами Терезу, она весело смотрит ему в лицо, на котором наконец нет следов озабоченности. Идёт к ней. Какое он имеет право вынуждать её разделять его неудовольствия и печали?
Она ведь ему даст радость и заслуживает любви.
– Тебе нравится «Константна», Сладкий Мёд?
– Нравится, но я предпочитаю портвейн.
– Портвейн, Тереза, – это король. Не так ли, сеу Жоан?
Эмилиано ставит на стол рюмку, обнимает за талию любовницу, не может быть печальным и угнетённым тот, кто владеет Терезой. Он чешет ей ногтем затылок, охваченный неожиданным желанием. Но нет, старый пьяница, нет, позже, после последней рюмки в постели.
В субботу вечером на Соборной площади царит оживление, благотворительный праздник организован знатными дамами, выручка пойдёт на богадельни и Святой дом милосердия, киоски обслуживают девушки и молодые люди из высшего общества, в двух импровизированных барах продают прохладительные напитки, вина и пиво, сандвичи, горячие сосиски, лимонный коктейль, миндаль, мандарины и бесчисленные сладости, открыт и луна‑парк Жоана Перейры с каруселью, летающими лодками и гигантским колесом. Тут появляется доктор Эмилиано под руку с любовницей, все замирают и смотрят на них. Тереза так хороша и так элегантно одета, что даже сеньоры из высшего общества вынуждены признать, что в Эстансии не может с ней сравниться никто. Старик с посеребрённой головой и девушка цвета меди идут сквозь толпу, переходят от киоска к киоску.
Доктор ведёт себя как юноша, он покупает голубой шар Терезе, выигрывает приз в тире – иголки и напёрсток, угощает свою спутницу прохладительным, делает ставку в рулетку и проигрывает, останавливается возле аукциона. Даже не интересуясь, что разыгрывается – первая цена уже названа, двадцать крузейро, – он выкрикивает «сто» и выигрывает расписной абажур, какой ужас! Тереза не может удержаться от смеха, когда аукционист, получив высокую ставку, торжественно вручает доктору его выигрыш. До этого момента Тереза была напряжена, она чувствовала на себе косые взгляды знатных дам и кумушек‑сплетниц, не выпускавших их из поля зрения. Но сейчас, смеясь от всей души, она, безразличная к их любопытству и перешептываниям, держит под руку доктора и счастлива.
Доктор тоже отрешился от своих бед и неприятностей, и этому способствовали вчерашняя радость друга от преподнесённого ему сюрприза, воспоминания юности, потом постель, объятия Терезы, утреннее купание в реке и праздник, который он проводит в обществе своей любовницы. Время от времени он отвечает на поклоны и приветствия уважаемых граждан города. Дамы издали рассматривают не стыдящуюся ничего чету, подсчитывают: сколько может стоить туалет Терезы, её серьги и кольца, и настоящие ли они? Но смех Терезы бесценен.
И вдруг впервые за их совместную жизнь она высказывает ему своё желание, почти просьбу:
– Мне всегда хотелось прокатиться на Большом колесе.
– Никогда не каталась?
– Нет, никогда.
– Что ж, покатаешься сегодня. Пошли.
Они постояли в очереди, потом заняли свои места. И начали медленно подниматься, пока шла высадка старых пассажиров и посадка новых. С замиранием сердца Тереза схватила левую руку доктора, правой он обнял её. Когда их кабинка остановилась на самом верху, их взору открылся весь город. Внизу развлекалась толпа, до них доносились неясный шум голосов, смех, сверкали разноцветные огни киосков, карусели, огни, оцепившие площадь. Чуть в стороне от площади шли плохо освещённые улицы, виднелся зелёный массив Печального парка, маячили строгие силуэты особняков. Со стороны моря слышался шум сливающихся рек, бегущих по каменистым руслам. А наверху, прямо над ними, простиралось усеянное звёздами необозримое небо с огромной, неправдоподобной луной. Тереза отпускает голубой воздушный шар, ветер несёт его к порту, может быть, к морю.
– Ах, как чудесно! – шепчет она взволнованно.
На площади кое‑кто, задрав головы, упорно следит за ними, не без риска свернуть шею. Доктор прижимает к себе Терезу, она кладёт на его плечо голову. Эмилиано гладит её чёрные волосы, касается её лица и целует её в губы – долгий поцелуй на виду у всех. Какой скандал, какая наглость, какое наслаждение и восторг! Ах, счастливцы

30

Сидя в тишине и темноте спальни, Тереза слышит шум подъезжающих автомобилей. Сколько их? Не один, это точно. «Вот и прибыли твои родственники, Эмилиано. Твоя семья, твои близкие. Они возьмут твоё тело и увезут его. Но, пока ты здесь, в этом доме, я останусь с тобой. У меня нет причин ни от кого прятаться, кто бы это ни был, так говорил ты. Знаю, что тебя не волнует, что они увидят меня, как знаю, что, если бы ты был жив, тебя не взволновал бы и их неожиданный приезд; это Тереза – моя жена, сказал бы ты».

31

То майское воскресенье не было каким‑то особенным. С утра они купались в реке, потом бежали домой, потому что пошёл дождь; умывался большой лик неба. Весь остаток дня до вечера они провели дома, доктор полёживал то на постели, то на софе, то в гамаке в саду. Вечером пришёл префект, пришёл просить Эмилиано поддержать городской бюджет: одно слово уважаемого гражданина Эстансии – вас мы считаем своим гражданином! – для губернатора будет решающим, без сомнения. Доктор принял его в саду, где отдыхала любящая Тереза. Она тут же решила удалиться, но Эмилиано, взяв её за руку, не позволил ей уйти. Он сам позвал Лулу и попросил принести напитки и кофе.
И если доктор не полностью восстановил силы, то, во всяком случае, был на пути к выздоровлению. Он опять был радушно настроен, смеялся, разговаривал, обсуждал планы префекта, командовал, возвращаясь к обычной манере поведения. Так несколько дней, проведённых в Эстансии в обществе любовницы, казалось, помогли зарубцеваться полученным им ранам. Умытое небо очистилось от туч, дул лёгкий ветерок, воскресенье было опять солнечным и приятным. За ужином Тереза улыбалась: вчерашний день усталости сменился незабываемой ночью накануне праздника на Соборной площади, где они катались на Большом колесе, – то был фантастически невероятный вечер, самый счастливый в её жизни.
Незабываемым он был не только для Терезы, но и для доктора. После ужина они пошли гулять к мосту и старому порту. Эмилиано говорил:
– Да, давненько я не веселился так, как вчера. У тебя, Тереза, дар веселить.
Это было начало их последней беседы. На мосту Тереза вспомнила, как явно нарочно доктор споткнулся, возвращаясь с праздника, уронил абажур и разбил его вдребезги, произнося над ним смешную эпитафию: отдыхай, король плохого настроения, на веки вечные, аминь! Но Эмилиано не смеялся, он опять был сердит, выражение лица натянутое, голова во власти неприятных раздумий.
И опять погрузился в молчание, и, сколько бы ни старалась Тереза вернуть его к весёлому расположению духа и беззаботности, у неё ничего не получилось. Возникшая было накануне весёлость продлилась лишь до вечера этого майского воскресенья.
Теперь Тереза все надежды возлагала на постель. Ничем не связанная любовь, её утехи, желание и удовольствие, бесконечное наслаждение. Это вырвет его из печали, что овладела им, облегчит несомое им бремя. Ах, если бы Тереза могла взвалить его на себя! Ей ведь не привыкать к тяготам жизни, она нахлебалась горя за свою короткую жизнь. Доктор‑то ведь всегда имел то, что хотел, другие только подчинялись, уважая его приказы; он состарился, получая удовольствия от жизни. Для него плохое пережить труднее, чем для неё. И может, в постели, в её объятиях, он успокоится.
Но, вернувшись домой, Эмилиано объявляет ей, что хочет поговорить.
– Да, Тереза. Останемся в саду, посидим немного в гамаке.
В четверг он уже было решился открыть ей сердце, когда заговорил о первом браке, сказал об Изадоре. Что‑то ему тяжело, наверное, пришло время поделить груз на двоих. Тереза идёт к гамаку – я готова, моя любовь. Эмилиано говорит:
– Ляг рядом и слушай.
Так он говорил в редкие моменты жизни, особенно когда желал, чтобы их интимность стала глубже и мощнее. Ты моя Тереза, мой Сладкий Мёд.
Здесь, в саду под питангейрами и огромной луной, золотящей висящие на деревьях фрукты, при слабом ветерке, приносящем аромат жасмина, он рассказал ей всё. О своём разочаровании, о неудаче, об одиночестве семейного человека. Братья ни на что не способны, супруга – несчастная женщина, дети – какой‑то ужас.
Он растратил жизнь на чрезмерную работу ради семьи Гедесов, братьев и близких, конечно, жены и детей. Он, доктор Эмилиано Гедес, – самый старший из Гедесов, хозяев завода в Кажазейрасе, глава семьи. Он питал надежды, строил планы, мечтал об успехах и радостях и этим горячим надеждам, этим большим планам, этим потрясающим успехам и весёлым предвидениям принёс в жертву больше чем жизнь, принёс в жертву весь остальной мир, всех других людей, включая Терезу.
Он пренебрегал чужим правом, попирал справедливость, не хотел знать ничьих доводов, кроме тех, что шли на пользу клану Гедесов. Клану или банде? Постоянно неудовлетворённые, всё время требующие большего, это из‑за них Эмилиано непримиримо сражался с кнутом в руке. Политики, налоговые инспекторы, судьи, префекты и прочие были к его услугам. И всё это в первую очередь Эмилиано делал для детей – Жаиро и Апаресиды.
Ах! Тереза, ни один из них не сказал мне спасибо. Ни братья, ни члены семьи – ни один! – ни супруга, ни дети. Зря потраченное время, напрасно приложенная сила и напрасный труд. Никто не оценил ни его усилий, ни интересов, ни страсти, ни дружбы, ни любви. Напрасны были несправедливости, попрание законов, сила, слёзы и отчаяние многих, и даже кровь, в том числе и твоя. Это для них я принёс тебя и нашего ребёнка в жертву. Зачем всё это, Тереза?

32

Любезным голосом врач Амарилио подсказывает дорогу прибывшим:
– Сюда, пожалуйста.
В дверях спальни возникает крупная фигура смуглого молодого человека, почти такого же высокого, как доктор, и такого же красивого и статного, но в его глазах хитрый огонёк, а на губах похотливая улыбка. Он силён и слаб, благороден и вульгарен, скрытен, но делает вид, что открыт всему и всем. Смокинг на нём из модного магазина, он – весь праздник, роскошь, жизнь бездельника.
Почти исчезнувший за фигурой прибывшего врач представляет его Терезе:
– Тереза, это сеньор доктор Тулио Бокателли, зять Эмилиано.
Да, ты прав, Эмилиано: достаточно его увидеть, чтобы признать в нём альфонса. Именно такого, из высшего общества, Тереза ещё никогда не видела, но все они, из какого бы круга ни были и чем бы ни занимались, имеют нечто общее, неуловимое, но понятное тому, для кого проституция была профессией.
– Добрый вечер… – Итальянский акцент и скорбный тон.
Хищные глаза задерживаются на Терезе, они её оценивают. Красивее, гораздо красивее, чем ему говорили, мадонна – метиска, великолепная девчонка, Эмилиано умел выбирать и охаживать, да, у него были основания прятать её здесь, в Эстансии. Он переводит взгляд на тестя, открытые глаза покойника заставляют сомневаться, мёртв ли он. Холодный взгляд острых глаз доктора пронизывал насквозь, видел всё, и Тулио ни разу не удавалось обмануть его. Эмилиано с ним был всегда предельно любезен, но никогда не шёл на сближение, даже тогда, когда тот показывал себя неплохим администратором, способным управлять делами и делать деньги. С первого дня их знакомства Тулио видел в глазах Эмилиано к себе одно пренебрежение, а может, и презрение. Глаза чистые, голубые, непрощающие. И угрожающие. На заводе Тулио всегда чувствовал себя беспокойно: а что, если этот старый мерзавец прикажет одному из своих телохранителей убрать его? Мягко стелет, жёстко спать; у него за плечами не одна смерть. Вот и сейчас тесть смотрит на него с отвращением. Именно с отвращением, а не как‑либо иначе.
– Sembra vito it padrone.
Кажется живым, но он мёртв, патрон кончился, наконец‑то он, Тулио Бокателли, – богатый человек, сверхбогатый, но это стоило ему наглости, цинизма и терпения.
Из гостиной доносятся голоса мужчин и женщин, среди них слышен голос падре Винисиуса. Тулио входит в спальню, пропуская вперёд Апаресиду Гедес Бокателли. Вырез бального платья открывает пышную грудь и спину целиком. Апа – вылитый отец: то же чувственное лицо, сильная, почти агрессивная, красота, рот жадный, как у Эмилиано, но у того рот прикрыт пышными усами. Достаточно взволнованная Апаресида идёт к отцу неверным шагом, покачиваясь. Нет, на балу она не пила, вернее, пила, но мало, танцевала со своим постоянным партнёром Олаво Биттенкуром, молодым врачом‑психоаналитиком, последней её любовью. Апа любит менять мужчин. Но, пока они ехали в Эстансию, она выпила почти целую бутылку виски.
Её поддерживает Олаво. Подойдя к телу отца, плохо освещённому пламенем свечей, она падает на колени возле кровати и стула, на котором сидит Тереза.
– Ах, папочка!
Несмотря на то что она твоя дочь, ты, Эмилиано, относился к ней без снисхождения, называя её точным и грубым словом – потаскуха, но винить её не винил, а винил свою кровь и свой род. Ах, лучше бы она родилась мужчиной!
Из груди Апаресиды рвутся рыдания: ах, папочка! Она протягивает руки и касается отца: ты стал грустным, не брал меня к себе на колени, не гладил мою голову и не называл меня королевой, как, бывало, раньше, когда ты стерёг мой сон и судьбу. Ах, папочка!
Склонившись к ней, стоит молодой знаток неврозов и комплексов, готовый помочь таблеткой, инъекцией, влюблённым взглядом, пожатием руки, поцелуем. Стоя в углу, Тулио следит за Апаресидой, но не подходит к ней. Нет, он не безразличен к переживаниям жены, но он знает, что в такие минуты ей более полезен врач и любовник, а не муж, знает прекрасно, и ему это даже удобно. А ещё лучше, если врач, и любовник, и партнёр по танцам – этот убогий тип, воображающий себя неотразимым, – соединены в одном существе. В деликатных делах Тулио Бокателли тонок и деликатен.
И всё же заплаканные глаза Апаресиды ищут поддержки и опоры не у любовника, а у мужа. Ведь если и существует кто‑нибудь, способный вести её жизненный корабль и обеспечить ей продолжение праздника жизни, то это он, сын портье дворца графа Фассини в Риме, Тулио Бокателли, и никто другой. Он улыбается Апаресиде: у них один интерес, такой же сильный, как любовь, – прибыль.
Из столовой доносится шум голосов, среди них громкий женский:
– Я не войду, пока там эта женщина. Её присутствие – оскорбление для несчастной Ирис и всех нас.
– Тихо, Марина, не распаляйся… – говорит нерешительный мужской голос.
– Ну так входи ты, ты же привык к общению с проститутками, а я – нет. Уберите эту женщину, падре!
По всему похоже, это жена Кристована. Муж – пьяница, сама она – заядлая гадалка на картах, преследует любовницу мужа и его побочных детей, приобретая приносящие смерть колдовские предметы, посылая анонимные письма, оскорбляя по телефону, всем этим она живёт, а тут – уличная девка.
Тереза – лицо каменное – встаёт со стула, склоняется над доктором: «Прощай, Эмилиано». Легко касаясь пальцами его век, она закрывает ему глаза. Проходит мимо родственников усопшего и выходит из спальни. Ала поднимает голову, чтобы увидеть её – любовь отца, о которой столько судачат. Тулио прикусывает губу – хороша!
Теперь в спальне и на постели только тело умершего, труп доктора Эмилиано Гедеса, старого хозяина Кажазейраса, глаза его закрыты. Ах, папочка! – стонет Апаресида. И padrone é fregato, evviva il padrone! Тулио Бокателли принимает величественную осанку, теперь он патрон Кажазейраса.

33

Зачем всё это, Тереза?
Дрожащий от стыда и злости, от несдерживаемой страсти и невероятной горечи голос доктора срывается, в нём щучит досада. Досада? Нет, Тереза, отвращение.
Золотистый свет луны освещает старика и девушку, ветерок с реки ласкает их. Эта ночь для нежных слов и любовных клятв. К ним они придут, но только после бесплодной борьбы в пустыне с бурями ненависти и горечи. Трудный путь, Тереза, тяжёлое испытание. В мягкой майской ночи, напоённой ароматом жасмина и питанг, идёт непрекращающаяся борьба жизни и смерти за сердце старого рыцаря. Тереза, щит любви, защищает его, исходя кровью вместе с ним. Идиллия пришла к ним, но позже.
А вначале только злость и грусть, которым противостоит обнажённое израненное сердце доктора.
– Знаешь, какое у меня чувство? Точно я полит грязью.
Полит грязью тот, кто всегда был необыкновенно чист. Даже когда прибегал к силе, к попранию законов. Слушать то, что говорил он о семье, тяжко, но он называл вещи своими именами, был жесток в определениях, безутешен, безжалостен. Непреклонен.
– Я вырвал их из своего сердца, Тереза.
Так ли это? Может ли кто‑либо, поступив так, продолжать жить? Не опасно ли для жизни вырывать из груди собственное сердце?
– Я трудился, сражался за них, считая себя хозяином, но был рабом. Даже пустое моё сердце бьётся за них. Бьётся против моей воли.
Доктор Эмилиано Гедес, из Гедесов Кажазейраса‑до‑Норте, глава семьи, свой долг выполнил. Только ли долг? Даже против моей воли моё сердце бьётся за них. Может, долг главы семьи или любовь отца и брата, сражаясь с отвращением, возьмёт верх? До какого предела, Эмилиано, гордость примешивается к твоему горькому рассказу о страдании и одиночестве? Терезу бросает то в холод, то в жар от всего, что она слышит.
Единственное, на что способны братья, кроме умения проматывать деньги, это составлять руководящие кадры предприятий и Межштатного банка: вечные и бесполезныевице‑президенты. Не только плохие, но и ни на что не способные.
Милтон на заводе ведёт себя как деревенский феодал, покрывающий девчонок, даже не давая себе труда выбрать какую получше, ему годится любая, и всех их он делает беременными. От супруги Ирене, этого мастодонта, поддерживающего свои силы шоколадом и молитвами, у него родился только один сын, которому мать с пелёнок уготовила роль священника: в семье Гедесов всегда один ребёнок мужского пола предназначался в служители Божии, последним был дядя Жозе Карлос, блестящий латинист, умер девяноста лет от роду, источая святость. Бегемотиха Ирене растила у себя под юбкой будущего падре, далёкого от любого возможного греха.
– Так он не стал священником, а стал педерастом. И семья вынуждена была его отправить в Рио, прежде чем Милтон застанет его на месте преступления за свалкой. А застукал его я, Тереза. – Голос зазвучал громко и зло. – Я видел своими собственными глазами, как один из Гедесов сидел верхом… вместо женщины. Потеряв голову, я чуть не убил его кнутом, но тут с криками прибежали Ирис и Ирене и увели его. У меня до сих пор болит рука и подкатывает тошнота, когда я вспоминаю.
Ещё одно чудо природы Эмилиано увидел на своём заводе – это была аппетитная озорная девчонка, которая тут же пошла с ним в гостеприимное убежище Раймундо Али кате. Молчаливая, послушная и спокойно ему отдавшаяся, возможно, из благодарности за внимание хозяина, она оказалась девственницей. Отдыхая, Эмилиано поинтересовался, кто же она и откуда.
– Я ваша племянница, сеньор, дочь доктора Милтона и моей мамы Алвиньи.
Родные дочери Милтона обесчещиваются на улице, а сколько их в этом злачном месте Куйа‑Дагуа, в Кажазейрасе‑до‑Норте, в районе проституток? Его отпрыски везде и всюду: сажают и рубят сахарный тростник, пьют кашасу, не зная, кто они. Дети Кристована знают, что он их отец, и приходят и просят благословения. Зарабатывают гроши в центральном банке и его филиалах, работая портье, мальчишками на побегушках, лифтёрами. И только двое законных получают хорошее жалованье, оба они окончили факультет права, один помощник судьи в «Эксимпортэксе», другой в Межштатном банке, один женатый, другой холостой, но оба ни на что не годные, хотя и хорошо устроенные.
– Однажды, Тереза, я заставил одного писаку проглотить его творчество – длинную статью о семействе Гедесов. Он прямо на улице давился, но глотал и проглотил. Статья, Тереза, была справедливая.
Отчаяние. Тереза прижимается к страдающей груди доктора, подул сырой ветер, тёмная туча погасила луну на небе.

34

Тереза исчезает в алькове, Марина входит в комнату, где лежит доктор, муж следует за ней.
– Эмилиано, кум, какое несчастье! – Она стоит на коленях у постели и, как плакальщица, стучит себя в грудь и, громко причитая, рыдает: – Ах, Эмилиано, кум.
Кристован смотрит на брата, он ещё не отдал отчёта в случившемся, никак не может поверить в смерть, которая здесь, перед его глазами. Хмель точно рукой сняло, разве что ещё заплетается язык. Но мыслит чётко и перепуган. Он без Эмилиано – сирота. Всю свою жизнь со смерти отца он зависел от брата. Как он будет жить теперь? Кто займёт опустевшее место Эмилиано, возьмёт бразды правления? Милтон? У него для этого нет ни знаний, ни энергии. На заводе ещё, пожалуй, может. Но в банковских делах, в делах фирм, экспорта, импорта, фрахта и кораблей Милтон ничего не смыслит. Ни он, ни Кристован, ни тем более Жаиро. Этот весь в лошадях, в его руках делу Гедесов придёт конец очень скоро. Жаиро – нет. И это хорошо знал Эмилиано.
– Ах, мой кум, бедненький! – Марина выполнила свою обязанность – обязанность близкой родственницы изойти в плаче.
Перед Кристованом проходит Тулио и выходит вон из комнаты. Апа продолжает стоять у ног отца со склонённой головой, её клонит в сон – много выпила.

35

«Разбойник сертана Эмилиано Гедес стал гангстером в городе, и то, что было обычным для северо‑востока Бразилии, расцвело пороком на городском асфальте, всё величие Гедесов Кажазейраса заключится развратом», – писал газетный писака Аролдо Пера в неудобоваримом пасквиле. Над этой фразой не раз и подолгу раздумывала Эмилиано Гедес.
– Возможно, я не должен был приезжать в столицу. Но, когда дети родились, я решил, что необходимо зарабатывать денег больше, приумножить богатство семьи. Для них всё было мало.
Второй раз Эмилиано женился уже человеком зрелым и жену подыскал себе богатую, из высших слоёв общества. Богатая наследница Ирис принесла в приданое мужу большие деньги и родила двоих детей, Жаиро и Апаресиду.
Доктор всеми силами пытался поддерживать с супругой если не любовные отношения, то нежные и близкие, но это ему не удалось. Успокоился он, когда окружил её комфортом и роскошью, чего ей было вполне достаточно от мужа. Быть честной ей не стоило большого труда и жертв, любовные радости её никогда не интересовали. Эмилиано никак не мог вспомнить, когда же он в последний раз был в её постели. Безразличная к мужу, она беременела, рожала – и всё. Апатичная и болезненная Ирис ничем никогда не интересовалась. Даже детьми, за которыми Эмилиано установил полный контроль: из него я сделаю хозяина, из неё – королеву.
Дети, ах! Бесконечный источник радости, предел мечтаний, для них он жил и работал.
И тут полный провал. Как и племянники Эмилиано, его сын Жаиро окончил факультет права, но не удовлетворился полученным в Баии образованием, а пожелал пройти курс наук в Сорбонне и отбыл в Париж. Однако ноги его в университете не было, зато на всех балах и во всех казино Европы он был завсегдатаем. От кого он унаследовал свою страсть к игре? В конце концов Эмилиано надоела эта пустая трата денег, и он потребовал, чтобы сын вернулся. Под разными предлогами Жаиро решил жить в Сан‑Пауло, став одним из управляющих филиалом отцовского банка. Год спустя была обнаружена чудовищная растрата – в несколько миллионов, деньги пошли на лошадей и рулетку. Ничем не обеспеченные чеки взорвали тишину других банков – полное разложение. Скандал был замят, но никто не мог запретить, чтобы случившееся стало известно клиентам. Банк оказался непрочным, и о том поползли слухи, которые роняли его престиж, престиж доктора – этой крепости жизни и энтузиазма.
– Не знаю, что сказать, Тереза, что я пережил, – это невероятно.
Переведённый на завод, на другую, менее высокую должность, Жаиро проводит время за слушанием дисков и поездками на петушиные бои.
– Что мне с ним делать, Тереза?
Но хуже всех Апаресида, его любимица. Вышла замуж в Рио без ведома семьи, оповестив родителей о церемонии телеграммой, в которой просила денег на медовый месяц, собираясь его провести на Ниагаре. «Свадьба баиянской миллионерши с итальянским графом» – так сообщали газеты. Это даже тронуло апатичную Ирис, её голубую кровь.
Эмилиано навёл справки, кто же был и откуда взялся его неожиданный зять и его столь достойные романские предки. Тулио Бокателли родился действительно в замке одного графа, где его отец служил портье и шофёром. Мальчик выбрался из сырых подвалов замка и пошёл гулять по свету в поисках лёгкой судьбы. Вначале его кормили и поили три панельные девицы, пока ему не стукнуло восемнадцать. Потом он стал портье в кабаре, сторожем фермы, гидом туристов, посещавших всякие фильмы о лесбиянках и гомиках, жиголо старых североамериканок. Жизнь вёл он лёгкую, но удовлетворён не был. Он желал истинного богатства и уверенности в завтрашнем дне, не имея ломаного гроша в кармане. В двадцать восемь лет он по следам своего родственника, некоего Сторони, который женился на богатой жительнице Сан‑Пауло, перебрался в Бразилию. Сторони, чтобы вызвать зависть у бедных родственников, всё время посылал им фото: то виды фазенды, то кофейных плантаций, то городских домов, то вырезки из журналов с объявлениями о праздниках и ужинах. Вот это да! Сладкая жизнь, о которой мечтал Тулио, прочная и верная судьба: фазенда, скот, дома, банковский счёт. И вот он с двумя костюмами в образе графа высадился в Сантосе из каюты третьего класса. Через шесть месяцев пребывания в Бразилии он был представлен женой своего двоюродного брата Апаресиде Гедес на одном из праздников в Рио‑де‑Жанейро.
Любовь, ухаживание и женитьба совершились в мгновение ока. Приспела пора это делать, так как Сторони не был больше расположен поддерживать и опекать бродягу, хотя и родственника и соотечественника.
Возвращаясь из Штатов, он прибыл в Баию, чтобы свести знакомство с семьёй жены, и тут ж отказался от голубой крови, титула графа, хотя каждый итальянец – дворянин, как всем известно. Недостало Тулио храбрости солгать, глядя в глаза Эмилиано, который вызвал у него озноб во всём теле. И он представился ему как скромный молодой человек, бедный, но готовый работать, если подвернётся благополучный случай.
– Я даже решился приказать убить его на заводе. Но, видя свою дочку такой счастливой и вспомнив Изадору, такую бедную и такую хорошую, решил дать ему шанс. Сказал Алфредану, чтобы он припрятал оружие, так как задуманное откладывается. Откладывается до того момента, когда он будет плох с Апой и заставит её страдать.
Но плохой стала Ала, наставила ему ветвистые рога. Он заплатил ей той же монетой, потом супруги начали делать всё, что хотели, оставаясь, хоть это и странно, друзьями, живущими в полной гармонии. Как ни старается помять их Эмилиано, он не понимает.
Ну, зять – рогоносец, а дочь? Ала – единственная дочь, любимая. Из Жаиро он собирался сделать хозяина, а из Апы – королеву. Хозяин стал жуликом, королева – проституткой. Деградировала в руках этого аморального, лишённого какого‑либо приличия субъекта. Приказать убить его? Зачем, если дочь не заслуживает другого мужа, если они довольны друг другом. Имеют общих детей: двух мальчиков, общие финансовые интересы и одинаковое бесстыдство.
К тому же, если его убить, кто заменит доктора Эмилиано у штурвала семейного корабля в случае его смерти? Да и он неглуп, знает дело, может управлять им, жаль, что он с гнильцой и заразил ею Апаресиду. Заразил? А не у неё ли, случайно, в крови эта гнильца?
– Ах, Тереза, как пали Гедесы Кажазейраса!
В голосе слышится злость, холодные стальные глаза отражают усталость. От Гедесов скоро останется пустой тук. Завтра уже будут Бокателли.
– Гнилая кровь, Тереза, моя! Моя гнилая кровь!

0

17

36

В столовой Нина подаст горячий кофе, но ухо её настороже. В манерах и голосе Тулио она слышит хозяйские нотки, красивый молодой человек, муж дочери доктора. Проходя мимо него, она, опустив глаза, слегка задевает его.
Сопровождаемый врачом Тулио уже осмотрел весь дом, оценив владение. Нет гостиной и старого алькова, это надо знать, чтобы всё оценить точно.
– Это собственный дом или нанятый?
– Дом? Собственный. Доктор купил его с мебелью и всем содержимым. Потом перестроил и привёз кое‑какие новые вещи. – Врач Амарилио отдастся воспоминаниям: – Он всегда приезжал с покупками. Самыми разными. Этот дом был обустроен им лично. А молельню вы видели? Я нашёл её в одной дыре, что в трёх легуа отсюда, у одного больного, сказал доктору Эмилиано, он захотел видеть её немедленно, и мы отправились на следующее утро туда на лошадях. Хозяин, бедняк, не хотел сказать цену: рухлядь, сваленная в углу, и всё. Оценил её доктор, заплатил абсурдную цену.
Какой бы абсурдной она ни была, но он заплатил, и, конечно, это дёшево. Ведь молельня в любом антикварном магазине стоит кучу денег. Кроме того, вся мебель. Тулио во всём видит руку тестя. Нигде, ни в столичном доме в Баии, ни в большом доме при заводе, нигде не чувствуется так остро присутствие Эмилиано Гедеса. В столичном доме преобладают роскошь, сдержанный вкус великолепных апартаментов Ирис и экстравагантных Апаресиды и Жаиро. В большом доме при заводе, только в той части, что он за собой оставил, чувствуется смесь изысканности и простоты, во всех остальных, как, например, в больших залах, в скоплении вещей чувствуются Мил‑тон и неряшливость Ирене. В доме в Эстансии всё в полном соответствии со вкусом хозяина дома. Это не просто удобный и приятный дом, понимает Тулио. Это ещё и домашний очаг – своеобразное мистическое убежище, о котором наслышан Тулио с детства. Таким был дом одного его дяди, миниатюриста во дворце Питти во Флоренции.
– Сколько времени длилась эта связь, вы знаете?
Врач Амарилио прикидывает.
Больше шести лет…
Только в конце жизни обрёл этот старый сластолюбец домашний очаг, свой настоящий дом и, кто знает, может, настоящую жену. Тулио не надеется когда‑либо почувствовать необходимость в домашнем очаге, успокоении, спокойствии того мира, который здесь присутствует, даже после смерти. Что касается жены, он вполне удовлетворён Апой, богатством и уверенностью в завтрашнем дне, весёлой подругой. Она «живёт и даст жить другим» – это девиз Тулио Бокателли. Только отныне он должен контролировать траты. Старик мог быть расточительным, он родился богатым, уже его прадеды владели землями и рабами, ему не довелось отведать вкус нищеты. Тулио же знаком с голодом, он знает настоящую цену деньгам, он должен крепко держать в руках поводья.
– Документ на владение домом на чьё имя? На его? На её?
– На доктора. Я его подписал как свидетель. Я и сеу Жоан…
– Здесь, в Эстансии, недвижимость очень дешева. Находись дом в окрестностях Аракажу, он был бы прекрасным убежищем любви. В Эстансии же он не нужен. Лучше его продать или сдать внаём. А мебель увезти к Баию. Тулио думает взять её в свой городской дом в столице, так как для него с Аракажу покончено.
Врач Амарилио вручает ему свидетельство о смерти. Тулио прячет его в карман.
– Умер во сне?
– Во сне? Да… в постели, но не… во сне…
– Так что же он делал тогда?
– Что делают мужчины с женщинами в постели?…
– Умер на ней? Удар!
Смерть справедливая, одна из предпочитаемых Господом. Для женщины – большое несчастье. В своё время, когда Тулио работал в кафе, он знал один такой случай, но та женщина сошла с ума.
– Несчастная… Как её полное имя, Тереза?…
– Тереза Батиста.
– Она что, хочет оставаться жить здесь?
– Не думаю. Говорит, что покинет Эстансию.
– Вы думаете, ей хватит пятнадцати – двадцати дней, чтобы оставить дом? Естественно, что семья, как только придёт в себя после случившегося, продаст дом или сдаст внаём.
– Думаю, что достаточно. Могу с ней поговорить.
– Я сам поговорю…
Они встают и идут в гостиную, перестроенную под кабинет для работы, в которую ведёт дверь из старого алькова, где находятся книги и вещи Терезы и где она укладывает чемодан. Тулио смотрит на неё и снова восхищается: великолепная женщина, кто же унаследует это богатство старого сластолюбца? Он подходит к ней:
– Послушай, красавица. Сейчас первые числа мая, ты можешь оставаться здесь до конца месяца.
– Мне этого не надо.
Чёрные глаза её, такие же враждебные, как холодные глаза доктора, вспыхнули огнём. Тулио на какое‑то мгновение теряет обычную для него уверенность, но тут же восстанавливает свои силы: эта не может приказать лишить его права на земли завода. Теперь всему хозяин он, Тулио Бокателли.
– Могу ли я вам быть полезен?
– Нет.
И снова он мерит её взглядом и, улыбаясь, со знанием дела говорит:
– Ну что же, загляните в банк в Аракажу, подумаем о вашем будущем. Не надо терять времени.
Прежде чем он успевает закончить фразу, Тереза закрывает дверь перед его носом. Тулио смеётся:
– Браво, бамбина!
Врач разводит руками, став свидетелем разговора, ему это неприятно, в такую‑то ночь, кошмар. Хоть бы скорее приехала санитарная машина и взяла тело доктора. Дома супруга врача, дона Вева, ждёт его после бессонной ночи, хочет знать, что же случилось. Усталый врач Амарилио сопровождает Тулио в сад, где спит в гамаке психоаналитик Олаво Биттенкур.
В столовой Марина то и дело взволнованно вскрикивает, слушая подробности этой ночи, в которые её посвящает Нина:
– Простыня в семени… Если сеньора хочет, я сейчас покажу, я её припрятала…
Пока служанка идёт за простынёй, Марина бежит к двери и зовёт мужа:
– Кристован, иди сюда скорее.
Простыня лежит на столе, служанка показывает пятна, они уже высохли. Марина трогает их ногтем:
– Какая мерзость!
Входят Кристован и падре Винисиус.
– Что это за простыня?
Падре ответ не нужен, он и так догадался. Возмущённый, он приказывает:
– Нина, унесите простыню. Немедленно. – И, обращаясь к Марине: – Дона Марина, пожалуйста…
Привлечённые голосами, входят Тулио и врач Амарилио и подходят к столу.
– Что здесь происходит? – хочет знать итальянец. Марина в обычном для неё нервном состоянии.
– Вам известно, что он умер на ней? Это же распутство… А зеркало в спальне видели? Хотелось бы знать, как вам удастся заткнуть рот сплетникам? Если они узнают, как это случилось, известие станет всеобщим достоянием! Эмилиано Гедес умер на…
– Если сеньора не перестанет кричать, как истеричка, все всё узнают мгновенно и из ваших уст. – Тулио поворачивается к Кристовану: – Дорогой, уведите вашу жену отсюда, пускай она побудет возле Апы, она одна у постели усопшего.
Это приказ, первый приказ, отданный Тулио Бокателли.
– Иди, Марина, – говорит Кристован. Тулио объясняет падре и врачу:
– Мы положим его в санитарную машину так, как будто ему только что стало плохо; инфаркт или кровоизлияние – это по вашему усмотрению, доктор Амарилио. Ни на ком он не умирал – человек его положения должен умереть пристойно, по дороге в больницу с завода.
Слышится сирена приближающейся санитарной машины, будящей жителей города. Вскоре она останавливается у особняка. Санитары выходят из машины, неся носилки.
– Будет лучше, если вы, доктор Амарилио, поедете с ним до Аракажу. Чтобы соблюсти видимость происходящего.
Нет, этому кошмару не будет конца! Но, подумав о счёте, который он представит семейству Гедесов, врач соглашается. По пути он заглянет домой, чтобы успокоить ожидающую его Веву. Позднее он ей всё расскажет.
Тулио, падре Винисиус и Нина направляются в спальню, тогда как врач и Лулу идут навстречу санитарам. Сирена санитарной машины разбудила детей соседей и психоаналитика Олаво Биттенкура, чтобы поддержать оставленную им Any. И как это он заснул? Он вышел покурить, сел в гамак и уснул, заслужит ли он у неё прощение? Торопливо возвращаясь в дом, он сталкивается с Терезой.
Тереза входит в спальню, она как будто не видит ни родственников, ни близких покойного. Подходит к постели, смотрит в молчании на лицо усопшего любимого человека.
– Уберите эту дрянь отсюда! – кричит Марина.
– Прекрати сейчас же, porca Madona! – не выдерживает Тулио.
Тереза, ничего не слыша, будто она одна в комнате, склоняется над телом доктора, трогает его лицо, усы, губы, полосы. «Пора ехать, Эмилиано. Они увезут твой труп, ты же поедешь со мной». Она целует его глаза и улыбается ему. Потом, точно поднимает любимого, любовь, её любовь, поднимает, выходит из комнаты. На носилках санитары выносят тело заводчика, директора банка, предпринимателя, землевладельца, выдающегося гражданина – он должен умереть достойно, в санитарной машине по дороге в больницу, умереть от инфаркта или кровоизлияния, как сочтёт нужным доктор Амарилио.

37

– Гнилая кровь, Тереза. Гнилая кровь – моя и моих родственников.
Прошло два часа, не больше, но они показались Терезе вечностью. Эмилиано рассказывал и комментировал события сурово и резко, не подбирая слов. Никогда Тереза не думала, что может услышать такой рассказ от док‑юра, да ещё в таких выражениях, о братьях, сыне и дочери. В доме любовницы он никогда не говорил о семье, а если что‑то и сказал за эти шесть лет их совместной жизни, то только положительное. Однажды он показал ей портрет Апы, молоденькой девушки с голубыми отцовскими глазами и таким же чувственным ртом. «Она прекрасна! – сказал он ей. – Это моё сокровище». Вечером того майского воскресенья Тереза поняла, сколь велико несчастье Эмилиано, оно было значительно больше, чем она могла предполагать, слыша какие‑то намёки, брошенные в сердцах слова и разговоры друзей и недругов, обращала внимание и на молчание Эмилиано. Сколько же стоило ему труда держаться, быть сердечным, любезным, всегда улыбаться ей и друзьям, храня про себя горький опыт и накапливающуюся жёлчь. Потом чаша его терпения переполнилась, и он излил душу Терезе:
– Гнилая кровь, гнилой род, вырождающийся.
И всё же два человека из его близких не разочаровали его и не обманули доверия. Это Изадора и Тереза. Вспомнив Изадору, бедную портниху и образцовую жену, заводчик решил отменить данное Алфредану поручение относительно Тулио Бокателли: не убивать зятя, дать ему возможность проявить себя.
– Здоровая кровь, Тереза, у выходцев из народа. Что бы я ни дал, чтобы снова стать молодым и иметь от тебя детей, о которых я мечтал.
Плутая по скользким и крутым тропинкам воспоминаний, он дошёл до клятв в любви. Высказав ей с горечью и злобой то, что никогда бы не мог доверить ни родственнику, ни компаньону, ни другу, доктор обнял её и, целуя в губы, посетовал:
– Поздно, Тереза, слишком поздно понял я то, что давно надо было мне понять. Теперь иметь детей поздно, но жить не поздно. В этом мире у меня ты одна, Сладкий Мёд, и как я мог быть таким мелочным и несправедливым?
– Несправедливым ко мне? Мелочным? Не говорите так, это неправда! Вы мне дали всё. Кто я такая, чтобы заслуживать большего?
– Прогуливаясь на днях с тобой по дороге к порту, я вдруг подумал: а вдруг я внезапно умру? Ты ведь останешься без гроша, и тебе придётся тяжелее, чем было прежде. Теперь твои потребности возросли. Ведь мы уже шесть лет вместе, а я даже о том не подумал. Думал только о себе, а не о тебе…
– Не говорите так, я не хочу это слышать.
– Завтра же утром позвоню Лулу и попрошу немедленно приехать, чтобы переписать этот дом на твоё имя и добавить пункт в моё завещание, который бы обеспечил тебя после моей смерти. Я ведь старик, Тереза.
– Не говорите так, пожалуйста… – Она повторила: – Пожалуйста, я прошу.
– Хорошо, больше ни слова, но необходимые меры я приму. Чтобы хоть как‑то исправить несправедливость: ты мне даёшь покой, радость, любовь, а я держу тебя взаперти, заботясь только о своём комфорте, держу как вещь пли пленницу. Я – хозяин, ты – рабыня, ты ведь и сейчас называешь меня – сеньор. Я такой же плохой для тебя, как капитан. Другой капитан, Тереза, вылощенный, отутюженный, но, по сути дела, такой же. Эмилиано Гедес и Жустиниано Дуарте да Роза одинаковы.
– Ах, не сравнивайте себя с ним! Никогда не было, нет и не будет таких разных людей, как вы и капитан. Не оскорбляйте меня, оскорбляя себя. Если бы вы были таким же, я бы не была здесь и не плакала по вашим родственникам. Зачем? Если даже о себе я не плачу? Не сравнивайте себя с ним – это меня оскорбляет. Для меня вы были хорошим всегда, научили быть порядочной женщиной и любить жизнь.
Эмилиано словно бы воскресал от взволнованного голоса Терезы.
– За эти годы ты, Тереза, узнала меня со всех сторон – плохих и хороших – и то, на что я способен. Я сумел вырвать из своего сердца то, что там находилось, но пустым сердце не осталось, в нём есть ты. Ты, и больше никого.
Неожиданная робость подростка, просителя, почти беспомощного человека звучала в его голосе, который принадлежал господину, привыкшему повелевать, стойкому, дерзкому и храброму, когда того требует необходимость. И почти срывающийся, трогательный голос произнёс:
– Вчера на празднике началась наша новая жизнь, Тереза. Теперь нам принадлежит всё: время и мир. Я больше не буду оставлять тебя одну, мы будем всегда вместе – и дома, и вне дома, – ты будешь ездить со мной. Наша связь любовников кончилась.
И прежде чем подняться и взять её на руки, он заключил её в объятия и сказал:
– Чего бы только я не отдал, чтобы стать холостым и жениться на тебе, Тереза. Хотя это мало что изменило бы в моём отношении к тебе, жёнушка ты моя!
Целуя его, она прошептала:
– Ах, Эмилиано, любовь моя.
– Никогда больше не называй меня сеньором. Где бы мы с тобой ни были.
– Никогда, Эмилиано!
Шесть лет прошло с того вечера, когда доктор Эмилиано Гедес взял Терезу из пансиона Габи. Доктор поднял Терезу на руки и внёс в супружескую спальню. Последние помехи между Эмилиано Гедесом и Терезой Батистой, седым стариком и девушкой медного цвета, были устранены.

38

Санитарная машина тронулась в путь, на тротуаре задержались любопытные, обсуждая случившееся и ожидая новых событий. Нина увела детей в дом и вернулась на улицу почесать язык.
В комнате ризничий собирал подсвечники и огарки свечей. Бросил последний завистливый взгляд на огромное зеркало – ну и развратники! – и ушёл. Падре попрощался ещё раньше:
– Да поможет тебе Господь, Тереза!
Тереза заканчивает укладывать чемодан. На рабочем столе Эмилиано – кнут с серебряной рукояткой. Она думает взять его. Но зачем? Уж лучше розу. Покрывает голову чёрной шалью с красными цветами – последний подарок доктора, привезённый в прошлый четверг.
В саду срывает красную розу. Ей хотелось бы попрощаться с детьми и старой Эулиной, но Нина спрятала детей, а кухарка придёт только в шесть вечера.
Чемодан – в правой, роза – в левой. Шаль на голове. Тереза выходит на улицу. Проходит мимо любопытных, не глядя на них. Шаг твёрдый, глаза сухие. Спешит к остановке автобуса, чтобы успеть на первую идущую в Солгадо машину, где проходит железная дорога и поезд компании «Лесте Бразилейра».

0

18

Свадьба Терезы Батисты, или забастовка закрытой корзины, или Тереза Батиста сбрасывает смерть в море

1

Добро пожаловать на террейро Шанго, садитесь, будьте как дома, пока я готовлю стол и бузиос , чтобы исполнить вашу просьбу. Хотите рассеять сомнения? Навести справку, и только? Вы пришли сюда по рекомендации нашего уважаемого друга, и я к вашим услугам, можете спрашивать, ведь, кроме ори ша, кто приказывает и отменяет приказы, существует дружба  – госпожа, которой я поклоняюсь.
Вы желаете знать святого, покровительствующего Терезе, того, кто предопределяет её судьбу, охраняет от зла, так сказать, по‑вашему, ангела‑хранителя? Здесь, на перекрёстках Баии, вы, должно быть, слышали большую разноголосицу мнений и много несуразного? Это естественно и довольно часто случается, а всё потому, что в наше время все всё знают, никто не распишется в своём незнании, да и придумывать горазды.
Тогда как та, что присматривает за ориша, жизнь на то положила, будучи избранной Матерью Святого, и, если она не в силах разгадать тайну, то всеми силами старается смирить гром и молнию, листья зарослей и волны моря, радугу и пущенную стрелу. Но обмануть посвящённых не может никто, и тому, кому не дано взять нож в час, назначенный эфуном, кто не получил ключа к разгадке, тому лучше не мешаться под ногами – это ведь вещи нешуточные, да и опасность смертельная. Я столько могу вам рассказать по этому поводу, но это тогда, когда у вас будет время и терпение меня слушать.
Чтобы бросить на стол бузиос, ничего, кроме руки да дерзости, не требуется. Но для того, чтобы прочесть ответ на них, данный посвящёнными, нужно знать и различать светлое и тёмное, день и ночь, рассвет и закат, любовь и ненависть. Я своё имя получила задолго до моего рождения и начала учиться всему этому, ещё будучи девочкой. Когда же подросла и прошла таинство конфирмации, заплакала от страха, но ориша дали мне силы, просветили меня. Обучалась я у моей бабушки, старых тёток и матери Аниньи. Сегодня я старшая, и здесь никто, кроме меня, голоса не имеет. Я преклоняюсь в Баии только перед иалориша кандомбле в Гантоисе, Менининьей, моей Сестрой Святого, равной мне в знаниях и возможностях. Поскольку я оберегаю высшие силы от зла и оговоров со всей строгостью, я могу войти в огонь и остаться невредимой.
Но если говорить о Терезе, то я могу открыть причину столь разноречивых мнений по её поводу, ведь даже тот, кто много знает, в этом случае становится в тупик, глядя на брошенные на стол бузиос. Многие пытались понять, но не приходили к единому мнению. Самые старые считали Янсан покровительницей Терезы, а те, что помоложе, – Иеманжу. Называли и Ошала, и Шанго, и Ошосси, не так ли? И ещё Эуа и Ошумаре, так? Не забудьте об Огуне и Нанан, как и об Омолу.
Я тоже бросила бузиос и посмотрела на них со всем вниманием. И скажу вам: никогда не видела я ничего подобного за свои пятьдесят лет, что этим занимаюсь, и ещё за двадцать, как оберегаю Шанго.
Кого я увидела прежде всего, так это Янсан с поблёскивающей кривой саблей, которая говорила: «Она отважна и смела в бою, она – моя, я – её хозяйка, и пусть кто‑нибудь отважится причинить ей зло!» Но тут же я увидела Ошосси и Иеманжу. С Ошосси Тереза пришла к нам из густого леса, из суровых мест, из засушливой коатинги, выжженного скорбного сертана. Под охраной Иеманжу пересекла она залив, чтобы зажечь зарю в Реконкаво и потом сражаться везде, где только придётся. Жизнь, полная борьбы и сражений от самого рождения. Так вот, помогать ей в этой столь тяжёлой борьбе, кроме Янсан, подсуетились и Шанго, и Ошумаре, Эуа и Нана, и Оссаин, Ошолуфан, и старик Ошала, мой отец, открыл ей дорогу, чтобы могла уйти.
А Омолу, разве не он помогал Терезе бороться с оспой в Букиме? Разве не он сжевал на золотом зубе эту болезнь и прогнал её? Да в Мурикапебе на празднике макумбы разве не Тереза была Терезой Омолу – богиней оспы?
Теперь вы видите сами создавшуюся сложность положения. У меня не было другого выхода, как призвать Ошум, мою мать, чтобы она как‑то примирила всемогущих. Она пришла, кокетливая, в оранжевых одеяниях, с золотыми браслетами на запястьях, в колье, как всегда, и весёлая. Тут у её ног устроились ориша, и мужчины и женщины, начиная с Ошосси и Шанго, двух её мужей. Ну, конечно, и у ног Терезы, этой красавицы, что взяла от Ошуна томный взгляд, любовь к жизни и кожу цвета меди. Вот блеск чёрных глаз – это от Янсан, никто ничего другого не скажет.
Видя Терезу Батисту, окружённую вниманием и защитой со всех сторон – ориша были вокруг неё, – я и говорю ей, подводя итог: «Даже когда тебе будет совсем плохо, устанешь, ни за что не отступай, не сдавайся, верь в жизнь и иди вперёд».
Ведь бывают минуты, когда люди падают духом и даже самый сильный и храбрый сдастся и отступает. Вот и с ней случилось такое, спросите и узнаете – почему. Но я сказать не могу, прежде чем сама во всём не разберусь.
Мне же ясно одно, что спас и привёл Жану к Терезе не кто иной, как Эшу. Он на это мастак. Кто лучше всех знает переулки и закоулки, кто любит кончать праздники? Хотя праздник и не закончился, но праздновалась уже не свадьба, а всеобщее веселье, как раз в то время, когда Жанаина для влюблённых распустила по воде свои зелёные волосы.
Принимая во внимание просьбу Вержера – сеньор знает, что Пьер волшебник? – я вам, сеньор, ответила на всё, я, здесь сидящая на своём троне иалориша, окружённая кружком Оба, я, Мать Сеньора, Ма Нассо, Мать Святого Аше Опо Афонжа или кандомбле Санта‑Крус‑де‑Сан‑Гонсало‑до‑Ретиро, где я присматриваю за ориша и утешаю на своей груди обеспокоенных.

2

Жизнь – штука сложная. Вот и второй раз Терезе Батисте предложили руку и сердце; первый раз в общем‑то не в счёт – для такого торжественного момента уж очень был пьян претендент. Хотя винить его тоже несправедливо, ведь он, Марсело Розадо, – трезвенник, на редкость застенчивый человек и выпил только ради храбрости, которая может помочь объясниться в любви. Сдержанный, влюблённый в Терезу и готовый жениться, но вот боявшийся попросить её руки. От кашасы он осоловел, и, поскольку никогда не пил, с ним и случилось это самое несчастье: в самый ответственный момент его стошнило. А произошло это в доме свиданий Алтамиры, что в Масейо, где Тереза с ним (и некоторыми другими) иногда встречалась, когда была стеснена в средствах.
Тереза не обиделась, но и не сочла серьёзным предложение бухгалтера могущественной фирмы «Рамос и Менезес». Как и не сочла нужным привести серьёзные причины отказа, а просто обратила всё в шутку. Тем дело и кончилось. Чуть не сгоревший от стыда и оскорблённый пренебрёгшей им избранницей Марсело Розадо исчез с оставшимися ему воспоминаниями о Терезе, забыть которую, как он понимал, ему никогда не удастся. Женщина, на которой он женился несколько лет спустя в Гойясе, где он обосновался, продолжая испытывать чувство стыда и кусая локти, напоминала ему по характеру, манере смеяться и взгляду несостоявшуюся невесту, ни с кем не сравнимую исполнительницу самбы из кабаре Масейо.
Танцовщицей кабаре, но теперь уже в Баии, была эта ни с кем не сравнимая девушка, время от времени появлявшаяся – жизнь вынуждала – в доме свиданий Тавианы, имевшем хорошую репутацию. И, как она сама признавалась, всегда имела больший успех в постели, чем на эстраде «Цветка лотоса» – «феерического храма ночных развлечений», согласно рекламе, хотя и спорной, хозяина заведения Алинора Пиньейро.
Не имея больших расходов – она не играла в азартные игры и не содержала альфонсов, – Тереза старалась как можно реже появляться в доме свиданий, хотя спрос на неё рос с каждым днём. Красивая, хорошо воспитанная, с изящными манерами и прекрасно знающая своё дело, она не выказывала ни сексуальной, ни сентиментальной заинтересованности и была безразлична к мужскому полу. Клиентура её ограничивалась несколькими состоятельными сеньорами, избранными Тавианой, это были клиенты с большим стажем и тугим кошельком. Никогда ни один из них не вызвал у Терезы никаких чувств. Некоторые из них желали взять её на содержание, предлагая большие деньги, но Тереза не соглашалась. Нет, никогда больше она не повторит ошибку, которую совершила, когда стала жить с главным врачом медицинского поста в Букиме.
Со времён жизни в Аракажу Тереза не испытывала сильного биения сердца от брошенного на неё страстного взгляда. Для любви она вроде бы умерла. Но нет, это неправда. Любовь жжёт её сердце, кинжал, вонзённый в сердце Жануарио Жерёбой, – её последняя надежда. Где ты, моряк бескрайнего далёкого моря?
В кабаре её осаждали надоедливые донжуаны, надеющиеся к ней прибиться, завоевав её внимание, но она этих красавчиков не выносила и гнала прочь. С завсегдатаями заведения Тавианы, где она доказывала знание дела, которым занималась, Тереза вела себя по‑разному: с вежливыми вежливо, с хамами так, как они того заслуживали, ну а если они выводили её из себя, кричала: «Оставьте меня в покое, отвяжитесь, играйте на своей шарманке в другом кабаре». Так однажды она спустила вниз по лестнице привязавшегося к ней щёголя Лито Собриньо, схватилась с таким, как Николау Живоглот, разбросала полицейских, которые вдруг решили, что она виновна.
Старая Тавиана, которая вот уже пятьдесят лет была хозяйкой дома терпимости, а двадцать пять – сводницей и хорошо знала профессию своих подопечных, как и человеческую натуру, познакомившись с Терезой, распознала в ней способность обогатить её заведение и её саму и даже была готова взять её в пай. Всем старым завсегдатаям она решила представлять Терезу как замужнюю женщину, честную, но бедную, жизнью вынужденную зарабатывать на хлеб в заведении Тавианы – печальная история! Таких историй у Тавианы было множество, и все всегда правдивые и всегда впечатляющие. Благодаря этой последней она надеялась поднять интерес и престиж своего дома, ведь нет более приятной и ободряющей клиента причины, чем необходимость помочь честной замужней женщине, попавшей в стеснённые обстоятельства, хотя это и делало мужа рогоносцем.
Но глупая Тереза отказалась, не желая постоянно заниматься столь тяжёлым и неприятным делом. Со временем они стали друзьями, и Тавиана, покачивая головой, говорила:
– Нет, Тереза, ты родилась для другой жизни. Родилась, чтобы быть хозяйкой дома, матерью. Тебе нужно выйти замуж.

3

Возможно, именно поэтому Тавиана и познакомила Терезу Батисту с любезным и разговорчивым Алмерио дас Невесом, хозяином пекарни. Не будучи богатым, он был вполне состоятельным человеком. Со сводницей его связывали старые узы дружбы. Лет пятнадцать назад он здесь же, в доме свиданий, познакомился с Наталией, прозванной Кровь с Молоком из‑за её цвета лица, девицей скромной и с хорошими манерами, недавно начавшей заниматься этим ремеслом, но из тех, кто родился, чтобы стать матерью семейства.
Начав в то время своё ремесло, Алмерио работал день и ночь, чтобы достичь процветания своей пекарни, находившейся неподалёку от теперешней. После нескольких, встреч с Наталией он услышал от неё рассказ о том, как её прогнал из дому отец, узнавший, что её соблазнил один молодой ловелас. Зазвав её в свою студенческую комнату, тот её обесчестил и тут же исчез, переменив место жительства. Алмерио проникся состраданием и воспылал страстью к молодой и столь привлекательной жертве, возненавидев презренных студента и отца. Он взял Наталию из публичного дома и женился на ней – столь достойной супруги не нашёл бы он и среди монастырских монахинь. Она была честная и работящая женщина. Но бездетная. И это был её единственный недостаток. Спустя годы, когда дела в пекарне пошли лучше и Наталия могла не работать кассиром булочной, где она торчала целый день, они решили усыновить ребёнка – круглого сироту. Мать ребёнка умерла при родах, а отец, помощник пекаря, спустя шесть месяцев умер от пневмонии: Алмерио и Наталия взяли мальчика, всё оформив в нотариальной конторе, дав ему новую фамилию. Если первые годы их жизни были спокойными и счастливыми, то два последних, когда они видели, как растёт их сын, были восторженными. И вот семейное счастье погибло под колёсами бешено мчавшегося без какой‑либо цели автомобиля отпрыска богатой семьи. Он сбил Наталию прямо против пекарни, оставив безутешным Алмерио и вновь осиротевшим ребёнка. В поисках утешения вдовец пришёл к Тавиане, старой приятельнице, и там познакомился с Терезой.
Тереза приходила в заведение только в условленный день и час для встреч с богатыми клиентами. Закончив встречи с банкиром или судейскими чинами, она иногда, бывало, задерживалась в зале с Тавианой и разговаривала. В один из таких дней Тавиана и познакомила её с Алмерио дас Невесом, очень уважаемым ею с давних времён, когда он ещё был молодым человеком, а она, как всегда, старухой. Сколько же лет Тавиане, или она без возраста?
Светлый, упитанный мулат, любящий шутку, миролюбивый, разговорчивый, Алмерио дас Невес источал спокойствие и уверенность. Чтобы сделать Тавиане приятное, Тереза согласилась встретиться с ним через три дня, оставив за ним вечер.
– Утешь немного моего друга, Тереза, он недавно потерял супругу и ещё в трауре.
– В моей душе траур останется вечно.
Приятный и скромный Алмерио после второй встречи с Терезой (клиенты Терезы очень сожалели, если первая встреча была последней) заговорил с ней, рассказав подробности своей жизни, особенно о Наталии, сыне и булочной, теперь гораздо большей, чем прежняя, которая вполне может конкурировать с пекарнями испанских монополистов – хозяев рынка. Настанет день, у меня будет не булочная с пекарней, а настоящее предприятие.
– Как оно называется?
– Хлебопекарня «Господь наш Бонфинский».
И вот со временем коммерсант сделался завсегдатаем заведения Тавианы. Приятные беседы он продолжал с Терезой и за столиком «Цветка лотоса». Поскольку Тереза не могла уделять ему больше одного вечера в неделю, Алмерио стал посещать кабаре, где Тереза была «воплощением бразильской самбы». По контракту (устному), заключённому с Алинором Пиньейрой, Тереза должна была появляться в десять вечера и оставаться в кабаре до двух ночи. Около полуночи она в карнавальном костюме баиянки танцевала самбу, а всё остальное время, до и после, должна была принимать приглашения танцевать и подсаживаться к столикам с обильной выпивкой, прося для себя вермут или чай с бузиной. Этим деятельность Терезы в «Цветке лотоса» ограничивалась, она не принимала приглашений завсегдатаев пойти с ними в находящиеся поблизости пансионы или прочие заведения. Из кабаре Тереза прямёхонько отправлялась в свою комнатку, снятую у доны Фины, старой уважаемой гадалки. Комната была чистой и приличной. «Принимай мужчин где угодно, но только не у меня, я женщина уважаемая», – предупредила её дона Фина, симпатичная старуха с уставшими глазами, которые то и дело вынуждены были созерцать хрустальный шар, что помогал старухе, которая любила слушать радио и была кошатницей – четыре кошки в доме, – предсказывать будущее.
Пока пекари месили тесто и готовили печь, Алмерио появлялся в «Цветке лотоса» то на одну самбу, то на один блюз, то пропустить, пивка с единственной целью перекинуться словом с Терезой. И очень часто вечером провожал Терезу домой, прежде чем вернуться в пекарню. Тереза ценила его общество, мягкую и приятную манеру разговаривать. Ни разу он не предложил ей постель. Постель, и притом профессиональная, была один раз в неделю в доме свиданий у Тавианы, всё же остальные встречи дружеские.
Вечером накануне того дня, когда Алмерио собирался сделать ей предложение, он задержался в «Цветке лотоса» до конца рабочего дня Терезы; он танцевал, пропускал рюмочку и беседовал. У выхода из кабаре он предложил Терезе поехать с ним в Бротас, чтобы посмотреть его пекарню – на такси это не займёт много времени, полчаса – и она будет дома. Хотя Тереза и сочла это приглашение несколько странным, она не видела причин, чтобы отказаться: он так много говорил ей о большой печи и об оборудовании пекарни, что ей действительно захотелось всё увидеть своими глазами.
С гордостью собственника, которому самостоятельно удалось выбиться в люди – он начал с нуля, вначале носил на голове корзины с хлебом, продавал булки, ходя по домам, – Алмерио показывал ей оборудование, рассказывал, как организован труд пекарей и их помощников, показывал горячую печь, огромные деревянные лопаты, переднюю часть пекарни с четырьмя дверьми, открывающимися на улицу, где обслуживаются покупатели.
– Пекарня ещё будет крупным предприятием. О, если бы моя незабвенная Ната не умерла! Мужчина работает с рвением тогда, когда у него есть жена, которую он любит.
Тереза похвалила, как и следовало, пекарню и булочную, с улыбкой приняла первую свежеиспечённую булку и направилась было к такси, но Алмерио попросил её заглянуть на минутку в его дом. Дом был выкрашен в синий и белый цвета, окна были увиты вьющимися растениями, при доме маленький, но уютный сад, очень ухоженный.
– Когда она была жива, надо было видеть и дом и сад! Сейчас всё пришло в запустение.
Он не пригласил её в сад, а повёл по коридору в детскую. В кроватке лежал мальчик, сжимая в руке плюшевого медведя, соска лежала у него на груди.
– Зекес… Его зовут Жозе, а Зекес – это зову я.
– Какая прелесть! – Тереза коснулась личика мальчика, тихонько погладила его вьющиеся волосы.
Задержалась у кроватки, любуясь ребёнком, затем на цыпочках вышла, чтобы не разбудить. А в такси поинтересовалась:
– Сколько ему?
– Уже два. Даже два с половиной.
– Кроватка мала.
– Да. Нужно купить новую, куплю сегодня же. Ребёнок без материнской ласки, никакой отец не умеет так ласкать, как мать.
Тереза поняла, почему вчера была приглашена Алмерио в пекарню и дом, только на следующий день, когда он предложил ей прогуляться. В такой поздний час? Да, ему нужно ей кое‑что сказать.
Такое же предложение он сделал пятнадцать лет назад Наталии, женщине с молочной кожей и очень застенчивой. Теперь его будущая невеста цвета меди, она горяча и порывиста. Какая бы ни была страсть, в любом случае слова одинаковы:
– Мне необходимо вдохновение.

4

Сидя вечером на широкой стене ограды часовни Монте‑Серрат и любуясь панорамой раскинувшегося на горе города Баии, спокойными видами залива Всех Святых, парусными рыбацкими лодками, Тереза загрустила. Рядом с ней был преисполненный надежды Алмерио. Место это, будто специально предназначенное для объяснения в любви, уже однажды сделало его счастливым: он получил руку и сердце Наталии, теперь он надеялся, что судьба ему улыбнётся с Терезой.
– Разрешите сказать вам, Тереза, что творится у меня на душе. Водоворот чувств. Человек над собой не властен, а любовь не просит позволения завладеть сердцем.
«Красивые слова, – думает Тереза, – и справедливые». Ей это хорошо известно: любовь приходит без спроса, тобой завладевает, и потом уже ничего не поделать. Она вздыхает. Для Алмерио дас Невеса этот вздох означает одно‑единственное, и он продолжает:
– Я влюблён, Тереза, меня сжигает огонь любви.
Голос и попытка взять её за руку настораживают Терезу. Отведя взор от простирающегося перед ней пейзажа, вызвавшего воспоминания о Жану, она взглянула на Алмерио и увидела устремлённые на неё глаза, полные обожания.
– Я страстно влюблён в тебя, Тереза. Ответь мне чистосердечно, согласна ли ты стать моей женой?
Тереза молча слушала, он продолжал, продолжал говорить, рассказывал, что не спускал с неё глаз с первого дня знакомства, побеждённый не только её красотой – ты самый прекрасный цветок сада жизни, – но и её манерами и поведением. Он погибает от любви и не в силах сдерживать чувств. Осчастливь, разреши отвести тебя к падре и судье.
– Но, Алмерио, я же падшая…
То, что она посещает дом свиданий Тавианы, для него не имеет значения, там он нашёл и свою Наталию, и никакая другая женщина не смогла бы дать ему большего счастья. Прошлое прошло; здесь, сейчас начинается новая жизнь. Для него, для неё и для Зекеса особенно. Если то, что она сказала, – единственное препятствие, то его нет. Он протягивает руку Терезе, и та не отталкивает её, держит в своих руках и объясняет:
– Нет, это не единственное препятствие, есть и ещё одно. Но сначала хочу сказать, что тронута твоей просьбой, ты преподнёс мне дорогой подарок, знак уважения. Я очень благодарна. А вот выйти замуж не могу. Прости, не могу.
– А почему, если не секрет?
– Потому, что я люблю другого и, если когда‑нибудь он вернётся и захочет быть со мной, где бы я ни была и что бы ни делала, брошу всё и пойду за ним. Вот и скажи мне, могу ли я выходить замуж? Разве только не уважая себя и будучи обманщицей…
Пекарь умолк, глаза его смотрели в одну точку, он был печален. Тереза тоже молчала и смотрела на парусники, бороздящие воды залива. И как новый владелец назовёт «Цветок вод»? Наконец Алмерио обрёл слова, чтобы нарушить молчание:
– Ты мне о нём не говорила. Я его знаю?
– Думаю, что нет. Он – капитан парусника, во всяком случае, был им. Сейчас он в плавании, не знаю где, не знаю, когда вернётся.
Она ещё держит руку Алмерио и дружески пожимает её:
– Я тебе всё расскажу.
И она рассказала всё от начала до конца. От встречи в Аракажу в кабаре «Весёлый Париж» до бесконечных поисков в Баии, о том, как разминулась с ним тогда, и о том, что говорил ей капитан Каэтано Гунза по возвращении из затянувшегося плавания в Канавиейрас на баркасе «Вентания». Когда она закончила, солнце уже утонуло в водах залива, зажглись фонари и парусники в море стали тенями.
– Овдовев, он стал меня разыскивать, но не нашёл. Когда я приехала, он уехал. Я стала ждать его возвращения. Ради этого я здесь, в Баии.
Тереза деликатно отпустила руку Алмерио.
– Ты ещё найдёшь женщину, которая станет тебе женой, а мальчику – матерью, хорошую женщину, которую заслуживаешь. А я не могу согласиться, извини, не суди строго.
Добрый Алмерио, до слёз растроганный, поднёс к глазам платок, но глаза Терезы были сухими, как два потухших уголька. И вместе с тем он не хотел терять надежду:
– Мне не за что тебя прощать, такова воля судьбы… Но я хочу надеяться. Кто знает, а вдруг…
Тереза не сказала ни «да», ни «нет», чтобы не обидеть его или не сделать ему больно. Если Жану не вернётся или погибнет где‑нибудь в незнакомых ей морях, она будет носить вдовий траур в душе всю жизнь. Посещать дом свиданий, занимаясь дурным ремеслом, – это да, вполне возможно. Но стать чьей‑то любовницей или женой – нет, никогда. Однако надо ли говорить то, что может обидеть того, кто оказал ей честь, отметил её?

5

В тот вечер, когда Тереза Батиста ответила отказом на предложение Алмерио, она повторила ему слово в слово рассказ капитана Каэтано Гунзы. И хотя рассказ этот был о неприятных событиях, он содержал доказательства любви и надежду.
– В один прекрасный день кум высадится без предупреждения в порту.
Так заявил капитан Гунза на корме баркаса, покуривая глиняную трубку. И этой надеждой живёт Тереза Батиста. Романтически настроенный Алмерио дас Невес слушал пересказ Терезы с комком в горле и мокрыми глазами – рассказ удивительно походил на радионовеллу! Он хотел жениться на Терезе, он был влюблён и не считал дело проигранным, кто знает, а вдруг… но вдруг в один прекрасный день вернётся Жануарио Жереба и, взяв за руку безутешную возлюбленную, соединится с ней в мистической свадьбе (мистическая свадьба! – он слышал это выражение в какой‑то радионовелле и пришёл от него в восторг) в часовне Монте‑Серрат, тогда Алмерио первым их поздравит. Потому что он так же, как герой одного прочтённого в юношеские годы романа, благороден и самоотвержен, у него тоже золотое сердце, и он готов на жертву ради любимой. Такие поступки служат в горький час утешением, придают силы.
Обрывки фраз, уносимые ветром, непогожий вечер, грустный взгляд на бегущие океанские волны. В каких водах плавает Жануарио Жереба, завербовавшийся на панамское судно? В голосе капитана Каэтано Гунзы слышится сдерживаемое волнение. Он хочет куму, другу детства, добра и симпатизирует красивой и храброй девушке.
Когда «Вентания» пересекла залив и стала на рейде, Камафеу де Ошосси тут же, не теряя времени, послал к Терезе племянника с запиской. Но записку она получила только вечером. И сейчас же бросилась в Нижний город. Баркас стоял посреди залива. В Агуа‑дос‑Менинос она села в лодку, на борту парусника поджидал её капитан Гунза, ему было известно, что девушка с ума сходит, ожидая вестей о Жануарио. Гунза очень обрадовался, когда узнал, что она осталась жива, а то ведь ходили слухи, что умерла во время эпидемии оспы. Хорошо, что так.
В течение месяца Тереза ежедневно приходила на рынок Меркадо Модело и к Откосу, чтобы узнать, не вернулась ли «Вентания» из плавания. Вглядывалась, пытаясь опознать в порту силуэт баркаса: он с тех пор, как она видела его в Аракажу под погрузкой сахара, так и стоял у неё перед глазами. Больше месяца назад «Вентания» подняла паруса и ушла на Юг штата, в Канавиейрас или Каравелас, с заполненным сушёным мясом и бочками трески трюмом. Срок возвращения известен не был, ведь парусники зависят от груза, ветра, течения и самого моря, как и от богини Иеманжи, которую моряки молят о хорошей погоде.
Этим ожиданием были отмечены начало пребывания Терезы Батисты в Баии и первые знакомства с людьми, которые могли помочь ей в поисках известий о капитане Жануарио Жеребе и о паруснике «Цветок вод». Все были очень вежливы, а почему бы и нет? Но сведения, которые Тереза от них получила, были противоречивы. Она приехала в столицу штата, чтобы узнать о Жануарио. Спрашивала всех и каждого, но получала одни отрывочные ответы. И только капитан Гунза рассказал ей всё в подробностях.
После эпидемии оспы в Букиме Тереза двигалась по сертану к Баии из города в город, из посёлка в посёлок. Путешествие было долгим и грустным. Без средств к существованию, она вынуждена была заниматься уже забытым ремеслом в куда более худших условиях, чем раньше. И за несколько месяцев – сколько, она не помнит – познала все тяготы одинокой беззащитной женщины, дойдя до последнего, но, одержимая мечтой добраться до моря капитана Жеребы, упрямо продолжала путь.
Только в Фейре‑де‑Сант‑Ана она нашла кабаре, где смогла предложить себя как танцовщицу за гроши, которые к тому же пришлось выбивать. И не появись здесь, в кабаре, в этот самый момент внушающий почтение бородатый старик с палкой, скорее всего важный господин, которому Тереза понравилась, пришлось бы ей бесплатно поработать на хозяина. Но благодаря старику она получила деньги как раз на поездку в автобусе до столицы штата и на первые расходы. Спасибо старику, что ещё добавил ей денег. Симпатизируя мужеству девушки, старик обыграл в карты хозяина кабаре аргентинца Пако Потеньо – которого никто никогда не обыгрывал; старик не только заставил этого типа заплатить Терезе, но и добавил к полученной ею скудной сумме значительную часть своего выигрыша. Добавил от доброты душевной, вовсе не желая ею воспользоваться, и, попрощавшись с ней, продолжал обыгрывать Пако Потеньо: не помогли краплёные карты и ловкость рук аргентинца. Тереза видела этого старика первый раз в жизни, а он обошёлся с ней так, будто знал её давно.
В Баии она начала поиски. Сначала очень осторожно, помня, что Жануарио женат. Она вовсе не хотела нарушать его семейную жизнь, создавать ему неприятности. Ей только хотелось найти его, знать, где он живёт, следить за каждым его шагом, оставаясь незамеченной. Только‑то? Ещё ей хотелось увидеть «Цветок вод», хотя бы издали. Издали? Кто может точно знать, что хотела и на что надеялась Тереза, если она того сама не ведала? Она искала его, и всё.
На Рыночном Откосе уже все её знали и относились с уважением, но ничего толком сообщить о капитане Жеребе не могли. Вернее, сообщали, никто не отказывал себе и удовольствии поговорить о капитане Жануарио Жеребе, но все сообщения были, как правило, разноречивы. Единственное, в чём всё сходились: жена Жануарио Жеребы умерла.
На кандомбле, где Жануарио многие годы исполнял обязанности Огуна, Мать Святого Роньос подтвердила: Жереба потерял жену, она умерла от чахотки, бедняжка. Устремив взгляд на Терезу, старая негритянка спрашивает:
– А ты – та девушка, с которой он познакомился в Аракажу?
Как оказалось, после похорон жены Жануарио принимал участие в кандомбле, «очищая тело», прежде чем, уехать в ответственную поездку. «В Аракажу, где меня ждут», – сказал он. «Кто его там ждал, ты?» Но здесь он больше не появлялся. Говорили, что, вернувшись из Аракажу, он ушёл в новое плавание.
Одно плавание? Два? Жив он или мёртв? Куда исчез? Где он? Но правду узнать Терезе удалось, только когда наконец пришла «Вентания».
Беседа завязалась на корме баркаса, бросившего якорь против освещённого огнями города, время от времени налетал южный ветер, вздымал спокойные воды залива и бил их о борт. Опасная ночь в море, плохая для парусников. Жанаина наслала бурю, ищет жениха, чтобы отпраздновать с ним свадьбу в глубинах океана, – пояснял ей капитан Гунза, он опустил пальцы в воду и поднёс их колбу, повторяя приветствие сирене: Odoia! Капитан Гунза принял Терезу по‑дружески, но без особой радости.
– Я знал, что ты в Баии и меня ищешь. Но вот я вынужден был встать здесь, на рейде, завтра подойдёт грузовое судно, буду разгружать какао.
Они сели, налетавший ветер трепал чёрные волосы Терезы, из трюма шёл аромат сухого какао. Тереза задала вопрос, хотя и боялась ответа:
– Что с ним? Где он? Я в Баии уже два месяца, но ничего определённого о нём так и не узнала. Все люди говорят разное. И только одно все: у него умерла жена.
– Бедная кума, к концу на неё просто страшно было смотреть: тростиночка, кожа да кости. Кум не отходил от её постели, пока не закрыл ей глаза. Под конец появился отец, чтобы помириться и положить дочь в больницу, но было поздно. Кума уже давно ни на что не годилась, но кум всё переживал.
Тереза слушала молча, в голосе капитана Гунзы, заглушаемом ветром, она слышала голос Жануарио, который там, в Аталайе, говорил ей: «Та, которую я любил и которую выкрал из семьи, была здоровой, весёлой и красивой, теперь она больна, печальна и некрасива, и у неё есть только я, никого больше, я не могу её бросить…» Достойный человек Жану!
– Потом он подрядился перевезти два‑три груза, подработал денег и, оставив парусник на моё попечение, пустился искать тебя. «Помнишь, кум, Терезу Батисту, ту смуглую девушку из Аракажу? Так вот, я хочу её найти, хочу, чтобы она была со мной, хочу на ней жениться». Так он сказал.
Капитан Гунза снова раскурил трубку, которую погасил ветер. Баркас раскачивают взлетающие вверх волны, ветер крепчает, пронзительно воет, кличет смерть. Тереза думает о Жану, свободном от оков, готовом привести её в лом, взять на парусник. Ах, как же мы разминулись!
– Он больше трёх месяцев тебя разыскивал. Приехал без гроша в кармане, на грузовике, помощником шофёра. Расстроился, пал духом. Рассказал мне про своё путешествие: побывал в Сержипе, пересёк Алагоас, Пернамбуко, Параибу, был в Натале и даже Ceapé, много повидал, многих узнал, только не встретил ту, которую искал. Твои следы он потерял в Ресифе, но стал приходить в отчаяние, когда добрался до Форталезы. И снова вернулся в Аракажу, в глубь Сержипе, и вот тут‑то ему рассказали, что ты умерла от оспы. Назвали день и час, описали тебя в точности. Не смогли только сказать, где похоронили; клали в одну могилу по пять‑шесть человек. Вот что рассказали моему куму.
Да, Тереза пошла навстречу смерти и противостояла ей, будучи в полном отчаянии, что она не может быть с Жануарио, и даже попыталась забыть его с доктором Ото Эспиньейрой, главным врачом пункта здравоохранения, королём трусов. Но смерть не взяла её, как и оспа. В этой штормовой ночи лицо Терезы кажется высеченным из камня, виден огонёк трубки Каэтана Гунзы, а Жанаина ищет жениха, топит парусники. В завываниях ветра слышен её голос сирены.
– После того кум очень изменился, стал другим, даже парусник забросил. Сидел вот здесь, на корме «Вентании», и молчал, а если раскрывал рот, то только для того, чтобы произнести: «Как это она могла умереть, кум? Всё можно преодолеть, но только не смерть. А я‑то думал, что заживём мы с ней…»
Внезапно ветер стих и море успокоилось; парусники дрейфовали. Где‑то, должно быть, Жанаина с женихом правит роковую свадьбу. Голос капитана Гунзы снова звучит:
– Вот тут и подвернись этот панамский корабль – большое торговое судно. Он зашёл в порт, чтобы сдать в больницу шестерых покусанных бешеной собакой матросов. Ну а для продолжения плавания капитан вербовал здесь новых. Жануарио нанялся первым. Перед отплытием он велел мне продать «Цветок вод» и оставить деньги себе – у него теперь нет никого во всём мире, и он не хочет, чтобы парусник сгнил. Я продал парусник, но деньги положил в банк под проценты на случай, если кум объявится, чтобы он смог купить другое судно. Вот всё, что произошло. Тереза сказала:
– Я останусь здесь, буду ждать его возвращения. Если он меня ещё любит, то сможет найти. А название судна ты не запомнил?
– «Бальбоа» – как я мог забыть? Той же ночью оно и ушло. Больше о куме я не слышал. – Клуб дыма, огонёк горящей трубки, голос, надежда, уверенность. – В один прекрасный день, когда мы меньше всего будем ждать, кум окажется здесь, в порту.

0

19

6

После отказа Терезы выйти замуж за Алмерио дас Невеса отношения между ними несколько изменились. До того хозяин пекарни был для Терезы прежде всего клиентом. Правда, не таким, как её старики, ему‑то только сорок стукнуло, а всем пятерым было около шестидесяти, а может, и больше, к тому же он виделся с ней вне стен заведения; в кабаре, конечно, ни один из её знатных клиентов никогда бы не показался. Алмерио рассказывал ей о своём предприятии, о ценах на пшеницу, о незабвенной покойнице, о шалостях мальчика. Тереза внимательно его слушала. Как клиент он бывал у неё раз в неделю и определённый день и час.
Тот же грустный вечер, который провели они у моря, повлиял на их отношения, сделав их одновременно и более далёкими, и более близкими. Алмерио перестал быть её клиентом; ни он, ни она уже не приходили в заведение по четвергам к четырём часам, прекрасно понимая, что теперь ни она не может профессионально, за деньги отдаваться ему, ни он, как клиент, оплачивать её услуги, хотя ни тот ни другой не сказали о том ни слова. Однако их человеческие отношения стали более близкими: оставшись друзьями, они теперь больше уважали друг друга и больше доверяли друг другу, Алмерио продолжал наведываться в «Цветок лотоса», и даже чаще, чем прежде, чтобы выпить пива или потанцевать и проводить Терезу домой. Он как бы продолжал оставаться претендентом на руку Терезы, но теперь не брал её за руку, не бросал грустных влюблённых взглядов, не докучал ей мольбами и предложениями. Он довольствовался её присутствием и её обществом, затаив любовь в своей душе, как хранила Тереза в своей любовь к Жану, затерявшемуся в бескрайнем морском просторе. Иногда он спрашивал, нет ли у неё известий о судне и Жану. В ответ Тереза вздыхала. Время от времени интересовалась и Тереза, не нашёл ли он себе женщину, способную заменить ему Наталию, а мальчику мать. Вдовец в ответ тоже вздыхал.
Алмерио не пытался воспользоваться одиночеством Терезы, измученной долгим ожиданием, а только развлекал её, приглашая на праздники и прогулки. Они ходили вместе на кандомбле, в школу капоэйры, на репетиции карнавальных афоше и раншо. Не говоря о своей любви, не предлагая руку и сердце, Алмерио всегда был подле Терезы, не давая ей чувствовать себя одинокой и покинутой, и в конце концов она стала питать к нему искреннюю дружбу и признательность. В дни отчаяния и подавленности Терезе помогало тёплое отношение капитана Гунзы, художника Женнера Аугусто и Алмерио дас Невеса. Кроме них, участие в делах Терезы принимали: Тавиана, Мария Петиско, негритянка Домингас, Дулсинея, Аналия – женщины заведений. Пользовалась Тереза симпатией и у жителей Рыночного Откоса, Агуа‑дос‑Менинос, Дровяной гавани.
На живом характере спокойного и весёлого по природе Алмерио дас Невеса не сказались ни вдовство, ни затаённая любовь к Терезе, он дома не сидел и частенько, приходя в «Цветок лотоса», приглашал кого‑нибудь к своему столику. Сдержанный и приветливый, он принимал участие в жизни города, общался со многими людьми. Так, однажды вечером Тереза, собираясь представить его художнику Женнеру Аугусто, который зашёл в кабаре, чтобы пригласить её ему позировать, была крайне удивлена, узнав, что они знакомы и даже друзья – вместе участвовали в празднествах и кандомбле.
При жизни Наталии в сентябре Алмерио собирал на праздник дюжины приглашённых, а на праздник Бонфина пекарь устраивался на всю неделю в доме одного из участников сельского праздника на Святом холме и праздновал все дни подряд. В зале чудес церкви Бонфина хранится фотография торжественного открытия новой пекарни, на ней её служащие, друзья, падре. Среди приглашённых и Женнер Аугусто.
– Ты меня забыл, Алмерио? Как твои праздники?
– Да я, друг, потерял обожаемую супругу, горе у меня. Пока не сниму траура, никаких праздников.
Только тут Женнер заметил чёрную ленточку на лацкане белого льняного пиджака Алмерио.
– Я не знал, извини. Прими соболезнования.
Он взглянул на Терезу: уж не кроется здесь что‑то? Скромный коммерсант, всегда улыбчивый и неутомимый, был весьма подходящим для Терезы и мог вполне увести её из «Цветка лотоса» к себе домой. Вот только согласится ли она? Внешне жизнерадостная, она живёт в печали, ожидая моряка, ушедшего в дальнее плавание. И Алмерио, похоже, как хитрая жаба подстерегает муху, молча ждёт, чтобы время на него сработало. Тереза рядом с ним чувствует себя увереннее.

7

Художник встретил Терезу совсем недавно, недалеко от рынка она разговаривала с Камафеу де Ошосси и ещё двумя, видно, приезжими, которые странно выглядели: у одного были длинные растрёпанные волосы и большие усы, у другого – круглые выпученные глаза и пиджак с разрезом сзади. Камафеу, увидев Терезу, подошёл к ней поболтать, они уже были знакомы. Подошёл и художник.
– Никак Тереза? Какими судьбами здесь?
Он узнал, что она развлекает гостей и выступает с тем же номером, что и в Аракажу, в «Цветке лотоса». Вскоре же он появился в кабаре, сначала один, потом с группой художников, людьми, не богатыми деньгами, но богатыми хорошим настроением. Все они, конечно же, не прочь были провести с ней ночь любви – по любви или симпатии. Однако ни одному из них не удалось соблазнить её вкрадчивыми речами, но они не обижались.
Кому‑то из них она послужила моделью, пополнив ряды натурщиц, получающих жалкую плату за свой нелёгкий труд. Тот, кто видел Иеманжу, вырезанную художником Марио Краво (усатым) из красного дерева, тут же скорее всего узнал в живой скульптуре лицо и длинные чёрные волосы Терезы. Как и в Ошуме, что изображена в филиале банка художником Карибе (тем самым, что с круглыми глазами и в пиджаке с разрезом сзади). А мулатки Женаро де Карвальо? Кто вдохновил на их изображение? А альбом дорогого, но бесстыжего Калы с гравюрами, изображающими жизнь Терезы? Ей же посвятил и Доривал Кайми свою модинью. Находясь среди них, Тереза ещё раз вспомнила свою жизнь с доктором в Эстансии. Какое же это было хорошее время!
Так Тереза свела знакомство со многими людьми, бывала она и на празднествах на площади, гуляла по Рио‑Вермельо, где жил художник, написавший с неё много картин. В школе капоэйры мастер Пастенья научил её танцевать ангольскую самбу; на баркасе с ней беседовал капитан Гунза, рассказывая ей о ветрах, морях и портах бухты Реконкаво; Камафеу предложил ей принять участие в карнавальной группе «Дипломаты Амаралины», но она отказалась – не было желания. А вот на кандомбле она бывала.
Излюбленная её прогулка, ежедневная и обязательная, – на Рыночный Откос, к пристани парусников, в порт Баии. Когда баркас «Вентания» вставал на якорь, Тереза приходила поговорить с Гунзой, разговор о Жануарио Жеребе терзал её сердце, в котором застрял кинжал.
В гавани уже все знали задаваемые ею вопросы: о панамском корабле «Бальбоа» и ушедших на нём баиянцах. Где они сейчас?
С помощью капитана Гунзы она нашла «Цветок вод», он стал теперь собственностью шкипера Мануэла, старого моряка, переименовавшего его в «Копьё святого Георгия». Жена Мануэла, Мария Клара, заметив, что смуглая девушка с отсутствующим видом пытается найти в пропитанном морской солью дереве тепло рук Жануарио, сказала:
– Поверь, он вернётся. Я закажу эбо для Иеманжи.
Помимо флакона духов и широкого гребня для расчёсывания волос, Иеманжа, богиня моря, попросила пару цесарок и белую голубку, чтобы выпустить её над морем.

8

В «Цветке лотоса» и в заведении Тавианы Тереза познакомилась со многими девушками и подружилась с некоторыми из них. После схватки с Николау Живоглотом, агентом полиции нравов, живущим припеваючи за счёт дна баиянского общества, имя Терезы стали произносить с уважением. Случалось, что Тереза завтракала в Пелоуриньо в доме Аналии, которая была родом из Эстансии, или в доме негритянки Домингас и Марии Петиско в Баррокинье.
Молодая и крепкая мулаточка Мария Петиско, запальчивая, проказница, смешливая и ещё больше плаксивая и влюбчивая – что ни неделя, то увлечение, – и непостоянная в увлечениях, была спасена Терезой Батистой от рук, вернее, от кинжала испанца Рафаэля Бедры.
Во вторник вечером, когда в кабаре было мало народа, Тереза сидела, беседуя, за одним из столиков в глубине зала, где обычно женщины ждут приглашения потанцевать или выпить; вдруг ворвался горячий испанец из Виго, весь в чёрном, пылающий ревностью к неверной сарацинке. Всё произошло, как в аргентинском танго, как и подобает происходить с быстро разгорающейся и тут же гаснущей любовью.
– Проклятая сука!
Рафаэль поднял кинжал, Мария Петиско испустила крик ужаса, Тереза тут же бросилась ей на помощь. Отведённый Терезой кинжал скользнул по плечу девицы, кровь брызнула, и этого оказалось достаточно, чтобы отмыть иберийскую честь и остановить карающую руку взбешённого ревнивца.
Сбежались мужчины и женщины, поднялась суматоха. В подобных случаях всегда находится любитель вызывать полицию, обычно это тип, который не имеет никакого отношения к делу, встревающий из желания выделиться или повинующийся инстинкту доносчика. Марию отвели в одну из комнат верхнего этажа, за ней пошли многие, зал опустел. Этим воспользовалась Тереза, чтобы помочь скрыться мстителю, который разразился рыданиями и стал раскаиваться перед перспективой попасть в полицию, тюрьму, под суд.
– Дуй отсюда, сумасшедший, пока ещё есть время. Найдёшь место, где спрятаться?
У него были родственники в Баии. Отшвырнув кинжал, он бросился вон и исчез в одном из переулков. Полиция, точнее, полицейский явился полчаса спустя, когда всё утихло и никто ничего не мог сказать ни о кинжале, ни о преступнике, ни о жертве. Похоже, тому, кто позвонил в полицию, хотелось и над ней подшутить. Хозяин кабаре открыл бутылку пива со льда для полицейского, чем всё дело и кончилось.
Жертва же была доставлена позже в Баррокинью Терезой и Алмерио и препоручена помощнику фармацевта, который оказывал ей медицинскую помощь, естественно, в такой час уже будучи навеселе, в которого она тут же влюбилась.
– Сладенький… – шептала несостоявшаяся жертва, закатывая глаза. Он был из Санто‑Амаро‑да‑Пурифика‑сан, где плантации сахарного тростника, а для Марии Петиско красивый мужчина значит – сладенький.
Спустя два дня она вновь появилась в «Цветке лотоса», но уже в компании этого помощника фармацевта и танцевала с ним весь вечер. Это будучи‑то на работе, ну, без царя в голове, ничего не скажешь.
Вот Рафаэль и решил пустить в ход кинжал, когда увидел Марию в постели с другим в свободное от работы время, так сказать, не за деньги, а по любви. Но если верить настойчивым слухам, то Мария Петиско наставляла рога испанцу (как и всем прочим) вовсе не с живым существом: Ошосси и Огун, эти два кума частенько наведывались в Баррокинью, ну а если точно, то раз в неделю к Марии Петиско и негритянке Домингас. Но ни Терезе, ни кому другому установить истину не удалось – и та и другая ничего не сказали.
Однако, по чёткому мнению Алмерио, понимающему в этих хитросплетениях, вполне возможно, что это был не первый раз, когда в постели новобрачных случалось бывать ориша, которые наставляли ветвистые рога как мужьям, так и возлюбленным. Такие вещи бывали. Вот, например, случай с Эуженией, торговкой мингау у Семи Ворот, надо сказать, замужней. Бог Шанго не удовлетворялся, посещая её по пятницам, и запретил ей всякие сношения с мужем. Рогоносец согласился. А вот с Дитиньей был и смех и грех. Влюбился в неё Ошала и не вылезал из её постели, но, как только уходил, приходил Нанья Буроко и бил её что было мочи. Ах, эти невидимые миру побои, кто их получал, знает, сколь они крепки, заключал Алмерио, которого слушали с уважением и вниманием.

9

Какое‑то время спустя после происшествия с испанцем Рафаэлем Тереза зашла к Марии. Петиско позавтракать и нашла её не похожей на себя саму. На плече‑то только маленький шрам и остался, а вот куда делись весёлый смех, беззаботность, шумная радость – всё, что приносило ей успех? Лицо замкнутое, озабоченное. Да не только у неё, но и у негритянки Домингас, Доротеи и Пеконоти, да и у Ассунты, хозяйки заведения. Ассунте, сидевшей во главе стола, похоже, не шёл кусок в горло.
– Что это с вами?
– Это не только с нами, а со всеми такими, как мы. Нас выселяют из припортовой зоны, ты разве не слышала? На следующей неделе, если захочешь поесть с нами, придётся тебе идти к чёрту на кулички, – ответила Ассунта. У неё было плохое настроение.
– Что это за история? Я ничего не слышала.
– Сегодня с утра пораньше Живоглот и Кока ходили из дома в дом, оповещая, чтобы все собирали своё барахло, будут выселять, – сказала Мария Петиско.
– Дали неделю срока. В понедельник выселят. – Голос Ассунты был усталым и резким.
У негритянки Домингас голос был, как всегда, низкий и ласковый:
– Говорят, всех выселят. Вначале отсюда, потом из Мисаэла, Портас‑до‑Кармо, Пелоуриньо, ну, всех девок…
– А куда?
Ассунта от злости чуть не подавилась.
– Вот это‑то самое худшее, в самую что ни на есть дыру в Нижнем городе, на Ладейру‑до‑Бакальяу, гнусное место. Там уже давно никто не живёт. Я ходила туда, место хоть плачь!
Женщины пили пиво и молча жевали. Ассунта сказала:
– Похоже, хозяева тех домов – родственники полицейского инспектора Котиаса и пользуются его покровительством. Дом в плохом месте, протекает, что можно взять за него? А для таких, как мы, сойдёт, да ещё заломят цену. Это всё проделки полицейского участка.
– Стервятники.
– И что же, будете переезжать?
– А что делать? Разве не полиция – хозяин?
– Неужели нет выхода? Надо жаловаться, протестовать!
– Жаловаться?! Кому? Ты видела, чтобы такие, как мы, имели право жаловаться? Если будешь протестовать, то схлопочешь трёпку.
– Это же произвол, надо что‑то делать.
– А что можно делать?
– Не переезжать, не двигаться с места.
– Не переезжать? Похоже, ты не знаешь нашей жизни. Мы ни на что не имеем права, нет, имеем – право страдать.
– И притом молчать, а то заработаешь тюрьму и побои.
– Ты этого не знаешь? Для тебя это новость?

10

Кто не знает, так знайте раз и навсегда: у проститутки прав нет никаких, проститутка создана для того, чтобы доставлять удовольствие мужчинам, получать установленную плату – и всё. Сверх этого – на орехи: от хозяина кафе, от жиголо, от полицейского агента, инспектора, солдата, преступника и властей. За грехи или добродетель. Не важно. Проститутка всегда виновата и попадает в тюрьму; кто хочет, тот может плевать ей в лицо. И безнаказанно.
Сеньор – защитник народных прав, ваше имя известно из газет. Так вот, скажите мне, сделайте милость, хоть раз в жизни вы подумали о проститутках, исключая, конечно же, те позорные случаи, когда ради развлечения и получения удовольствия ложились с ними в постель, как того требует инстинкт? Позорна ведь постель, презренна плоть, инстинкты низменны, по мнению всего света.
Знает ли надменный лидер, сколь выгодно иметь сдаваемые внаём дома в зоне деятельности проституток? Полиция определяет зону в согласии с политическими интересами, вознаграждая родственников, друзей и единомышленников. Плата за наём жилья для проститутки значительно больше, чем для любой семьи. Знает ли об этой особенности храбрый борец за эксплуатируемых? Иначе говоря, для них всё много дороже и много труднее, и все находят это справедливым, и никто не протестует. Как и известный защитник народа. Не знали? Так вот знайте. И ещё знайте, что выселение проститутки не требует судебного разбирательства, вполне достаточно решения полиции, приказа полицейского комиссара, инспектора, шпика – и выезжай. Нет у проститутки и права выбирать место жительства и место работы.
Когда проститутка раздевается и ложится в постель, чтобы принять мужчину и доставить ему высшее удовольствие за мизерную плату, знает ли выдающийся поборник социальной справедливости, сколько ртов кормятся с этой оплаты? И хозяин дома, и сдающий его в аренду, и сводница, и комиссар, и жиголо, и инспектор, и правительство. У проститутки защитников нет, за неё никто не встанет, газеты не предоставят полосу, чтобы описать нищету проституток, – такая тема запрещена. О проститутке можно прочесть разве что в разделе преступлений: она и воровка, и торговка наркотиками, и виновница уличных драк – словом, средоточие всех пороков и погубительница мужчин. Кто виноват в том плохом, что происходит в мире? Конечно же, проститутка, сеньор.
Несдающийся защитник угнетённых, может, теперь знает о существовании тысяч женщин, которые не могут быть причислены ни к одному классу, потому что они разведены и находятся на краю жизни и клеймены огнём и железом? Без каких‑либо требований, без организации, без трудовой книжки, без профсоюза, без программы, манифеста, знамени, без учёта времени рабочего дня, умирающие от болезней, без врача и койки в больницах, вечно голодные и испытывающие жажду, без права на пенсию, отпуск, без права иметь детей, домашний очаг, наконец, любовь – только проститутки, и ничего больше? Знаете или не знаете? Так вот знайте.
Проститутка – это политическое дело, тюрьма, морг. Но можете ли вы себе представить, дорогой отец бедняков, что произойдёт, если проститутки всего мира, объединившись, объявят всеобщую забастовку, запрут своё рабочее место и откажутся трудиться? Вообразили, какой начнётся хаос, судный день, конец света!
За это может ратовать только последний из последних, но не проститутки. Я, поэт Кастро Алвес, умерший сто лет назад, встаю из могилы на площади, которая носит моё имя и где поставлен мне памятник, в Баии, завладеваю трибуной, с которой выступал, призывая к отмене рабства в сгоревшем в огне пожара театре Сан‑Жорже, чтобы призвать проституток сказать всем «баста»!

0

20

11

Фирма «Сардинья и К, инвестиции, финансирование, строительство, аренда, операции с недвижимостью» приобрела большую территорию у подножия горы с видом на залив, получив льготы, предоставляемые правительством для строительных работ, способствующих развитию туризма. На этом месте должен быть возведён современный внушительный архитектурный комплекс: жилые дома, отели, рестораны, магазины, увеселительные заведения, просторные супермаркеты – везде кондиционированный воздух, кроме того, сады, сауны, олимпийские бассейны, стоянки для автомашин – всё, что необходимо городу для удобства местных жителей и досуга гостей.
Цветные рекламные проспекты приглашают желающих принять участие в гигантском строительстве, вложив в него деньги и приобретя пай с рассрочкой на двадцать четыре месяца, идеальный план, гарантированные прибыли, много всяческих преимуществ.

«Становитесь и вы владельцем ПАРКА ЗАЛИВА ВСЕХ СВЯТЫХ, крупнейшего строительного предприятия Северо‑Востока. Став владельцем, вы сделаетесь, не выезжая из Баии, туристом: каждый пайщик будет иметь право в течение двадцати дней в году жить в одном из отелей комплекса, оплачивая лишь пятьдесят процентов стоимости, установленной для гостей».

На самой низкой части территории, на маленькой и кривой Ладейре‑до‑Бакальяу, рядом с полудюжиной жалких домишек стоит четыре или пять больших двухэтажных домов – старинных фамильных особняков, находящихся в полном запустении уже много лет. В них нашли приют деклассированные элементы, они являются убежищем для беспризорников, а также наркоманов. В самом начале фирма распорядилась сломать бараки и прогнать жильцов.
Осматривая территорию вместе с инженерами, старый Иполито Сардинья, мощный патрон, способный, по мнению деловых людей, выжать молоко из камня, долго обдумывал, что делать с особняками.
Первый этап этого масштабного предприятия включил в себя разработку планов, завершение организационных дел, привлечение интересов публики и сбор всех необходимых для финансирования средств, в то время как урбанисты‑архитекторы, инженеры, художники должны были изучать и разрабатывать проект; само же строительство должно было начаться года через два.
Два года – это двадцать четыре месяца. Старый Иполито изучает дома. Оставаться ли им в течение этого времени и служить убежищем для воров, бродяг, бездомных ребятишек и крыс? Или их следует снести немедленно, чтобы очистить территорию полностью, как того требует один из инженеров? Особняки из известняка – в плохом состоянии, но ещё крепкие. Старый Сардинья не соглашается.
– Не вижу, для чего они могут служить, разве что для борделей, – высказывает своё мнение инженер.
Старик Иполито молча внимает ему, ведь даже на брошенных вот так на ветер мыслях можно заработать.

12

Так что решение перевести зону, где живут и торгуют собой проститутки, из Верхнего города в Нижний не было столь неожиданным, как это решили Ассунта и её товарки. Если бы они внимательно читали газеты, то удивлены бы не были устным распоряжением Живоглота и детектива Далмо Коки, нагрянувших к ним утром. Но девицы почитывали газетные страницы, посвящённые репортажам о преступлениях – кражах, убийствах, изнасилованиях, а также праздниках, приёмах, банкетах с любовью, шампанским и икрой.
– Как‑нибудь я попробую эту икру… – уверенно заявила Мария Петиско, прочтя потрясающий репортаж об обеде у мадам Тетэ Мускат, написанный божественным пером Лулузиньо с ахами и восклицаниями. – Шампанское меня не соблазняет, я его уже попробовала.
– Наше никуда не годится, моя милая. А вот стоящего французского тебе не видать как своих ушей, – объяснила разбирающаяся в винах Доротея.
– А ты, принцесса, французское пробовала?
– Один раз. За столом у полковника Жарбаса из Итабуны, в «Паласе» во время игры. Оно пенится, похоже, пьёшь мокрую пену.
– Как‑нибудь соблазню какого‑нибудь полковника, набитого деньгами, и набью себе живот икрой и шампанским французским, английским, американским, японским. Вот увидите!
Обсуждая шампанское и икру и не читая страниц, где печатаются серьёзные проблемы, они пропустили всплеск негодования владельцев газет по поводу того, что проститутки и их заведения живут и действуют в самом центре города.
К примеру, в Баррокинье, что рядом с площадью Кастро Алвеса, «по соседству с улицей Чили – торговым сердцем города, где находятся самые дорогие магазины тканей, одежды, обуви, ювелирных изделий, парфюмерии, идёт позорная торговля телом». Дамы из высшего общества, делая покупки, «вынуждены толкаться с проститутками у прилавков». С Ладейры‑де‑Сан‑Бенто отчётливо просматривается картина: «Полуголые женщины торчат у дверей и окон в Баррокинье, зрелище возмущает всеобщее спокойствие».
Проституция царит в самом центре города: Террейро, Портасдо‑Кармо, Масиэл, Табоан, и это места, посещаемые туристами, какой‑то абсурд! «Спускаясь по переулкам и улицам всемирно известного колониального района Пелоуриньо, туристы становятся свидетелями позорящих нас сцен, видят полуодетых, а иногда и совсем раздетых женщин у дверей и в окнах домов, слышат ругательства, пьяную речь, порок во всей его красе». Неужели туристы, «прибывающие с юга или из‑за границы, должны становиться участниками унижающих достоинство наших граждан сцен, видеть позор столицы туризма»? Нет и нет! – восклицает автор статьи. «Туристы приезжают, чтобы познакомиться с нашими пляжами, полюбоваться нашими позолоченными церквами, домами, облицованными португальскими изразцами, нашим барокко, живописным зрелищем народных празднеств, новыми зданиями, промышленным прогрессом, восхититься красотой, а вовсе не видеть грязь Алагоаса и зону проституции!»
Пора принимать решение: переселить заведения в более отдалённое и укромное место. Раз уж невозможно покончить с этим неизбежным злом, давайте скроем его от глаз благочестивых соотечественников и любопытных туристов. И первой должна быть очищена Баррокинья от непотребных женщин.
Как видно, пресса особо негодовала по поводу Баррокиньи – «раковой опухоли, которую следует удалить немедленно!».
Власти, ответственные за чистоту нравов, вняли патриотическому призыву и тут же решили переселить проституток из Баррокиньи на Ладейру‑до‑Бакальяу.

13

– А то, что моряков тысячи и они платят долларами, вы об этом подумали? – спросил один, в то время как двое других вчитывались в сообщение на первой полосе вечерней газеты, где всё верно написано, идея хорошая.
– И что ты предлагаешь?
Если бы здесь, в баре «Элит» (более известном под названием бар «Гулящих»), что в Масиэле, оказался случайный посетитель, которому приспичило купить пачку сигарет, и он увидел бы этих троих при галстуках, в шляпах, оживлённо рассуждающих об объёме капитала, условиях потребительского рынка, перспективах размещения продукта и длительности срока спроса, выборе способных помощников, пунктах спроса и продажи, исчислении прибылей, – он бы решил, что это деловые люди, занятые основами доходного предприятия, и не совсем ошибся бы.
Но если бы этот случайный посетитель задержался здесь, чтобы распить бутылку пива за соседним с предпринимателями столом, то он бы тут же распознал их и их настоящую профессию, так как и от детектива Далмо Гарсии, и от агента секретной полиции Николау Рамады Жуниора, и от комиссара Лабана Оливейры несёт полицией за несколько километров. Что, впрочем, им не мешает осуществлять выгодные операции, когда представляется случай, как, скажем, этот. В ближайшие дни три военных корабля американской эскадры, находившейся на манёврах в Южной Атлантике, должны прибыть в Баию и, став на якорь в порту, пробыть здесь несколько суток. Тысячи моряков, отпущенных в город, сойдут на берег, где захотят развлечься, взбодриться, и за всё заплатят долларами. И надо же, чтобы превосходная идея, связанная с прибытием моряков, пришла в голову этого дурака Живоглота! Это всё страсть к деньгам, отвечает сам себе комиссар Лабан, но тут же и в его тупую голову приходит мысль, как заработать деньги ещё проще, – алчность делает умным даже глупого человека.
– А что, если мы посмотрим шире на бизнес? – говорит детектив Далмо.
– А именно? Ты собираешься в зоне продавать безделушки и беримбау…
Комиссар не понял, что имеет в виду Далмо, хотя это было несложно, ведь предлагал тот, кто работал в секторе наркотиков.
– Кто говорит о безделушках и беримбау? Я – о сигаретах…
– Сигареты? – Живоглот старается понять, о чём говорит Далмо, и, думая, что понял: – А! Ты хочешь менять наркотики на американские сигареты? Годится, американские сигареты – это деньги! Я знаю, где мы сможем их сбывать.
Ну что взять с Живоглота? Но комиссар‑то – человек умный и опытный! Детектив понижает голос:
– Сигареты из травки. Из маконьи.
– А‑а!
Молча они обдумывают предложение. Продавать на улице, использовать тех же людей, которые будут торговать возбуждающими снадобьями, нельзя. Продажа такого товара требует осторожности. Это дело непростое. И обсуждать его не стоит в баре. Комиссар встаёт:
– Давайте‑ка выйдем на улицу. Нужно всё спокойно обдумать.
Поднимаясь, Живоглот кричит хозяину:
– Сдачи не надо, галисиец!
Хоть какая‑то выгода для тех, кто блюдёт общественную мораль и порядок. А‑а! Тысяча моряков. Живоглот так доволен, что готов плясать. В дверях он чуть не сбивает с ног вошедшего посетителя и смеётся над ним, но уже на улице:
– Не понравилось. Так посторонился бы!

14

Живоглот получил своё прозвище, «проглотив», как говорил народ, двух своих маленьких дочерей и младшую сестру жены. И будь их больше, сделал бы то же самое: любовь к семье воспламеняла Николау Рамаду Жуниора. Всё эти дела семейные стали всеобщим достоянием, когда свояченица объявила во всеуслышание:
– Живоглот! Слопал двух дочерей! И меня в постели моей сестры.
Неблагодарная, устраивает скандал, посвящая всех в дела семейные, да ещё такие. А когда свояченица объявила о решении уйти из дому и вступить в связь с одним из служащих Секретариата сельского хозяйства, Николау потребовал возмещения убытков, так как за эти пять лет она получала дом, пищу, чистое бельё и воспитание. И вот вместо того, чтобы отдать долг за своё содержание, преданность и ласку, получившие доказательство в постели, она оскорбила его, обозвав Живоглотом. Прозвище прилипло к нему и сопровождает его всю жизнь. От неблагодарности не застрахован никто, разве не так?
Толстый неопрятный пятидесятилетний чиновник полиции в надвинутой на низкий лоб чёрной шляпе, в засаленной одежде и брюках, на которые можно ловить раков, с револьвером, торчащим из‑под пиджака, чтобы внушать уважение, где бы мог ещё служить, имея скандальное прошлое, как не в Управлении по делам игр и нравов, претворяя в жизнь закон и обуздывая порок?
Это был один из мелких тиранов зоны, вымогающих деньги у сутенёров и сводниц, хозяев и хозяек публичных домов и пансионов, кабаре и баров. Выпивая и нажираясь даром, он выбирал женщину, с которой хотел спать, а если что, угрожал и преследовал. Дорого заплатила бы та, которая осмелилась бы отказать Живоглоту. Эта Тереза Батиста ещё получит. Ведь она не только отвергла его приставания, но ещё и поиздевалась над ним, выставив на посмешище перед посетителями «Цветка лотоса».
– Катись‑ка! Когда я захочу спать с боровом, я пойду в свинарник! – Терезе надоели приставания и угрозы агента, она вышла из себя, сверкнув глазами, в которых появился алмазный блеск.
В сравнении с Живоглотом детектив Далмо (он же Кока) Гарсиа был типичный денди, манекен. Молодой человек в хорошо сшитом модном костюме и серой шляпе; оружие он прятал, власть он выказывал манерой держаться и пронизывающим взглядом. Но разными они были только в одежде, во всём остальном – одинаковы. Несмотря на молодость и элегантность, детектив был много хуже Живоглота: на что способен наркоман, предугадать невозможно. В одну из ночей, нанюхавшись, он чуть было не задушил Мигелиту, парагвайку, в которую влюбился. Не приди ей никто на помощь, кончилась бы карьера маленькой нежной девушки с приятным голосом, исполнявшей песни на языке гуарани.
Что же касается комиссара Лабана Оливейры, то лучше не вдаваться в подробности его жизни и деятельности, надо сказать, пугающие. Несмотря на скромное жалованье, он разбогател. Из чего следует, что выгодным бизнесом он не пренебрегал. Дважды отстранялся от должности, бывал под следствием, но, естественно, ничего порочащего его честь и профессиональное поведение обнаружено не было. Он был чист, хотя именно это определение редко фигурировало в полицейских отчётах вообще и, в частности, в отчётах о зоне проституток, где готовилась забастовка закрытой корзины, о которой пойдёт речь и в которой непонятно почему приняла участие неугомонная Тереза Батиста.

15

Да, неугомонная. Проживающую в приличном доме на семейной улице и посещавшую лишь изредка заведение Тавианы, Терезу никак не касалось дело о переселении проституток. И всё же она приняла активное участие, по свидетельству заслуживающих доверие очевидцев, в выступлениях самых экзальтированных смутьянок. По мнению Живоглота, она даже была застрельщицей беспорядков, что вызвало озлобление полицейских, обрушившихся на неё после того, как всё успокоилось.
За приехавшей из сертана Терезой утвердилась слава скандалистки, женщины с вечно растрёпанными волосами, хулиганки. Ведь её мнения никто не спрашивает, чего она везде лезет? Да и это её пристрастие принимать чужие беды, как свои, не выносить несправедливости, быть непокорённой бунтаркой! Точно женщина такого сорта имеет право лезть на рожон, не подчиняться законным властям, выступать против полиции, организовывать забастовки – да это же конец света!
«Законность была восстановлена благодаря энергичным и разумным действиям полиции». Такое заключение было дано инспектором Элио Котиасом, выступившим на пресс‑конференции, и если разумность действий полиции можно поставить под сомнение, то в энергичности их ей отказать никак нельзя. Есть такие, кто говорит о применении ненужной грубой силы, приводя в пример убитую выстрелом в шею девицу, как и раненых, мужчин и женщин. «Если и были накладки, то кто в том повинен?» – спрашивал бакалавр Котиас у своих коллег до печати, он ведь тоже подвизался в журналистике, учась на факультете права. «Если бы не наша твёрдая рука, чем бы всё это закончилось?» Этим риторическим вопросом и несколькими фотографиями, сделанными в профиль – так он более фотогеничен, – закончились пресс‑конференция и дело, о котором так раззвонили все газеты, вплоть до утренней в Рио‑де‑Жанейро, опубликовавшей репортаж о вечерних событиях, иллюстрированный фотографиями, на одной из которых изображена Тереза Батиста в руках трёх агентов полиции. Приговор суда, и, без сомнения, в пользу фирмы, ожидала лишь фирма «Сардинья и К°», предъявившая иск, в котором излагалось требование возместить ущерб, причинённый её недвижимости разбушевавшейся толпой, ответственность же возлагалась на государство, не обеспечивающее общественного порядка. Дело, разумеется, предрешённое.
Однако кое‑что осталось неясным и вряд ли когда‑нибудь прояснится. Да и где могут получить ответ желающие задать вопросы? Территория, где живут и действуют проститутки, обширна, неопределенна и темна.
На чём столкнулись, нанося друг другу ущерб, интересы известного женского объединения и только что образованного предприятия из трёх не менее известных полицейских, предприятия, по понятным мотивам, не имеющего ни полного названия, ни хотя бы аббревиатуры? Занятые личными и срочными делами, пустят ли они на самотёк свои обязанности в анонимном обществе? Не забудут ли выполнить строгие приказы инспектора Котиаса? Или же инспектор, убаюканный новой страстью к Баде, супруге депутата, букету разных добродетелей, красивой, элегантной и податливой, уже позаботился о святом деле семьи Сардиньи? В этом конфликте, впрочем, преодолимом, между властями, одинаково ревниво относящимися к своей ответственности, предпочтительнее, чтобы никто ни во что не встревал. Они все белые и прекрасно понимают друг друга.
Преувеличивали ли газеты, подняв шумиху вокруг переселения проституток с Баррокиньи на Ладейру‑до‑Бакальяу, вызвавшую панику и переполох и побудившую к неповиновению всю зону, где живут проститутки? Да и могла ли печать выступать за выселение всего лишь шести жалких домишек в Баррокинье? Даже когда вопрос касается борделей, надо уметь сохранять приличие.
Правда ли, что полиция выдала ордер на арест некоего Антонио де Кастро Алвеса, поэта, а возможно, бродяги, студента, а возможно, нарушителя спокойствия, прочесав в поисках подозреваемого районы Баррокиньи и Ажуды, в общем, всю припортовую зону, тогда как вышеупомянутый поэт умер более ста лет назад и на одной из площадей Баии стоит воздвигнутый ему памятник? Так ли это действительно, или это инсинуация легкомысленного журналиста, имевшего намерение дискредитировать полицию? Приказ, отданный комиссаром Лабаном, не любившим поэтов, был, конечно, смешным, но небезосновательным. Ведь некий бледнолицый молодой человек с подкрученными усами и пылающим взором появлялся в часы стачек, его видели возвышающимся над демонстрантами, ну кто же это мог быть, как не поэт Кастро Алвес? Умер сто лет назад? Ну так что с того, разве мы не в Баии? Ведь сказала же Мария Петиско: «Его светлый, невероятно красивый образ над народом». И, чтобы закончить, ещё один, последний вопрос: «Что же это было, демонстрация или процессия святого Онофре, покровителя проституток?»
Столько же всего нужно прояснять. Всё так запутано, везде беспорядок и анархия в деле этой закрытой корзины.
«Забастовка закрытой корзины» – окрестила печать демонстрацию протеста проституток. Среди падших женщин издавна принят и до сих пор существует благочестивый обычай – не принимать мужчин с полуночи Святого четверга до полудня субботы, иными словами, закрывать корзину. Этим тщательно соблюдаемым обычаем католички отмечали в злачных местах Святую неделю. Однако в данном случае речь шла совсем не о благочестии женщин Баррокиньи, тем более что большинство моряков, как правило, – представители различных религиозных сект, чаще протестанты.

0