« Сайт LatinoParaiso


Правила форума »

LP №18 (475)



Скачать

"Латинский Рай" - форум сайта латиноамериканской музыки, теленовелл и сериалов

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "Латинский Рай" - форум сайта латиноамериканской музыки, теленовелл и сериалов » Книги по фильмам и сериалам » Столпы Земли(мини-сериал)2010 года, по одноимённой книге Кена Фоллетта


Столпы Земли(мини-сериал)2010 года, по одноимённой книге Кена Фоллетта

Сообщений 1 страница 20 из 63

1

http://s5.uploads.ru/t/x6sut.pnghttp://s4.uploads.ru/t/dTNq1.jpg

Автор: Кен Фоллетт
Перевод: С. Морозов, Вадим Тетевин

Аннотация:
Англия, XII век. Смутное время, жестокая эпоха, необузданные нравы, падение моральных устоев… Добро и зло меняются местами и подчас становятся неотличимыми друг от друга. Грандиозная панорама самых темных лет в истории Англии — борьба за престол, междоусобные войны, предательство церкви, — и все это на фоне возведения великолепного готического собора.

Столпы Земли (англ. The Pillars of the Earth) — мини-сериал 2010 года, по одноимённой книге (англ.) Кена Фоллетта. Транслировался на телеканале Starz с 23 июля по 27 августа 2010 года.
На создание сериала ушло около года работы, бюджет составил $40 млн. Финансирование обеспечила немецкая компания Tandem Communications, совместно с Muse Entertainment и Scott Free Films (англ.). Съёмки проводились в Австрии и Венгрии с 2009 года.
Режиссёр сериала — Сержио Мимика-Геззан (англ.); сценарист — Джон Пилмейер (англ.). Прототипом для создания архитектурного облика собора в сериале стал Солсберийский собор.

0

2

КНИГА 1. СТОЛПЫ ЗЕМЛИ

    Посвящается моей ненаглядной Мари-Клер
    В ночь на 25 ноября 1120 года «Белый Корабль», шедший курсом на Англию, затонул неподалеку от Барфлёра; погибли все члены экипажа и пассажиры, кроме одного… Это было морское судно, оснащенное по последнему для того времени слову кораблестроения… Весть о катастрофе потрясла всю Европу в связи с тем, что на борту находился целый ряд знатных особ: наследник английского престола, два внебрачных сына короля, несколько графов и баронов и множество приближенных к королевской фамилии лиц… Историческое значение этой трагедии состояло в том, что король Генрих потерял своего прямого наследника… В результате после смерти Генриха наступил период анархии и ожесточенной борьбы за власть.

        А. Л. Пул. От Земельной описи Вильгельма Завоевателя к Великой хартии вольностей

Пролог
1123

Первыми к месту казни сбежались мальчишки. Было еще темно, когда трое или четверо из них выбрались из лачуг, ступая бесшумно, как кошки, в своих войлочных обувках. Только что выпавший снег, словно свежий слой краски, лег на городишко, и их следы первыми нарушили его девственный покров. Они пробирались мимо беспорядочно разбросанных деревянных хижин по улицам, покрытым замерзшей грязью, к базарной площади, где в ожидании жертвы возвышалась виселица.

Все, что ценили взрослые, мальчишки презирали. Они пренебрегали красотой и глумились над добродетелью. При виде калеки они поднимали его на смех, а встретив раненое животное, забрасывали его камнями. Они хвастались своими царапинами и синяками, а шрамы были предметом их гордости, но особенно почетным считалось получить увечье: мальчик, потерявший палец, вполне мог стать их королем. Они обожали насилие и могли пробежать многие мили, чтобы увидеть какую-нибудь жестокую драку, и, уж конечно, никогда не пропускали казни.

Один из них подошел к виселице помочиться. Другой взобрался вверх по ступенькам, схватил себя за горло и, изображая удушье, стал падать, корча отвратительные гримасы. Остальные затеяли вокруг него потасовку, на шум которой с лаем прибежали две собаки. Совсем маленький мальчонка принялся беспечно грызть яблоко, но другой, постарше, схватил его за нос и отобрал огрызок. Малыш дал выход своим чувствам, бросив в собаку острый камень, и она, визжа, убежала прочь. Поскольку больше делать было нечего, мальчишки уселись на церковной паперти в ожидании каких-нибудь происшествий.

Огоньки свечей, мерцавшие за ставнями окружавших площадь добротных деревянных и каменных домов преуспевающих ремесленников и купцов, указывали на то, что судомойки и подмастерья разводили огонь, грели воду и варили кашу. Небо посветлело. Вынырнув из своих домов, закутанные в плащи из грубой шерсти горожане, поеживаясь от холода, спешили к реке за водой.

Чуть позже появилась группа парней, шагавших с важным видом: конюхов, работников, подмастерьев. Пинками и подзатыльниками они прогнали мальчиков с церковной паперти, а затем, прислонившись к вырезанным в камне аркам, почесываясь и поплевывая, с видом знатоков завели разговор о том, как умирают повешенные. Если казненному повезет, сказал один из них, его шея переломится сразу же, как только он повиснет, — быстрая смерть и безболезненная, а уж коли не повезет, он будет болтаться, постепенно краснея и хватая воздух, словно рыба, вытащенная из воды, пока совсем не задохнется; а другой сказал, что повешенный может мучиться так долго, что за это время можно милю пройти; а третий добавил, что бывает и похуже, он один раз видел: пока повешенный умирал, его шея вытянулась на целый фут.

Старухи сбились в кучку на противоположной стороне площади, как можно дальше от молодых, которые, ей-ей, начнут выкрикивать всякие гадости в адрес своих бабок. Старушки… Они всегда просыпаются ни свет ни заря, хотя нет уже маленьких детей, за которыми надо приглядывать, и они первые вычищают очаг и разводят огонь. Их признанный вожак, могучая вдова Брюстер, присоединилась к ним, толкая впереди себя бочку с пивом так же легко, как ребенок катит обруч. И прежде чем она смогла вытащить затычку, вокруг нее образовалось кольцо страждущих с кувшинами и ведрами.

Помощник шерифа открыл главные ворота, впуская крестьян, которые жили в домишках, прилепившихся к городской стене. Одни принесли на продажу яйца, молоко и свежую рыбу, другие пришли, чтобы купить пива и хлеба, а третьи просто стояли и ждали, когда начнется казнь.

Время от времени люди вытягивали шеи, словно настороженные воробьи, и поглядывали на замок, что стоял на вершине холма, возвышавшегося над городом. Они видели дым, плавно поднимающийся над кухней, а в бойницах каменной крепости время от времени мелькал свет факела. Затем, когда из-за мохнатой серой тучи начало подниматься солнце, массивные ворота сторожевой башни открылись и оттуда показалась небольшая процессия. На красивом черном жеребце первым ехал шериф, следом за ним вол тянул телегу, на которой лежал связанный узник. За телегой ехали трое верховых, и, хотя на таком расстоянии трудно было разглядеть их лица, по одеждам можно было понять, что это рыцарь, священник и монах. Процессию замыкали два стражника.

Все они присутствовали на суде, который состоялся в церкви днем раньше. Священник сказал, что поймал вора с поличным, монах заявил, что серебряная чаша является собственностью монастыря, рыцарь, который был хозяином вора, объявил его беглецом, а шериф вынес смертный приговор.

Пока процессия медленно спускалась с холма, вокруг виселицы собрался весь город. Последними прибыли наиболее влиятельные горожане: мясник, пекарь, два кожевенника, два кузнеца, ножовщик и мастер по изготовлению луков и стрел — все с женами.

Толпа была настроена по-разному. Обычно люди одобряли казнь. Как правило, осужденным был вор, а будучи людьми, чье имущество зарабатывалось тяжелым трудом, они ненавидели воров. Но этот вор был особенным. Никто не знал, кто он и откуда пришел. Он украл не у них, а у монастыря, находящегося в двадцати милях от города. Да и украл он драгоценную чашу, цена которой была столь велика, что продать ее, по существу, не представлялось возможным, а это было совсем не то что украсть молоток, или новый нож, или хороший пояс, боль утраты которых мог ощутить любой. Они не могли ненавидеть человека, совершившего такое непонятное преступление. Поэтому, когда телега с осужденным въехала на базарную площадь, из толпы раздались лишь отдельные робкие выкрики, и только мальчишки с энтузиазмом дразнили несчастного.

Большинство горожан не присутствовали на суде, ибо в дни, когда вершился суд, они должны были работать, поэтому они впервые увидели этого человека только сегодня. Он был еще совсем молод, где-то между двадцатью и тридцатью годами, нормального роста и телосложения, но в то же время его внешность была необычной: кожа белая, как лежащий на крышах снег, выпуклые глаза удивительно ярко-зеленого цвета и огненно-рыжие волосы. Девушкам он показался некрасивым, старухи его жалели, а мальчишки, глядя на него, хохотали до упаду.

Шериф был лицом известным, что же касается трех других, определивших судьбу этого человека, — в этом городе они были чужаками. Ясно, что рыцарь, этот упитанный человек с соломенными волосами, является важной птицей, ибо ехал он на огромном боевом коне, который стоит столько, сколько плотник и за десять лет не заработает. Монах был старым, возможно лет пятидесяти, а то и более, высоким худым человеком, с трудом сидящим в седле, словно жизнь была для него обузой. Но самым поразительным был сидящий на гнедом жеребце священник — молодой человек в черной рясе с острым носом и гладкими черными волосами. У него был пристальный, настороженный взгляд, как у черного кота, застывшего перед мышиной норой.

Один из мальчишек, прицелившись, кинул в осужденного камень. Бросок был удачный — камень попал между глаз. Несчастный прорычал проклятие и рванулся к обидчику, но веревки, которыми он был привязан к телеге, удержали его. Этот инцидент остался бы незамеченным, если бы не слова проклятия, которые были произнесены по-норманнски, а на этом языке говорили только господа. Принадлежал ли он к знати? Или, может быть, он чужестранец? Никто не знал.

Телега остановилась под виселицей. На нее с веревкой в руке взобрался помощник шерифа и, грубо рванув осужденного, поставил его на ноги. Тот стал вырываться, и мальчишки дружно заулюлюкали — они были бы разочарованы, если бы преступник сохранял спокойствие. Веревки, которыми он был связан по рукам и ногам, ограничивали его движения, но он отчаянно вертел головой из стороны в сторону, пытаясь увернуться от петли. Тогда помощник шерифа, здоровенный верзила, отступил на шаг и ударил несчастного в живот. Тот сложился пополам, и помощник шерифа продел его голову в петлю и затянул узел. Затем спрыгнул на землю, подтянул веревку и закрепил ее конец за крюк на виселице.

Дело было сделано. Если бы теперь приговоренный попытался сопротивляться, он только ускорил бы свою смерть.

Стражники развязали ему ноги и оставили на телеге стоящим со связанными за спиной руками. Толпа замерла.

На этом этапе казни нередко что-то случается: либо мать осужденного заголосит, либо его жена бросится с ножом к телеге, пытаясь в последнюю минуту перерезать веревку. Иногда осужденный взывает к Богу, моля о пощаде, или бросает страшные проклятия в адрес своих палачей. Поэтому стражники встали по обе стороны виселицы, готовые пресечь любой беспорядок.

И тут заключенный запел песню.

Голос его был высоким и чистым. Он пел по-французски, но даже тот, кто не знал этого языка, услышав грустную мелодию, понял, что это была песня о печали и утрате.

Жаворонок, пойманный в сети охотника, Песнь свою сладкую петь продолжает, Словно той песни мелодия звонкая Дорогу к свободе ему открывает.

Он пел, не отрывая глаз от кого-то в толпе. Стоящие постепенно расступились, образовав круг, в центре которого оказалась девушка.

Ей было лет пятнадцать. Люди, глазевшие на нее, удивлялись, как это они не заметили ее. У девушки были длинные темные волосы, пышные и густые, образующие форму клина на ее высоком лбу — в народе это называлось «дьявольской макушкой». У нее были правильные черты лица и чувственный рот. Старухи обратили внимание на ее широкую талию и тяжелые груди, из чего заключили, что она беременна, и догадались, что отцом ее будущего ребенка был осужденный. Но остальные не заметили ничего, кроме ее глаз. Она была бы красавицей, если бы не глубоко посаженные, сверлящие глаза поразительно золотого цвета, настолько светящиеся и пронизывающие, что, когда она смотрела на кого-либо, казалось, могла заглянуть прямо в душу; и люди отводили взор, боясь, что она узнает их секреты. Одета она была в тряпье, по ее щекам текли слезы.

Погонщик вола и помощник шерифа переглядывались в ожидании команды. Молодой священник со зловещим видом нетерпеливо подталкивал шерифа, который все медлил, давая вору допеть свою песню до конца. Казалось, сама смерть терпеливо ждала, когда смолкнет чудесный голос.

Бедную пташку охотник схватил, Свободы лишив навсегда. Все люди и птицы должны умереть, Но песня жить будет всегда.

Когда закончилась песня, шериф взглянул на своего помощника и кивнул. «А-ап!» — погонщик щелкнул хлыстом. Телега заскрипела, стоящий на ней осужденный закачался и, потеряв последнюю опору, повис. Веревка натянулась, и шея несчастного, хрустнув, переломилась.

Послышался пронзительный крик, и все посмотрели на девушку.

Но кричала не она, а жена ножовщика. И все же причиной ее крика была именно девушка, которая опустилась на колени перед виселицей, вытянув вперед руки, готовая послать проклятия палачам своего мужа. Стоявшие рядом в ужасе попятились: каждый знал, проклятия тех, кто несправедливо пострадал, обязательно сбудутся, и все чувствовали в этой казни что-то неправедное. Даже мальчишки испугались и притихли.

Девушка остановила взгляд своих гипнотизирующих золотистых глаз на трех чужаках — рыцаре, монахе и священнике, — и ее звенящий голосок разнес над площадью грозные слова проклятия: «Да не оставят вас болезни и горе, голод и страдание, да сожрет огонь жилища ваши, и да будут повешены дети ваши; пусть процветают враги ваши, а вы состаритесь в тоске и печали и умрете в нищете и отчаянии…» Еще не растаяли в воздухе последние слова проклятия, как девушка выхватила из мешка, лежащего рядом, петуха, в ее руке блеснул нож, и одним движением она отсекла голову птицы.

Фонтаном брызнула кровь, и обезглавленный петух был брошен к ногам трех чужаков, которые с отвращением отпрянули, но кровь достигла каждого из них, обагрив лица и одежды.

Девушка побежала прочь.

Толпа расступилась, давая ей дорогу, и вновь сомкнулась. Какое-то время все были в смятении. Наконец шериф призвал стражников и приказал преследовать беглянку. Они стали пробиваться сквозь толпу, грубо расталкивая мужчин, женщин и детей. Но девушки уже не было видно, и, хотя шериф пытался ее разыскать, она словно провалилась сквозь землю. Раздраженный, он повернул назад.

Рыцарь, монах и священник ничего этого не видели, стоя в оцепенении около виселицы. Шериф проследил за их завороженными взглядами. Повешенный слегка покачивался, его бледное лицо посинело, а под ним в предсмертной агонии, описывая рваные круги на обагренном кровью снегу, метался обезглавленный петух.

Отредактировано 77pantera777 (24.06.2013 20:14)

0

3

Часть I
1135–1136
Глава 1
I

На берегу весело журчащего ручья, что бежал по широкой долине, у подножия пологого холма том строил дом. Работа спорилась, и стены уже поднялись на высоту трех футов. Двое нанятых томом каменщиков скребли, шлепали и пристукивали своими мастерками, в то время как их подручные обливались потом под тяжестью массивных каменных блоков. Сын тома Альфред замешивал строительный раствор, вслух считая порции добавляемого туда песка. Рядом с томом плотник мастерил скамью, тщательно обтесывая буковую доску. В свои четырнадцать лет Альфред был лишь на пару дюймов[1]ниже отца, ростом на целую голову превосходившего большинство людей. Они были очень похожи: по-мужски красивые, русоволосые, с зеленовато-карими глазами. А отличались они только тем, что у Тома была курчавая темная борода, тогда как у Альфреда лишь нежный светленький пушок. Том с умилением вспоминал, что когда-то у его сынишки и на голове вились вот такие волосики. Но теперь Альфред становился мужчиной, и Том хотел, чтобы он проявлял больше интереса к работе отца, ибо, если хочешь стать настоящим каменщиком, нужно многому научиться. Но пока азы строительной науки казались Альфреду скучными и ненужными.

Дом, который они возводили, обещал стать самым роскошным на многие мили вокруг. На первом этаже расположится просторное складское помещение с овальным сводчатым потолком — это уменьшит возможность возникновения пожара. Жилое помещение — наверху, и попасть в него можно будет только по наружной лестнице, что очень важно при отражении внезапного нападения. Там же, у стены, пристроят трубу для вытяжки дыма. Это было радикальным нововведением: всего один раз Том видел дом, в котором имелся дымоход, и был так потрясен, что твердо решил использовать эту блестящую идею. А этажом выше будет размещаться маленькая спаленка: в последнее время дворянские дочки стали требовать для себя отдельные покои — они, видите ли, слишком нежные, чтобы спать вместе с мужичьем, прислугой и охотничьими собаками. Кухня разместится в отдельном доме, так как рано или поздно там обязательно случится пожар, и единственное, что можно с этим поделать, — построить ее подальше от всего остального, смирившись с тем, что пища к столу будет подаваться полуостывшей.

Сейчас Том трудился над входом в здание, придавая дверным косякам форму колонн, что должно свидетельствовать о благородном происхождении жильцов дома. Сверившись с деревянным шаблоном, он приставлял к каменному косяку железное зубило и слегка постукивал по нему большим деревянным молотком. Осколки из-под резца дождем осыпались на землю. Колонна получалась гладкая, не хуже, чем в соборе.

Однажды Том уже работал на строительстве собора. Дело было в Эксетере. Сначала он трудился добросовестно, но без особого усердия. И даже разозлился на мастера, когда тот сказал ему, что качество его работы недостаточно высоко: уж Том-то знал, что он более прилежный, чем обычные каменщики. Но затем понял, что стены собора должны быть не просто хороши — они должны быть совершенны, потому что собор строился для Бога и еще потому, что это здание было таким огромным, что малейший наклон стен, ничтожнейшее отклонение от идеально ровных линий могли ослабить конструкцию и привести к трагическому результату. Он был очарован. Сочетание громадных масштабов изысканного сооружения и необходимости внимательнейшего отношения к малейшим деталям открыло перед Томом волшебство его ремесла. От мастера он узнал о важности соблюдения пропорции, о волшебстве чисел и о почти магических формулах, применяемых для определения толщины стен или углов ступенек винтовых лестниц. Он был просто пленен всем этим и удивлялся, что другие каменщики не в состоянии в этом разобраться.

Очень скоро Том стал правой рукой мастера, вот тогда-то он и узнал, что у его учителя тоже есть недостатки. Мастер в совершенстве знал свое ремесло, но организатором был никудышным. Он полностью терялся, когда нужно было обеспечить каменщиков блоками подходящего качества, проверить, чтобы кузнецы изготовили достаточное количество инструментов, выяснить, есть ли гашеная известь и песок для раствора, проследить, чтобы плотникам вовремя подвозили бревна для работы, и еще получить из казны нужное количество денег и за все заплатить.

Возможно, после смерти мастера Том занял бы его место, но соборная казна истощилась — отчасти благодаря неумелому руководству, — и строителям пришлось покинуть Эксетер в поисках другой работы. Смотритель замка предложил Тому заняться ремонтом и улучшением городских укреплений. Этой работе он мог бы посвятить всю оставшуюся жизнь и чувствовать себя вполне уверенно. Но Том мечтал построить собор и поэтому отклонил предложение.

Его жена Агнес так и не смогла понять этого решения. Ведь они могли бы иметь добротный каменный дом, слуг, собственную конюшню и мясо на обед каждый день. Нет, она не могла простить Тому, что он упустил такую возможность. Ей просто не дано было постичь той притягательной силы, которая таилась в работе над строительством собора: решение сложнейших организационных задач, напряженная работа ума, правильные линии стен, красота, от которой захватывает дух, и великолепие законченного здания. Однажды он уже вкусил это, и теперь ничто иное его не могло удовлетворить.

Оторвавшись от работы. Том увидел Агнес. Она стояла на краю строительной площадки, держа в одной руке корзинку с едой, а в другой кувшин с пивом, который она подпирала бедром. Был полдень. Том приветливо посмотрел на жену. Она была далеко не красавица, но в ее лице чувствовалась какая-то сила; широкий лоб, большие карие глаза, прямой нос и волевой подбородок. Ее темные вьющиеся волосы были расчесаны на прямой пробор и завязаны сзади. Для Тома она была не просто жена, а задушевная подруга.

Агнес налила пива Тому и Альфреду. Так они и стояли, двое больших мужчин и крепкая женщина, стояли и пили из деревянных чашек пиво, когда из пшеничного поля вынырнула Марта, четвертый член семьи, семилетняя девочка, милая, как цветочек, правда, без одного лепестка, оттого что во рту у нее была щербина: два молочных зуба выпали, а новые еще не выросли. Она подбежала к Тому, поцеловала его в пыльную бороду и стала просить глоточек пива. Он обнял ее худенькое тельце и улыбнулся:

— Не пей слишком много, а то в канаву свалишься.

В ответ Марта начала шататься, притворяясь пьяной.

Всей семьей они уселись на бревне, Агнес протянула Тому ломоть пшеничного хлеба, толстый кусок вареной свинины и небольшую луковицу, которую, откусив мяса, он принялся не спеша чистить. Дети тоже получили свои порции и сосредоточились на еде. «Возможно, я поступил безответственно, отказавшись от работы в Эксетере и пустившись на поиски места на строительстве собора, — думал Том. — Но мне ведь всегда удавалось их прокормить».

Он достал из кармана своего кожаного фартука нож, отрезал часть луковицы и положил в рот. Лук был сладким и пекучим.

— Я снова беременна, — сказала Агнес.

Том перестал жевать и уставился на жену. Он почувствовал прилив волнения и, не зная, что сказать, глупо улыбался.

— Не так уж это и удивительно, — покраснев от смущения, промолвила Агнес.

Том обнял ее.

— Да-да, — блаженно ухмыльнулся он. — Малыш потреплет меня за бороду. А я-то думал, следующий будет Альфреда.

— Не радуйся раньше времени, — предупредила Агнес. — И не стоит называть ребенка, пока он не родился.

Том кивнул в знак согласия. У Агнес было несколько выкидышей, один ребенок родился мертвым, да еще дочка, Матильда, прожила всего два года.

— А все-таки хотелось бы мальчишку. Теперь, когда Альфред такой большой… Когда ждешь?

— После Рождества.

Том начал подсчитывать. До первых холодов каркас дома будет закончен, затем, чтобы защитить от мороза, кладку нужно будет накрыть сеном. Зимние месяцы каменщики проведут за обработкой блоков для окон, потолков, дверных проемов и очагов; плотники подготовят доски для полов, двери и ставни, а Том займется строительными лесами. С приходом весны они наведут своды первого этажа, настелят полы в зале наверху и покроют крышу. Эта работа прокормит его семью до Троицы, тогда малышу уже будет полгода. А затем они двинутся дальше.

— Хорошо, — сказал он твердо. — Это хорошо.

— Я уже слишком стара, чтобы вынашивать детей, — проговорила Агнес. — Должно быть, это мой последний ребенок.

Том задумался. Он не знал точно, сколько ей лет, но очень многие женщины в ее возрасте еще рожали детей. Хотя, по правде говоря, они сильно страдали, да и дети рождались слабыми. Так что, без сомнения, она была права. «Но как она сможет быть уверена, что не забеременеет вновь?» — размышлял Том. И тут он понял как, и серая туча затянула его солнечное настроение.

— Я могу получить работу в каком-нибудь городе, — стараясь успокоить ее, сказал Том. — Собор или дворец. Тогда у нас будет большой дом и служанка, которая поможет тебе управляться с малышом.

— Может быть, — ответила она скептически. Она терпеть не могла его разговоры о соборах. Если бы не эти его мечты о соборе, она бы сейчас жила в городском доме, и денег бы скопила на черный день, и ни о чем бы не беспокоилась.

Том жевал свинину и глядел в сторону. Сегодня у них была хорошая причина для праздничного настроения, но в семье чувствовался разлад. И это действовало на него удручающе. Внезапно послышался топот копыт. Том поднял голову и прислушался. Со стороны дороги кратчайшим путем, через лесок, минуя деревню, к ним приближался всадник.

Через минуту верхом на небольшой лошадке подъехал молодой человек, по виду похожий на сквайра-оруженосца.

— Ваш господин едет, — сказал он, спрыгнув с лошади.

— Ты имеешь в виду лорда Перси? — Том встал. Перси Хамлей был одним из самых влиятельных людей в стране. Он владел этой долиной, как и многими другими, и он же оплачивал строительство дома.

— Его сын.

— А-а, молодой Уильям. — Сын Перси, Уильям, должен был поселиться в этом доме после свадьбы. Он был обручен с леди Алиной, дочерью графа Ширинга.

— Он самый, — кивнул сквайр. — И к тому же в ярости.

У Тома опустились руки. И в лучшие времена не так-то просто иметь дело с хозяином строящегося дома, а уж когда он не в духе, и говорить не о чем.

— Но почему?

— Невеста дала ему от ворот поворот.

— Дочь графа? — воскликнул Том. Его бросило в жар: минуту назад он думал о том, что в ближайшем будущем ему ничто не угрожает. — Мне казалось, что у них все улажено.

— Всем так казалось, кроме леди Алины, — сказал сквайр. — Но когда они встретились, она заявила, что не выйдет за него замуж ни за что на свете.

— Но, мне помнится, малый недурен собой, — нахмурился Том. Ему очень не хотелось, чтобы услышанное было правдой.

— Будто это имеет значение для нее! Если бы графским дочкам позволяли выходить замуж за кого им заблагорассудится, нами правили бы одни только бродячие менестрели и черноглазые разбойники, — возмутилась Агнес.

— Может, она еще передумает, — с надеждой в голосе произнес Том.

— Передумает, если ее мать возьмет в руки березовые розги, — не унималась Агнес.

— Ее мать умерла, — сказал сквайр.

— Поэтому она и не знает порядков, — покачала головой Агнес. — Но я не понимаю, почему отец-то не может ее заставить.

— Кажется, отец дал слово, что никогда не выдаст ее замуж за нелюбимого человека, — сказал сквайр.

— Дурацкое обещание! — вспылил Том. Как может могущественный человек так потакать капризам девчонки? Этот брак позволит создать военный союз, повлияет на доходы графа и даже… на успешное завершение строительства дома.

Словно угадав его мысли, сквайр добавил:

— У нее есть брат, так что не слишком важно, кто будет ее мужем. А граф, говорят, человек слова. Он никогда не нарушит своего обещания, даже если дал его ребенку.

Том взглянул на недостроенные стены будущего дома. Он с горечью осознал, что денег, которые ему удалось скопить, явно не хватит, чтобы протянуть зиму. «Может, этот парень найдет себе другую невесту и поселится здесь? Ведь у него целое графство — только выбирай».

— О Господи! По-моему, это он, — послышался юношеский басок Альфреда. Все повернулись в направлении его взгляда. Через поле от деревни бешеным галопом мчался конь, из-под его копыт в разные стороны летели комья земли. Альфред был потрясен гигантскими размерами животного и скоростью, с которой оно неслось. Раньше Тому уже случалось видеть таких коней, а Альфреду, пожалуй, никогда. Это был боевой конь в человеческий рост в холке, с могучей грудью. В Англии таких коней не разводили, их привозили из-за моря, и стоили они невероятно дорого.

Том ссыпал в карман фартука остатки хлеба и, прищурив глаза, стал смотреть вдаль. Конь летел, прижав уши, раздувая ноздри и слегка приподняв голову, послушный желаниям своего хозяина. Приблизившись, всадник слегка откинулся назад, натянул вожжи, и громадное животное начало постепенно замедлять свой бег. Том уже чувствовал, как дрожит земля под копытами коня. Он оглянулся, чтобы взять Марту, от греха подальше, на руки. Агнес угадала его желание. Но дочка исчезла.

— В пшенице! — крикнула Агнес. Том и сам уже это понял и бежал к полю. Сердце его похолодело. Он прочесывал пшеницу, раздвигая руками высокие колосья. Ребенка нигде не было видно.

Единственное, что ему оставалось, это попытаться остановить коня. Том шагнул на тропинку и, широко раскинув руки, пошел навстречу несущемуся животному. Увидев его, конь поднял голову и стал останавливаться. Но, к ужасу Тома, всадник пришпорил коня, заставив его продолжать бег.

— Проклятый дурак! — взревел Том, хотя расстояние было еще слишком велико, чтобы он был услышан.

Тут в нескольких ярдах[2]от него на тропинку выскочила Марта.

На мгновение Том остолбенел от охватившего его страха. Придя в себя, он бросился вперед, крича и размахивая руками. Увы, то был боевой конь, специально обученный бросаться в ревущую толпу. Марта неподвижно стояла на узкой тропинке и, словно завороженная, глядела на летевшее на нее огромное животное. Том в отчаянии понял, что добежать до нее он уже не успеет. Он отскочил в сторону и, потеряв надежду, сжал в кулаках колоски. Но в последнее мгновение конь слегка отклонился и, лишь чиркнув стременем по волосам Марты, отпечатав копытом рядом с ее босой ножкой глубокий круглый след и обдав их грязью, пронесся мимо. Том подхватил дочку на руки и крепко прижал к груди.

С минуту он неподвижно стоял, ноги его дрожали, в животе похолодело. Затем он почувствовал, как в нем закипает гнев на этого тупого юнца. Он зло посмотрел на лорда Уильяма, который, уперевшись ногами в стремена, откинувшись в седле назад и натянув поводья, останавливал своего коня. Чтобы не налететь на забор, умное животное отклонилось в сторону, потом тряхнуло головой и взбрыкнуло, пытаясь сбросить седока, но Уильям усидел в седле. Он перевел коня в кентер, а затем в рысь, описав широкий круг.

Марта заплакала. Том передал ее Агнес и стал ждать, когда подъедет Уильям. Молодой лорд был высоким, хорошо сложенным парнем лет двадцати. У него были желтые волосы и узкие глаза, словно он прищурился, глядя на солнце. Он был одет в черную тунику с рукавами, на ногах — кожаные сапоги, до самых колен перетянутые ремнями. Он уверенно держался в седле, и казалось, случившееся его ничуть не взволновало. «Глупый мальчишка даже не понимает, что произошло, — с горечью подумал Том. — Шею бы ему свернуть».

Уильям остановил коня около сложенных штабелем бревен и сверху вниз посмотрел на работников.

— Кто здесь за главного?

Тому хотелось крикнуть: «Если бы ты обидел мою девочку, я бы тебя прикончил», — но он сдержался, подошел к коню и, взяв его под уздцы, сказал:

— Я старший строитель. Меня зовут Том.

— Дом больше не нужен. Скажи своим людям, чтобы убирались на все четыре стороны.

Именно этого Том и боялся. Но у него еще теплилась надежда, что Уильям поступал так в порыве злости и его можно убедить изменить свое решение. Усилием воли он заставил себя говорить дружелюбно и рассудительно:

— Так много уже сделано, и так много денег ты уже потратил. Зачем все пускать на ветер? Этот дом тебе когда-нибудь понадобится.

— Не тебе меня учить. Том Строитель. Все свободны. — Он дернул поводья, но Том крепко держал узду. — Отпусти коня, — грозно зарычал Уильям.

Том подавил в себе гордость и, чтобы удержать коня, вытащил из кармана недоеденные хлебные корки, увидев которые тот потянулся за лакомством и еще ниже опустил голову.

— Милорд, прежде чем уехать, соизволь выслушать. — Том старался говорить как можно мягче.

— Отпусти коня, а не то лишишься головы! — пригрозил Уильям. Том посмотрел ему прямо в глаза, стараясь не показывать страха. Он был больше Уильяма, но это не поможет, если тот вытащит меч.

— Слушайся своего господина, муж, — испуганно забормотала Агнес.

Наступила мертвая тишина. Товарищи Тома стояли неподвижно, словно статуи. Том понимал, что разумнее всего было бы уступить. Но Уильям чуть не раздавил дочку, и это приводило Тома в бешенство. Сердце его колотилось.

— Ты должен нам заплатить.

Уильям потянул поводья, но Том еще крепче сжал узду. Конь тыкался мордой в карман фартука Тома в надежде найти еще корочку.

— Обращайся к отцу за своими деньгами, — сказал Уильям, все больше злясь.

Том услышал дрожащий голос плотника:

— Так мы и сделаем, милорд. Премного благодарны.

«Трус несчастный», — подумал Том, но и его самого уже трясло. И все же он заставил себя сказать:

— Если ты намерен нас уволить, ты должен рассчитаться — таково правило. Нам потребуется два дня, чтобы добраться до твоего отца, а когда придем, то можем и не застать его дома.

— Некоторые расставались с жизнью и не за такую наглость, — стиснув зубы, проговорил Уильям. Его щеки пылали от ярости.

Краем глаза Том увидел, как сквайр положил руку на эфес. Было ясно, что следует отступить и смириться, но негодование просто распирало его, и, как ни напуган он был. Том не мог заставить себя отпустить коня.

— Сначала заплати нам, а потом можешь меня убить, — сказал он дерзко. — Только смотри, как бы за это самому не пришлось болтаться на виселице, но даже если этого не случится, рано или поздно и ты умрешь, и тогда я вознесусь на небеса, ты же попадешь в преисподнюю.

Уильям изменился в лице и побледнел. Том недоумевал: что так перепугало этого мальчишку? Уж никак не упоминание о виселице: едва ли лорд понесет наказание за убийство ремесленника. Неужели он так боится ада?

С минуту они смотрели друг другу прямо в глаза, и Том с облегчением заметил, что выражение злобы и презрения на лице Уильяма растаяло, уступив место паническому страху. Наконец Уильям сорвал с пояса кожаный кошелек и швырнул его сквайру:

— Заплати им.

Но, когда Уильям снова натянул поводья и конь, подняв свою могучую голову, сделал шаг в сторону. Том последовал за ним, продолжая удерживать узду.

— При увольнении жалованье должно быть выплачено за полную неделю. Таково правило. — Он услышал, как прямо за его спиной ахнула Агнес, она, верно, считает его поведение безумием. — Шесть пенсов работнику, по двенадцать плотнику и каждому каменщику и двадцать четыре пенса мне. Всего шестьдесят шесть пенсов. — Среди знакомых Тома никто не умел так быстро считать.

Сквайр вопросительно посмотрел на своего господина.

— Заплати, — процедил Уильям.

Том отпустил узду и отступил на шаг.

Уильям с силой хлестнул коня, и тот рванулся, унося всадника прочь.

Том опустился на бревно. И что это на него нашло? Только сумасшедший мог решиться разговаривать с лордом Уильямом в таком тоне. Ему просто повезло, что остался жив.

Дробь копыт боевого коня, отдаляясь, сливалась в низкий монотонный гул. Сквайр отсчитал деньги. Чувствуя себя настоящим победителем. Том смотрел, как поблескивают на солнце серебряные монетки. Да, безумие, но ведь не зря: он отстоял свои деньги и деньги людей, которые с ним работали.

— Даже знатные господа должны соблюдать правила, — задумчиво произнес он.

— Моли Бога, чтобы тебе никогда больше не пришлось обращаться к лорду Уильяму, — отозвалась помрачневшая Агнес.

Том улыбнулся. Он понимал, что жена была такой неприветливой, потому что до смерти перепугалась.

— Да не хмурься ты так — молоко в грудях свернется. Ребеночек родится, а ты его кормить не сможешь.

— Я никого из нас не смогу кормить, если ты не найдешь работу на зиму.

— До зимы еще далеко.

0

4

II

Все лето они прожили в деревне. Позже они поймут, что, оставшись там до осени, совершили страшную ошибку, но тогда это казалось вполне разумным, ибо, работая в поле на уборке урожая, и Том, и Агнес, и Альфред имели возможность зарабатывать по пенсу в день. Так что, когда наступила осень и пришла пора отправляться в путь, у них был увесистый мешочек пенсов да была еще откормленная свинья.

Первую ночь они провели на паперти деревенской церкви, а на вторую наткнулись на небольшой монастырь и воспользовались гостеприимством тамошних монахов. На третий день они очутились в Шютском лесу, раскинувшемся на обширном пространстве, поросшем кустарником и вековыми деревьями, на узенькой, шириной в телегу, дорожке, петляющей среди дубов и утопающей в буйстве красок умирающего лета.

Свои молотки Том подвесил к поясу, а инструменты поменьше нес в мешке за плечами. Через левую руку он перекинул плащ, а в правой держал железный лом, который одновременно служил ему посохом. Том был рад, что снова шагает по дороге. Может быть, ему удастся получить работу на строительстве собора и он даже станет главным каменщиком и проведет там оставшиеся дни и построит такую чудесную церковь, что после смерти наверняка попадет в рай.

Агнес тащила за спиной подвязанный на веревке котелок, в который сложила их нехитрую домашнюю утварь. В обязанности Альфреда входило нести инструменты, которые понадобятся, когда они будут строить новый дом: топор, тесло, пилу, небольшой молоток, шило для проделывания отверстий в коже и дереве и лопату. Маленькая Марта бежала налегке, если не считать чашки и ножика, висевшего на пояске, да зимней одежонки за спиной. Однако и у нее было серьезное дело: погонять свинью, которую они намеревались продать на ближайшем рынке.

Лесу, казалось, не было конца. Том шел, поглядывая на Агнес. Она отходила уже больше половины срока и, хотя теперь ей приходилось нести ношу не только за плечами, но и в животе, казалась неутомимой. Альфред тоже держался молодцом, он был в том возрасте, когда у мальчишек столько энергии, что они не знают, куда ее девать. Только Марта быстро уставала. Ее тоненькие ножки не привыкли к дальним походам, она постоянно отставала, заставляя старших останавливаться и поджидать.

Всю дорогу мысли Тома были заняты мечтами о соборе, который он когда-нибудь построит. Прежде всего он вообразил арку: две колонны, поддерживающие полуокружность. Затем представил себе еще одну, точно такую же, и соединил их вместе. Получился сводчатый проход. Потом еще арку, и еще, и еще, целый ряд арок, образовавших туннель. Вот тебе и готово здание: и крыша есть от дождя, и стены, поддерживающие ее. По сути, церковь — это туннель, только с усовершенствованиями.

В туннеле темно, так что первое усовершенствование — окна. Если стена достаточно прочная, в ней можно сделать оконные проемы. Они будут закругленными сверху, с прямыми сторонами и основанием — такой же формы, что и арки. Одинаковые очертания арок, окон и дверей — это первое, что придаст зданию красоту. Второе — симметричность, и Том представил двенадцать одинаковых окон, равномерно расположенных по обеим сторонам туннеля.

Том попытался вообразить лепные украшения над окнами, но тут почувствовал, что не может сосредоточиться: его не оставляло ощущение, что кто-то за ним наблюдает. «Дурацкая мысль, — подумал он. — Разве что это птицы да звери. Их здесь видимо-невидимо».

В полдень они остановились передохнуть на берегу ручья. Попили кристально чистой воды и позавтракали свининой и дикими яблоками, что набрали в лесу.

К вечеру Марта уже сильно устала и отстала от них ярдов на сто. Том остановился, чтобы подождать дочку, и вспомнил, каким в ее возрасте был Альфред: чудесным мальчуганом с золотыми волосами, крепким и храбрым. Глядя, как Марта ворчит на свинью, Том злился на нее за нерасторопность. И тут прямо перед ней из зарослей выскочил какой-то человек. Дальнейшие события развивались с невероятной быстротой. Неизвестный, так внезапно появившийся на дороге, поднял дубину и, прежде чем охваченный ужасом Том успел закричать, обрушил ее на Марту. Удар пришелся по голове, — Том услышал его отвратительный звук, — и, словно брошенная кукла, девочка упала на землю.

Не помня себя, Том помчался к ним. Ноги сами несли его, отбивая гулкую дробь о твердую землю. Все, что потом произошло, было словно фреска, изображенная под куполом церкви, — он мог только смотреть, не в силах что-либо сделать. Без сомнения, нападавший был разбойником. Босой, одетый в коричневое тряпье коротышка. На мгновение он обернулся, и Том увидел, что его лицо было страшно изуродовано: отрезаны губы, должно быть, в наказание за лжесвидетельство, и теперь его рот застыл в омерзительной усмешке. Кошмарная внешность негодяя могла бы остановить Тома, если бы не распростертое на земле тело Марты.

Внимание разбойника было приковано к свинье, он молниеносно нагнулся, подхватил извивающееся животное под мышку и стрелой метнулся в заросли, унося с собой их единственную ценность.

Через секунду Том уже стоял подле Марты на коленях. Он приложил к ее груди свою широкую ладонь и, убедившись, что сердце бьется ровно и спокойно, с облегчением вздохнул: худшее опасение не сбылось. Но глаза девочки оставались закрытыми, а на ее светлых волосах алела кровь.

Рядом с ним упала на колени подбежавшая Агнес. Она пощупала грудь, руки и лоб дочки и, сурово посмотрев на Тома, сказала:

— Жить будет. Свинью верни.

Не мешкая. Том сбросил на землю свой мешок с инструментами. В левую руку он схватил железный молоток, а в правую лом. Было слышно, как визжит за деревьями свинья, а примятые кусты указывали направление, в котором удирал вор. Том нырнул в заросли.

Преследовать разбойника не составляло труда. Грузный, с дергающейся под мышкой свиньей, он продирался сквозь чащу, ломая кусты и ветки деревьев. Том настигал, горя желанием схватить вора и избить до полусмерти. Он миновал березовую рощицу, помчался вниз по склону холма и, наткнувшись на узенькую тропинку, остановился в раздумье: вор мог побежать и налево, и направо. Но тут Том услышал, что где-то слева от него заверещала свинья, а сзади кто-то пробирается сквозь кустарник — очевидно, Альфред. Он вновь пустился в погоню.

Тропинка повела его вниз под уклон, а затем резко повернула и стала подниматься вверх. Теперь он отчетливо слышал, как визжит свинья. Годами он дышал каменной пылью, и его легкие ослабли, поэтому, взбираясь на холм. Том тяжело дышал. Внезапно тропинка выровнялась, и всего лишь в двадцати-тридцати ярдах от себя он увидел грабителя, который бежал, словно сам дьявол гнался за ним. Том сделал рывок, и расстояние между ними стало резко сокращаться. Он просто обязан поймать этого наглеца, только бы хватило дыхания, ведь со свиньей далеко не убежишь. В груди закололо. До вора уже было пятнадцать ярдов, затем двенадцать. Том поднял над головой свой лом, держа его словно копье. Ну еще чуть-чуть поближе — и можно бросить. Одиннадцать ярдов, десять…

И вдруг краем глаза он заметил, как из кустов появилась тощая физиономия в зеленом колпаке. Было уже слишком поздно, чтобы увернуться. Прямо перед ним опустилась здоровенная дубина, и, споткнувшись о нее. Том кубарем полетел на землю.

Он перевернулся через голову, но, сделав усилие, приподнялся на одно колено. Падая, он выронил лом, и теперь у него остался только молоток. Том увидел, что к нему бегут двое разбойников: тот самый, в зеленом колпаке, и другой — лысый, со спутавшейся бородой.

Том сделал шаг в сторону и замахнулся молотком на зеленый колпак. Разбойник увернулся, но массивное железное орудие обрушилось на его плечо; он завыл от боли и, схватившись за сломанную руку, свалился на землю. Времени, чтобы размахнуться для второго удара, у Тома уже не было, ибо лысый летел на него сломя голову, поэтому он резко выставил молоток вперед и, направив его прямо в лицо разбойника, раздробил ему челюсть.

Нападавшие катались от боли по траве, потеряв всякое желание продолжать драку, и Том снова бросился в погоню, не обращая внимания на боль в груди. Но едва он пробежал несколько ярдов, как сзади услышал знакомый голос, взывавший о помощи.

Альфред.

Том остановился и оглянулся.

Сын, отчаянно работая кулаками и ногами, отбивался от обоих негодяев. Он нанес три или четыре удара по роже человеку в зеленом колпаке и больно пнул лысого. Но разбойники повисли на нем с двух сторон, так что орудовать кулаками стало невозможно. Том медлил, не зная, что делать — продолжать погоню или выручать сына. В этот момент лысый подставил ножку Альфреду, и бедняга со всего маху ударился о землю. Разбойники навалились на него и стали осыпать градом ударов.

Том побежал назад и с такой силой врезался в лысого, что тот кубарем полетел в кусты. Держа наготове молоток, он повернулся ко второму мерзавцу, который уже испробовал силу его удара. Тот не стал в другой раз испытывать судьбу и, придерживая сломанную руку, нырнул в чащу.

Том посмотрел по сторонам: вниз по тропинке со всех ног удирал лысый. Но, увы, вора уже нигде не было видно. Том проклинал все на свете. Эта свинья стоила половину их состояния. Тяжело дыша, он опустился на землю.

— Здорово мы им врезали, — возбужденно сказал Альфред.

Том поднял глаза.

— Только вот свинью уже не вернешь. — Обида кипела в нем. Они купили поросенка еще весной, как только заработали достаточно пенсов, и все лето откармливали его. Сейчас свинья стоила пенсов шестьдесят — вполне достаточная сумма, чтобы протянуть зиму да еще прикупить пару кожаных обувок. Ее утрата могла обернуться настоящей бедой.

Том с завистью посмотрел на Альфреда, который уже вполне оправился от погони и потасовки и снова был полон сил. «Давно ли и я мог бегать быстрее ветра, не чувствуя, как колотится сердце? — подумал Том. — Тогда мне было… двадцать лет. Двадцать лет. Будто вчера…»

Он поднялся на ноги. Потом положил руку на широкое плечо сына, и они пошли по тропинке назад. Юноша был ниже своего отца всего лишь на ширину ладони, и чувствовалось, что очень скоро он его догонит, а возможно, и перегонит. «Хорошо, если и мозги так же быстро растут», — подумал Том и сказал назидательно:

— Ввязаться в драку может каждый дурак, умный же знает, как ее избежать.

Они свернули с тропы, пересекли болотце и стали карабкаться вверх. Вот уже и березовая роща. Том вспомнил про Марту. У него засосало под ложечкой. Разбойник набросился на нее так неожиданно, что она даже не успела испугаться.

Том ускорил шаг, и через минуту они с Альфредом вышли на дорогу. Марта неподвижно лежала на том же месте. Глаза закрыты, на волосах подсыхала кровь. Рядом на коленях стояла Агнес, а подле нее, к удивлению Тома, — какая-то женщина с мальчиком. Теперь было ясно, почему он не мог отделаться от чувства, что за ним наблюдают, — в лесу было полно людей. Он нагнулся и приложил руку к груди девочки. Дыхание было нормальным.

— Она скоро проснется, — уверенным голосом сказала незнакомка. — Ее стошнит, а потом она поправится.

Том с любопытством посмотрел на женщину, склонившуюся над Мартой. Она была совсем еще молодая, лет на двенадцать моложе его. Ее короткая кожаная туника едва прикрывала гибкие загорелые руки и ноги. Темные волосы, клином заходившие на лоб, обрамляли прекрасное лицо. Том ощутил прилив желания. Она подняла взор и посмотрела на него. Том вздрогнул — у нее были сверлящие, глубоко посаженные глаза необычного золотисто-медового цвета, что придавало ее лицу какое-то волшебное очарование. Он почувствовал, что она читает его мысли.

Том отвернулся в смущении, поймав на себе обиженный взгляд Агнес.

— Где свинья?

— Там были еще двое разбойников, — пытаясь оправдаться, сказал Том.

— Мы им врезали как следует, но тот, что со свиньей, смылся, — поддержал его Альфред.

Агнес скривила губы, но промолчала.

— Девочку можно осторожно перенести в тень, — сказала незнакомка, вставая. Она была небольшого роста, по меньшей мере на фут ниже Тома.

Он наклонился и поднял Марту, стараясь не беспокоить ее. Худенькое тело девочки почти ничего не весило. Он перенес ее на несколько ярдов в сторону и опустил на травку в тени старого дуба.

Альфред собирал разбросанные инструменты. Мальчик незнакомки, широко раскрыв глаза и разинув рот, молча наблюдал за ним. Он был года на три младше Альфреда и, как показалось Тому, выглядел довольно странно — ничего общего с чувственной красотой матери. У него была бледная кожа, огненно-рыжие волосы и слегка выпученные зеленые глаза, которые смотрели тупо и настороженно. Том подумал, что такие дети обычно либо умирают в младенчестве, либо вырастают и превращаются в деревенских дурачков. Было очевидно, что Альфред чувствует себя неловко под этим взглядом.

Не говоря ни слова, мальчик выхватил из рук Альфреда пилу и стал рассматривать ее, словно это была какая-то диковинка. Оскорбленный такой наглостью, Альфред потянул пилу назад. Ребенок отпустил ее с совершенно безразличным видом. Женщина прикрикнула на него:

— Джек! Веди себя прилично. — Казалось, она была смущена.

Том посмотрел на незнакомку. Нет, мальчишка совершенно не похож на нее.

— Ты его мать?

— Да. Меня зовут Эллен.

— А где твой муж?

— Умер.

Том был удивлен.

— И ты путешествуешь одна? — спросил он недоверчиво. Даже такому мужчине, как он, в этом лесу было небезопасно, а уж одинокая женщина едва ли могла надеяться выжить.

— Мы не путешествуем, — сказала Эллен. — Мы живем в этом лесу.

Том был потрясен.

— Ты хочешь сказать, что вы… — Он запнулся, не желая ее обидеть.

— Разбойники, — договорила за него Эллен. — Да. Ты думал, все разбойники такие, как Фарамонд Открытый Рот, что стащил вашу свинью?

— Да, — признался Том, хотя ему хотелось сказать: «Я никогда не думал, что разбойниками могут быть такие красавицы».

Не в силах сдержать свое любопытство, он спросил: — Но в чем же твое преступление?

— Я прокляла священника, — ответила она и отвернулась.

Тому вовсе не показалось это таким уж страшным преступлением, правда, возможно, священник был очень могущественным… или очень обидчивым, или, может быть, она просто не хочет говорить правду.

Он взглянул на Марту. Она открыла глаза и теперь выглядела озадаченной и слегка испуганной. Агнес присела около нее.

— Не бойся. Все в порядке.

Марта приподнялась, и ее вырвало. Агнес поддерживала девочку, пока не закончились спазмы. Том был поражен: предсказание Эллен сбылось. Она еще сказала, что Марта поправится. Похоже, в это можно поверить. Он с облегчением вздохнул: как же сильно все произошедшее его взволновало. «Если бы я потерял свою малышку, я бы этого не пережил», — подумал Том, едва сдерживая слезы. Он заметил, что Эллен смотрит на него с симпатией, и снова почувствовал, что ее золотые глаза способны заглянуть прямо в душу.

Он отломил ветку дуба, оборвал с нее листья и вытер ими лицо Марты. Она все еще была бледная.

— Ей нужно отдохнуть, — сказала Эллен. — Пусть она пролежит столько, сколько требуется, чтобы пройти три мили.

Том посмотрел на солнце. До темноты у них еще оставалось много времени. Он сел и стал ждать. Агнес, обняв дочку, нежно ее покачивала. Джек переключил свое внимание на Марту и теперь разглядывал ее все с тем же идиотским вниманием. Тому было любопытно побольше узнать об Эллен. Ему не хотелось, чтобы она уходила, и он надеялся, что она согласится поведать свою историю.

— Так как же это все случилось? — нерешительно спросил он.

Она снова заглянула в его глаза и начала рассказ.
* * *

Ее отец был рыцарем — большим, сильным и грубым. Он мечтал иметь сыновей, с которыми мог бы скакать на лошадях, охотиться и сражаться, — компаньонов в его попойках и ночных оргиях. Но в этом деле ему сильно не повезло, так как родилась Эллен, и вскоре его жена умерла. Он снова женился, но его вторая жена оказалась бесплодной. Он стал презирать ее и в конце концов выгнал. Возможно, он был жестоким человеком, но обожавшей его Эллен он таким вовсе не казался, и она разделяла его презрение. Когда ушла мачеха, Эллен осталась в окружении почти только одних мужчин. Она коротко остригла волосы и всегда носила при себе кинжал. Она не знала, что такое играть с котятами или выхаживать слепых щенят. Когда ей было столько же лет, сколько сейчас Марте, Эллен уже могла плеваться, есть яблоки прямо с сердцевиной и так двинуть лошадь в живот, что у той перехватывало дыхание и можно было подтянуть подпругу еще на одну дырку. Она знала, что всех мужчин, которые не входили в шайку ее отца, звали хуесосами, а всех женщин, не желавших иметь с ними дела, свинячьими подстилками, хотя и не понимала — да это и не очень-то ее заботило, — что означают эти ругательства.

Слушая ее голос, звучавший в мягком воздухе осеннего дня, Том прикрыл глаза и представил себе плоскогрудую девчушку с перепачканным лицом, сидящую за длинным столом в компании головорезов — дружков ее отца, пьющих крепкий эль, рыгающих и орущих песни о битвах, грабежах, насилиях, лошадях, рыцарских замках и девицах, пока не наваливался сон и ее маленькая общипанная головка падала на шершавый стол.

Если бы только ее грудка могла остаться плоской навсегда, она бы прожила счастливую жизнь. Но пришло время, когда мужчины стали смотреть на нее совсем иначе. Они больше не смеялись во всю глотку, услышав от нее: «Прочь с дороги, а то я тебе отрежу яйца и скормлю их свиньям!» Некоторые глазели, когда она снимала шерстяную тунику и в полотняной рубашке укладывалась спать. И теперь, если они хотели помочиться, то поворачивались к ней спиной, чего прежде никогда не делали.

Однажды Эллен увидела, что отец серьезно беседует с приходским священником — это случалось крайне редко — и оба время от времени поглядывают в ее сторону, из чего можно было заключить, что речь идет именно о ней. На следующее утро отец сказал:

— Ступай с Генри и Иверардом и делай то, что они тебе скажут. — И поцеловал ее в лоб.

Эллен мучилась вопросом: что, черт побери, на него нашло, может, добреет с годами? Она оседлала своего серого жеребца, отказавшись ехать на дамской лошади или пони, и тронулась в путь в сопровождении двух стражников. Они привезли ее в монастырь и оставили. Как только стражники уехали, стены монастыря содрогнулись от страшных проклятий. Пырнув ножом аббатису, Эллен пешком ушла домой. Но отец посадил ее на осла и, связав по рукам и ногам, отправил назад. В наказание ее заперли в келье до тех пор, пока не заживет рана аббатисы. Там было холодно, сыро и темно, как ночью, и ничего, кроме воды, ей не давали. Но когда ее выпустили, она снова ушла домой. И вновь отец отправил ее в монастырь. На этот раз, прежде чем бросить в темницу, ее высекли.

Конечно, в конце концов она сдалась и, облачившись в монашескую рясу, послушно следовала всем монастырским правилам и зубрила молитвы, хотя в душе ненавидела сестер, презирала праведников и не верила ни единому слову из того, что ей говорили о Боге. Но все же она научилась читать и писать, освоила музыку, рисование и счет, а к французскому и английскому языкам, на которых говорили в доме отца, добавила латынь.

Надо признать, что жизнь в монастыре была не такой уж и плохой. Это была община, в которой жили только сестры-монахини со своими строгими правилами и ритуалами, а именно к этому она привыкла с детских лет. Все сестры должны были выполнять какую-нибудь физическую работу, и скоро Эллен приставили для ухода за лошадьми, а потом и вообще поручили управлять конюшнями.

Бедность ее ничуть не страшила. Правда, послушание далось нелегко, но в конечном итоге и это пришло. Третья добродетель — целомудрие — никогда не доставляла ей особенных неприятностей, хотя время от времени — исключительно назло аббатисе — она знакомила ту или иную послушницу с прелестями…
* * *

На этом месте Агнес прервала рассказ Эллен и, взяв Марту, отправилась поискать ручей, где можно было бы умыть девочке лицо и почистить одежду. Она и Альфреда взяла с собой на всякий случай, хотя и сказала, что они будут в пределах слышимости, Джек тоже было собрался идти с ними, но Агнес твердо велела ему остаться, и он, похоже, понял, так как снова сел. Том догадался: Агнес увела детей подальше, чтобы они больше не слушали эту нечестивую и крайне непристойную историю, одновременно оставив под присмотром самого Тома.

Однажды, продолжала Эллен, когда они были в нескольких днях пути от монастыря, лошадь аббатисы захромала. Случилось так, что неподалеку находился монастырь Кингсбридж, и аббатиса попросила тамошнего приора одолжить ей лошадь. Добравшись домой, она приказала Эллен вернуть позаимствованную лошадку в Кингсбридж, а хромую привести назад.

Вот там-то, в монастырской конюшне неподалеку от старого разваливавшегося Кингсбриджского собора, она и встретила молодого человека, который выглядел как побитый щенок. У него была расхлябанная щенячья походка, он с опаской озирался и имел такой неуклюжий и испуганный вид, что, казалось, всякое веселье из него навсегда выбили. Когда она с ним заговорила, он ничего не понял. Она попробовала латынь, но он не был монахом и продолжал молчать. Когда же она сказала несколько слов по-французски, его лицо озарила радость.

В монастырь Эллен уже не вернулась.

С того дня она стала жить в лесу, сначала в шалаше, сложенном из веток и листьев, а затем в пещере. Она не забыла навыков, приобретенных в доме отца: охотилась на оленей и лебедей, ставила капканы на зайцев, ловко потрошила дичь, готовила мясо и даже умела обрабатывать шкурки и шить из них одежду. И конечно, ее пищей были лесные фрукты и ягоды, орехи и коренья. Лишь то немногое, что нельзя было добыть в лесу — соль, шерстяную одежду, топор или новый нож, — приходилось красть.

Худшее время наступило, когда родился Джек…

«Ну а что же француз?» — недоумевал Том. Действительно он был отцом Джека? Если да, то когда он умер? И как? Но по лицу Эллен было видно, что она не расположена говорить на эту тему. И уговорить ее не удастся. Так что свои вопросы Том оставил при себе.

К тому времени отец уже умер, его шайка разбежалась кто куда, и на всем белом свете у нее не осталось ни родственников, ни друзей. Когда подошло время рожать, Эллен развела у входа в пещеру большой, на всю ночь, костер; под рукой были вода и кое-что поесть, а чтобы защититься от волков и диких собак, она приготовила лук, стрелы и ножи и даже разложила украденную у епископа плотную красную мантию, в которую собиралась завернуть младенца. Единственное, что ее страшило, это муки, связанные с рождением ребенка; мысли о возможной смерти постоянно тревожили ее. Но, как бы там ни было, она выжила, и малыш родился здоровым и крепким.

С тех пор прошло одиннадцать лет. Эллен и Джек жили просто и скромно. Лес давал им все необходимое. На зиму они припасали дикие яблоки, орехи, солили и коптили дичь. Эллен часто думала, что если бы на земле не было ни королей, ни лордов, ни епископов, ни шерифов, то все могли бы жить такой жизнью и быть абсолютно счастливыми.

Том спросил, как ей удавалось обезопасить себя от других разбойников, таких, например, как Фарамонд Открытый Рот. «Что было бы, если бы однажды ночью они набросились на нее и попытались изнасиловать?» — подумал Том, и, хотя он никогда не овладевал женщиной против ее воли, даже собственной женой, при этой мысли дрожь возбуждения пробежала по его пояснице и бедрам.

Но Эллен ответила, что разбойники боялись ее, и, глядя в ее светящиеся глаза, Том понял, что это правда: они считали ее ведьмой. Что же касается других людей, проезжавших через лес, людей, которые знали, что они могут совершенно безнаказанно ограбить, избить и даже убить разбойника, то от них Эллен просто-напросто пряталась. Почему тогда она не испугалась Тома? Да потому что увидела, какая беда приключилась с Мартой, и захотела помочь. Ведь у нее у самой есть ребенок.

Она показала Джеку, как нужно обращаться с оружием и охотиться, затем, вспомнив знания, полученные в монастыре, научила его читать, писать, считать, петь, рисовать и даже говорить по-французски и по-латыни; познакомила его с Библией. Наконец, долгие зимние вечера она коротала, рассказывая сынишке баллады и поэмы, услышанные когда-то от француза, который знал их бесчисленное множество.

Тому казалось невероятным, что Джек умел читать и писать. Сам-то он мог написать только свое имя и лишь несколько слов, таких как «пенс», «ярд» или «бушель». Агнес, будучи дочерью священника, знала больше слов, но писала она медленно, с громадным напряжением и, выводя буквы, обычно высовывала кончик языка. Альфред же не мог написать ни слова и лишь с трудом узнавал свое имя, а Марта и этого не умела. Возможно ли, чтобы этот полоумный ребенок был более грамотным, чем все семейство Тома?

Эллен попросила Джека написать что-нибудь, и он, разровняв землю, нацарапал на ней несколько букв. Том узнал первое слово: «Альфред», но, не в силах прочитать остальные, почувствовал себя круглым дураком. Спасая его от позора, Эллен произнесла: «Альфред больше Джека». Мальчик быстрыми движениями нарисовал двух человечков — одного побольше, другого поменьше. И, хотя они были изображены довольно примитивно: один был широкоплечий с глуповатым выражением лица, а другой — маленький, ухмыляющийся, Том, который знал толк в рисовании, был поражен простотой и точностью нацарапанной на земле картинки.

Тем не менее ребенок казался ненормальным. Угадав мысли Тома, Эллен призналась, что ей это тоже было очевидно. Дело в том, что, кроме матери, Джек никогда не имел возможности общаться с другими людьми и в результате развивался как дикое животное. Несмотря на свою грамотность, он не знал, как следует себя вести, и производил довольно странное впечатление.

Впервые она выглядела уязвленной. Ее неприступная самонадеянность улетучилась, уступив место озабоченности и отчаянию. Ради Джека ей нужно было вернуться к людям, но как? Будь она мужчиной, можно было бы попросить у какого-нибудь знатного господина клочок земли для обзаведения хозяйством, особенно если придумать правдоподобную историю о возвращении из паломничества в Иерусалим или Сантьяго-де-Компостела. Конечно, и женщины ведут хозяйство, но все они вдовы, у которых есть взрослые сыновья. Ни один лорд не даст хозяйство женщине с маленьким ребенком. Ни в городе, ни в деревне никто ее не наймет, кроме того, жить ей тоже негде, а простым работницам редко предоставляют угол для жилья. Деваться некуда.

Том сочувствовал ей. Она дала своему ребенку все, что могла, но этого было недостаточно. Он тоже не видел выхода из положения. Красивая, предприимчивая, бесстрашная женщина, она была обречена провести остаток дней, скрываясь в лесу со своим чудаковатым сыном.
* * *

Вернулась Агнес с детьми. Том с тревогой посмотрел на Марту. Она выглядела так, словно ничего страшного и не произошло — вот только лицо поцарапано. На какое-то время история Эллен отвлекла его, но теперь он вспомнил и о том положении, в котором оказался сам: работы нет, свинья украдена. Солнце уже клонилось к закату. Том начал собирать пожитки.

— Куда путь держите? — спросила Эллен.

— В Винчестер, — ответил он. В Винчестере были замок, дворец, несколько монастырей и, что самое главное, собор.

— Солсбери ближе, — сказала Эллен. — Когда я была там в последний раз, я видела, как перестраивали собор.

У Тома забилось сердце. Это как раз то, что он искал. Если бы только ему удалось получить работу на строительстве собора, возможно, когда-нибудь он стал бы старшим строителем.

— В каком направлении Солсбери? — с готовностью спросил он.

— Надо вернуться на три-четыре мили[3]назад. Помнишь развилку, где вы повернули налево?

— Да. Там еще заросший пруд.

— Точно. Так вот правая дорога приведет вас прямо в Солсбери.

Они двинулись в путь. Агнес не питала симпатии к Эллен, но все же нашла в себе силы снисходительно поблагодарить ее:

— Спасибо, что помогла позаботиться о Марте.

Эллен улыбнулась.

Пройдя по дороге несколько минут. Том оглянулся.

Эллен стояла на том же месте, слегка расставив ноги, и, приложив к глазам ладонь, чтобы не слепило солнце, смотрела им вслед. Чудаковатый мальчик был рядом. Том на прощание помахал рукой. Она ответила.

— Интересная женщина.

Агнес промолчала.

— Странный мальчишка, — сказал Альфред.

Они шли навстречу низкому осеннему солнцу. Тому было любопытно, что за город этот Солсбери. Прежде он никогда там не бывал. Он почувствовал, что волнуется. Конечно, его заветной мечтой было построить собор от первого камня до последнего, но такое случается крайне редко. Обычно же просто улучшают, расширяют или частично перестраивают старое здание. Ему и это подошло бы, а там, глядишь, когда-нибудь и предложат построить собор по его собственному проекту.

— Почему тот дядька меня ударил? — спросила Марта.

— Потому что он хотел украсть нашу свинью, — ответила ей Агнес.

— Свою надо иметь, — возмущенно сказала Марта, словно до нее только теперь дошло, что разбойник сделал что-то нехорошее.

«Эллен устроила бы свою жизнь, если бы владела каким-нибудь ремеслом», — размышлял Том. Каменщик, плотник, ткач или кожевник просто не могли оказаться в таком положении. Любой из них всегда мог пойти в город и поискать работу. Были среди них и женщины, правда, как правило, вдовы или жены ремесленников.

— Чего ей не хватает, — сказал Том, — так это мужа.

— Ну уж моего она не получит, — твердо заявила Агнес.

0

5

III

День, когда у них украли свинью, выдался теплым. Ночь они провели в амбаре, а когда на следующее утро вышли наружу, то небо было затянуто свинцовыми облаками, и на них обрушились порывы холодного ветра и косые струи дождя. Они надели плащи из толстой валяной ткани, наглухо их застегнули и, чтобы вода не заливала лица, подняли капюшоны. В подавленном настроении они двинулись в путь, четыре мрачных привидения, шлепающих деревянными подошвами башмаков по лужам и раскисшей грязи под проливным дождем.

Тому не терпелось поскорее увидеть Солсберийский собор. В принципе собор — это та же церковь, но в которой имеется епископский трон. Однако на самом деле кафедральные соборы были самыми грандиозными, самыми богатыми и наиболее сложными в архитектурном отношении зданиями. Собор, представляющий собой туннель с окнами, можно было встретить крайне редко. Большинство из них состояло из трех туннелей — самого высокого в середине и двух пониже по бокам, словно голова и плечи, — образующих неф с боковыми проходами. Стены центрального туннеля заменяли двумя рядами опор, соединенных арками; получалась сводчатая галерея. Боковые проходы использовали для пышных религиозных шествий; в них также располагались небольшие часовенки во славу наиболее почитаемых святых, что привлекало больше прихожан и позволяло собирать дополнительные пожертвования. Это было особенно важно, ибо содержание соборов стоило очень больших денег, гораздо дороже, чем содержание замков или дворцов, и средства эти каждый собор вынужден был добывать сам.

Солсбери оказался ближе, чем предполагал Том. Было еще утро, когда они, поднявшись на вершину холма, очутились на дороге, которая, слегка изгибаясь, плавно спускалась на равнину, бежала через прибитое дождем поле, а затем снова забирала вверх к стенам стоящего на возвышенности города Солсбери. Несмотря на завесу дождя, Том различил несколько башен, четыре или пять, высоко парящих над городскими стенами. При виде такого количества каменных сооружений он воспрянул духом.

Дорога, по которой они шли, вела к восточным воротам. Ледяной ветер продувал их насквозь. У самого подножия холма, где среди беспорядочно разбросанных домишек сходились четыре дороги, к ним присоединились другие путники, продиравшиеся сквозь непогоду; ссутулившись и низко опустив головы, они надеялись найти за городскими стенами тепло и кров.

Поднимаясь по склону холма к воротам, они нагнали груженную камнями телегу — обнадеживающий знак. Сзади этой грубо сколоченной деревянной повозки, упираясь в нее плечом, пыхтел погонщик, пытаясь помочь выбивающимся из сил быкам. Том решил познакомиться с ним. Он кивнул Альфреду, и они, навалившись, тоже стали толкать телегу.

Массивные деревянные колеса загрохотали по бревенчатому мосту, который был перекинут через глубокий пересохший ров. Том отметил про себя внушительный объем земляных работ: чтобы выкопать такой ров, должно быть, понадобились сотни людей, здесь работы гораздо больше, чем на рытье котлована под фундамент собора. Мост трещал и скрипел под тяжестью телеги и двух могучих животных, которые ее тянули.

Подъем закончился, и к городским воротам телега покатила уже легче. Погонщик наконец выпрямился и сказал:

— Премного благодарствую.

— А на что камень? — спросил Том.

— Новый собор строим.

— Новый? А мне говорили, расширяют старый.

— Десять лет назад так говорили, — кивнул погонщик. — Теперь от старого-то уже ничего не осталось.

Доброе известие.

— А кто там старшим строителем?

— Джон из Шефтсбери, хотя и епископ Роджер внимательно следит за работами.

Это было вполне естественно. Епископы редко предоставляли строителям возможность работать самостоятельно. Поэтому одной из главных задач старшего строителя частенько было охладить разгоряченное воображение святых отцов и загнать полет их безудержной фантазии в рамки практических возможностей. А вот нанимает людей на работу, должно быть, сам Джон из Шефтсбери.

— Каменщик? — Погонщик кивнул на инструменты Тома.

— Да. Ищу работу.

— Может, и найдешь, — неопределенно сказал погонщик. — Если не на соборе, так на строительстве замка.

— А замком кто управляет?

— Да тот же Роджер. Он и епископ, и смотритель замка.

«Конечно», — подумал Том. Он уже слышал о могущественном Роджере из Солсбери, который с давних пор был весьма близок к королю.

Они вошли в город, который был так забит домами, людьми и животными, что казалось, все это месиво вот-вот разорвет городские стены и хлынет в ров. Деревянные домишки жались друг к Другу, словно зеваки, собравшиеся поглазеть на казнь. Каждый клочок земли подо что-нибудь да использовался. Если и были дома, построенные так, что между ними оставался проход, то в этом проходе обязательно кто-то уже поставил хижину-маломерку без окон, ибо дверь занимала практически весь фасад. А где места было еще меньше, стоял ларек, в котором продавали эль, хлеб или яблоки; и уж если места совсем с пятачок, так там либо стойло, либо хлев, либо навозная куча, либо бочка с водой.

Шум стоял неимоверный. Несмотря на дождь, улицы были заполнены какофонией звуков: стук и скрежет доносились из мастерских ремесленников, уличные торговцы зазывали покупателей, повсюду слышались громкие голоса людей, приветствующих друг друга, заключающих сделки, ругающихся на чем свет стоит, с которыми смешивались ржание лошадей и лай дерущихся собак.

— Чем это воняет? — повысила голос Марта. Том улыбнулся. Последний раз она была в городе года два назад.

— Это человечий дух, — сказал он ей.

Улица была чуть шире воловьей повозки, но погонщик не давал животным останавливаться, боясь, что потом они уже не сдвинутся с места, поэтому он, не обращая внимания ни на какие преграды, хлестал их что было сил, и могучие быки тупо шли вперед, заставляя посторониться и рыцаря на боевом коне, и лесника, держащего лук, и толстого монаха, сидящего верхом на пони, и стражников, и нищих, и домашних хозяек, и уличных девок.

Старик пастух гнал небольшое стало овец, следя за тем, чтобы они не разбежались. «Должно быть, сегодня базарный день», — подумал Том. Когда повозка поравнялась со стадом, одна из овец шмыгнула в открытую дверь пивной, а за ней туда устремились и остальные перепуганные овцы, блея и опрокидывая столы, скамейки и кувшины с пивом.

Земля под ногами представляла собой сплошное месиво грязи и нечистот. Том посмотрел на дождевые струи, стекавшие с крыш, и прикинул на глаз ширину сточной канавы — было ясно, что на эту улицу попадает вода с крыш почти всех домов доброй половины города. «В сильный ливень здесь понадобится лодка, чтобы переправиться на другую сторону», — заключил он.

По мере приближения к замку улицы становились шире. Дома здесь уже были каменные, и некоторые требовали небольшого ремонта. Они принадлежали ремесленникам и купцам. На первом этаже располагались мастерские и склады, а жилые помещения — наверху. Разглядывая товары, выставленные на продажу, Том пришел к выводу, что дела в городе шли хорошо. Конечно, ножи или кувшины нужны каждому, но только зажиточные люди станут покупать шали с вышивкой, разукрашенные пояса и серебряные пряжки.

Перед самым замком погонщик повернул пару быков направо. Том и его семья шли следом. Дорога описала четверть круга вдоль крепостного вала. Они вошли в ворота, оставив позади суматоху города, и окунулись в водоворот лихорадочной, но строго упорядоченной суеты большой строительной площадки.

Огороженная стеной территория собора занимала добрую четверть города, его северную часть. Том постоял с минуту, пытаясь вникнуть в сущность происходящего. Вид стройки, ее звуки и запахи волновали кровь и приводили его в трепет, словно солнечный весенний день. Навстречу им выехали две только что разгруженные телеги. В сарайчиках, прилепившихся к церковной стене, можно было видеть каменотесов, которые с помощью железных резцов и деревянных молотков обрабатывали блоки, придавая им форму будущих плинтусов, колонн, капителей, столбов, контрфорсов, арок, подоконников, бельведеров, перил. Посередине двора, на значительном расстоянии от других построек, стояла кузница, сквозь открытую дверь полыхали языки раздуваемого пламени, вокруг разносился лязг молотков, ударяющихся о наковальню, — это кузнец мастерил для каменотесов новые инструменты. Для большинства людей происходящее показалось бы хаосом, но Том видел за всем этим большой и сложный механизм, которым ему так хотелось управлять. Он прекрасно понимал, чем занят каждый из этих людей, и мог точно сказать, на какой стадии находится сейчас работа. Шло строительство восточного фасада.

На высоту двадцати пяти — тридцати футов поднимались строительные леса. Укрывшись в глубине паперти, каменщики ждали, когда утихнет дождь, а их работники сновали туда-сюда по лестницам, поднимая наверх тяжеленные блоки. А еще выше, на деревянном каркасе крыши, словно пауки, ползающие по гигантской паутине, копошились мастера-кровельщики. Они прибивали свинцовые листы, устанавливали водосточные трубы и желоба.

Том с сожалением отметил, что строительство уже заканчивалось. Если ему и дадут здесь работу, едва ли она продлится больше двух лет — слишком короткий срок, чтобы подняться до положения старшего строителя, ну да черт с ним. Как бы там ни было, придется соглашаться на любую работу — зима на носу. Его семья еще смогла бы протянуть до весны, имей они свинью, а без нее надо думать о заработке.

Вслед за телегой они пересекли двор и остановились около сваленных в кучу камней. Быки с облегчением опустили головы в корыто с водой. Погонщик окликнул проходившего мимо каменщика:

— Где старший строитель?

— В замке.

Погонщик кивнул и повернулся к Тому.

— Думаю, найдешь его в епископском дворце.

— Спасибо.

— Тебе спасибо.

Том, а за ним Агнес с детьми побрели прочь. Узенькими, переполненными народом улочками они снова подошли к замку. Его окружал еще один ров и гигантский земляной вал. К воротам вел подъемный мост. В караульном помещении, уставившись на дождь, сидел на лавке толстый стражник — в кожаной тунике, у пояса меч. К нему и обратился Том:

— День добрый. Я Том Строитель. Хотел бы повидать Джона из Шефтсбери.

— У епископа, — безразлично ответил стражник.

Они вошли внутрь. Этот замок, как и большинство других, представлял собой пестрое скопление самых разнообразных построек, обнесенных земляным валом. Внутренний двор был шириной ярдов в сто. Напротив ворот, в самом дальнем конце двора, находилась массивная башня — последний оплот в случае нападения, — высоко поднимавшаяся над другими постройками, что позволяло вести с нее наблюдение. Слева они увидели несколько беспорядочно расположенных строений, в основном деревянных: конюшня, кухня, пекарня, склады. Посередине был колодец. Справа, на северной половине территории, стояло большое двухэтажное каменное здание, которое, очевидно, и служило дворцом. Оно было построено в том же стиле, что и новый собор: с закругленными сверху окнами и дверями. Оно действительно было новым — у одного из его углов еще возились каменщики, достраивая башню. Несмотря на дождь, во дворе было полным-полно людей, входящих и выходящих, спешащих из одного дома в другой: стражники, священники, купцы, строительные рабочие, дворцовые слуги.

Все двери дворца были распахнуты настежь. Том стоял в нерешительности, не зная, что делать дальше. Если старший строитель занят с епископом, возможно, не следует мешать. С другой стороны, епископ — это еще не король, а Том — свободный человек, каменщик, занимающийся нужным делом, а не какой-нибудь там презренный смерд со своими жалобами. Решив быть понастойчивей, он оставил Агнес с Мартой и, прихватив с собой Альфреда, направился к ближайшей двери дворца.

Они очутились в небольшой часовне со сводчатым потолком и окошком над алтарем в дальнем конце. Возле входа у аналоя сидел священник и что-то быстро писал на пергаменте. Он поднял глаза.

— Где я могу найти мастера Джона? — спросил Том.

— В ризнице, — ответил священник, кивнув головой на дверь в боковой стене.

Том был уверен: чтобы не терять времени на ожидание, нужно сделать вид, будто его давно ждут. Поэтому, не спросив разрешения, он широким шагом пересек крохотную часовню и вошел в ризницу.

Это был небольшой квадратный зал, освещавшийся множеством свечей. На полу насыпан тонкий слой мелкого песка, поверхность которого была идеально выровнена специальной планкой. Двое находившихся в зале мельком взглянули на Тома и вновь сосредоточили свое внимание на песке. Епископ, морщинистый старик с блестящими черными глазами, что-то чертил на песке заточенной на конце палочкой.

Старший строитель в кожаном фартуке терпеливо наблюдал за ним со скептическим выражением на лице.

Том молча ждал. Он должен произвести хорошее впечатление: быть учтивым, но не лебезящим, показать, что он не выскочка и действительно знает свое дело. Из собственного опыта Том усвоил, что любой мастер хотел, чтобы его подчиненные были послушными, но в то же время опытными работниками.

Епископ Роджер делал набросок двухэтажного дома с большими окнами, выходящими на три стороны. Он был хорошим чертежником:, линии получались ровными, а прямые углы правильными. Он нарисовал общий план и вид сбоку. Тому было ясно, что построить такое здание не удастся никогда.

— Вот, — сказал епископ, закончив.

— Ну что? — Джон обернулся к Тому.

Том, притворившись, что истолковал вопрос так, будто спрашивали, каково его мнение о рисунке, ответил:

— Окна крипты не должны быть такими большими.

Епископ с раздражением посмотрел на него.

— Это писарская, а не крипта.

— Все равно не выдержит.

— А он прав, — сказал Джон.

— Но здесь должно быть много света, чтобы можно было писать.

Джон пожал плечами и посмотрел на Тома.

— Ты кто?

— Меня зовут Том. Я каменщик.

— Об этом я уже догадался. Что привело тебя сюда?

— Ищу работу. — Том затаил дыхание.

Не раздумывая, Джон покачал головой:

— У меня нет для тебя работы.

Сердце Тома оборвалось. Он готов был уже уйти, но из вежливости задержался, чтобы выслушать причину отказа.

— Мы строим уже десять лет, — продолжал Джон. — Большинство строителей обзавелись домами в этом городе. Работа подходит к концу, и теперь у меня здесь больше каменщиков, чем это необходимо.

Том знал, что надежды нет, но все же спросил:

— А дворец?

— Та же история, — сказал Джон. — Здесь я как раз использую людей, оказавшихся лишними на строительстве собора. Если бы не этот дворец и другие замки епископа Роджера, я бы давно уже распустил всех каменщиков.

Том кивнул. Спокойным голосом, стараясь не выдать своего отчаяния, он спросил:

— А не знаешь ли, где-нибудь еще нужны каменщики?

— Да год назад была стройка в монастыре Шефтсбери. Может, еще продолжается. Это день пути отсюда.

— Спасибо. — Том повернулся к выходу.

— Сожалею, — проговорил Джон. — Человек ты, кажется, хороший.

Том вышел, ничего не ответив, в подавленном состоянии. Слишком рано он начал надеяться: в том, что ему отказали, не было ничего необычного. Но его так взволновала возможность снова работать на строительстве собора! Теперь, возможно, ему придется строить однообразные крепостные стены или уродливый дом для какого-нибудь ремесленника.

Идя обратно через двор к поджидающей его Агнес, Том распрямил плечи — он никогда не показывал ей своего разочарования. Том всегда старался сделать вид, будто все в порядке, он держит судьбу за хвост, и нет ничего страшного в том, что здесь не оказалось работы, в следующем городе обязательно будет что-нибудь подходящее. Он знал, если Агнес увидит хоть малейший признак разочарования, она обязательно заставит его найти какое-нибудь место, где можно было бы обосноваться, а этого он как раз и не хотел, до тех пор пока они не найдут город, в котором намечается возвести собор.

— Мне здесь ничего не подходит, — сказал он Агнес. — Пойдем дальше.

Виду нее был унылый.

— Надо думать, на строительстве собора и дворца можно было бы найти местечко еще для одного каменщика.

— Оба здания почти закончены, — оправдывался Том. — Так что людей у них больше, чем требуется.

Семейство Тома прошло по подъемному мосту и вновь окунулось в бурлящий поток городских улиц. Они вошли в Солсбери через восточные ворота, а покинуть его намеревались через западные, ибо именно в этом направлении находился Шефтсбери. Том повернул направо, ведя их по незнакомым улицам.

Вдруг он остановился перед каменным домом, нуждавшимся в основательном ремонте. При строительстве этого дома, должно быть, использовали слишком слабый раствор, и теперь он крошился и осыпался. Холод проникал в дыры и разрушал каменную кладку, и если в таком состоянии оставить строение на зиму, то к весне разрушения могут быть очень серьезными. Том решил сказать об этом хозяину.

Входом в дом служила широкая арка. Деревянная дверь была распахнута, и прямо у входа сидел ремесленник, держа в правой руке молоток, а в левой резец. Он вырезал замысловатый орнамент на деревянном седле, надетом на стоящую перед ним скамейку. В глубине Том разглядел сложенные деревянные заготовки и кожи, мальчик подметал стружку.

— Добрый день, мастер, — заговорил Том.

Седельщик оценивающе посмотрел на него и, очевидно, решив, что Том относится к той категории людей, которые, если понадобится, могут и сами сделать седло, сухо кивнул.

— Я строитель, — продолжал Том. — Вижу, ты нуждаешься в моей помощи.

— Это почему?

— Раствор крошится, камни потрескались, твой дом может не простоять еще одну зиму.

Седельщик покачал головой.

— В этом городе полно каменщиков. С какой стати я буду нанимать незнакомого человека?

— Ну что ж. — Том повернул прочь. — Бог с тобой.

— Со мной, со мной, — пробурчал седельщик.

— Чурбан неотесанный, — ворчала Агнес, спеша за уходящим Томом.

Улица привела их к рынку. Здесь, на небольшой грязной площади, крестьяне из окрестных сел выменивали скромные излишки продуктов — мясо или муку, молоко или яйца — на товары ремесленников и купцов: кувшины, лемеха, веревки, соль. Обычно рынок представлял собой довольно шумное и пестрое зрелище: добропорядочные торговцы, крикливые лавочники, дешевые лакомства для ребятишек, песни бродячих актеров или выступление акробатов, потаскухи, калека-солдат с рассказами об ужасных пустынях Востока и неистовых ордах сарацинов. Те, кто сделал выгодные покупки, редко могли устоять перед искушением спустить последние деньги на стаканчик-другой крепкого эля, и поэтому к полудню многие выглядели изрядно подвыпившими. Другие в пух и прах проигрывались в кости и затевали драки. Но сегодня, в холодный дождливый день, когда излишки урожая уже были распроданы, рынок выглядел притихшим. Промокшие крестьяне без лишних слов покупали у озябших лавочников необходимые товары, причем и те и другие только и мечтали, как бы побыстрее вернуться домой к жаркому очагу.

Том и его семья брели среди угрюмой толпы, не обращая внимания на монотонные призывы колбасников или точильщиков. Они дошли почти до конца рынка, когда Том вдруг увидел свою свинью.

От удивления он не верил своим глазам.

— Том, смотри! — зашипела Агнес, и он понял, что и она тоже узнала свинью.

Сомнений быть не могло. Он знал ее не хуже, чем собственных детей. Их собственность тащил красномордый пузатый детина, который, очевидно, мог есть столько мяса, сколько хотел, и даже больше. Должно быть, мясник. Том и Агнес так и застыли на месте, уставившись на него, и, поскольку они стояли прямо на дороге, он просто не мог не заметить их.

— Ну, чего еще, — нетерпеливо сказал толстяк, несколько обескураженный их удивленными взглядами.

— Это наша свинья, — первая опомнилась Агнес.

— Да, да. Именно так, — спокойно подтвердил Том.

На мгновение глаза мясника воровато забегали, и Тому стало ясно, что он знал, что свинья краденая.

— Я только что заплатил за нее пятьдесят пенсов, и теперь она моя.

— Ты заплатил так дешево потому, что свинья ворованная. У кого ты ее купил?

— У какого-то крестьянина.

— Ты его знаешь?

— Н-нет. Но послушайте, я городской мясник и не могу заставлять каждого, кто продает мне корову или свинью, приводить с собой еще двенадцать свидетелей, чтобы те подтвердили, что скотина действительно принадлежит ему.

Он попытался было обойти их стороной, но Том схватил его за руку. Мясник начал злиться, но затем прикинул, что, если он ввяжется в драку и свинью придется выпустить, кто-нибудь из членов семьи Тома ее подхватит и тогда уже ему самому придется доказывать свое право собственности. Поэтому, подавив в себе гнев, он сказал:

— Вы меня обвиняете? Что ж, пойдем к шерифу.

Поняв, что доказательств у него все равно нет. Том отпустил мясника и спросил:

— Как он выглядит, тот человек, что продал тебе мою свинью?

— Как все, — уклончиво ответил толстяк.

— Он чем-нибудь прикрывал рот?

— Теперь припоминаю. Кажется, да.

— Это разбойник, скрывающий свои отрезанные губы, — с горечью проговорил Том. — Об этом, как видно, ты не подумал.

— Так дождь хлещет! — возразил мясник. — Все кутаются как могут.

— Ладно. Скажи только, давно вы расстались?

— Сию минуту.

— И куда он направился?

— Наверное, в пивную.

— Спустить мои денежки, — мрачно сказал Том. — Давай, ступай себе. Когда-нибудь и тебя ограбят, вот тогда ты пожалеешь, что находятся люди, которые покупают ворованное.

Мясник, зло глядя на Тома, колебался, словно хотел что-то возразить, но, передумав, пошел своей дорогой.

— Ты почему его отпустил? — заговорила Агнес.

— Потому что его здесь все знают, а меня никто. Начни я драться, меня бы еще и осудили. Что, на заднице у свиньи написано мое имя? Кто скажет, чья это свинья?

— Но все наши сбережения…

— Мы еще можем вернуть наши деньги. Заткнись и дай мне подумать, — потерял терпение Том. Ссора с мясником разозлила его, и теперь он выплеснул свое раздражение на Агнес. — Где-то в этом городе сидит человек с отрезанными губами и пятьюдесятью серебряными монетами в кармане. Единственное, что нам осталось, это найти его и отобрать деньги.

— Правильно, — решительно согласилась Агнес.

— Ты возвращайся той же дорогой к собору, а я пойду вперед и подойду к собору с другой стороны. Затем мы пойдем по соседней улице и так далее. Возможно, он в какой-нибудь пивной. Увидишь его, пошли за мной Марту, а сама не выпускай его из виду. Альфред будет со мной. Постарайся, чтобы разбойник тебя не заметил.

— Не волнуйся, — сурово сказала Агнес. — Мне нужны эти деньги, чтобы кормить детей.

Том взял ее за руку и улыбнулся:

— Ты просто львица, Агнес.

Она посмотрела ему в глаза, неожиданно поднялась на цыпочки и поцеловала в губы, быстро, но крепко. Потом повернулась и, держа за руку Марту, пошла через базарную площадь. Том озабоченным взглядом проводил свою бесстрашную жену и вместе с Альфредом двинулся в противоположном направлении.

Похоже, вор чувствовал себя в полной безопасности. Потому что, когда он украл свинью. Том направлялся в Винчестер, а он отправился в другую сторону, в Солсбери. Но Том изменил свои планы после того, как разбойница Эллен рассказала ему, что в Солсбери перестраивают собор, и неожиданно их дорожки пересеклись. Однако вор продолжал думать, что больше никогда не увидит Тома, и это давало последнему возможность захватить его врасплох.

Том медленно брел по грязной улице, как бы ненароком заглядывая в открытые двери. Он старался остаться незамеченным, так как вся эта затея могла закончиться жестокой дракой, и ему не хотелось, чтобы люди запомнили высокого каменщика, высматривавшего чего-то в их городе. Большинство домов представляли собой облепленные грязью, крытые соломой деревянные лачуги, посередине которых находился очаг, а по сторонам стояла убогая самодельная мебель. Бочка и несколько скамеек составляли всю обстановку пивной, кровать в углу за занавеской — это место публичной девки, а шумная компания вокруг единственного стола указывала на то, что здесь идет игра в кости.

Какая-то девица с намалеванными красными губами распахнулась, демонстрируя ему свои голые груди. Том покачал головой и поспешил прочь. Честно говоря, в нем шевелилось тайное желание среди бела дня за деньги переспать с незнакомой женщиной, но ни разу в жизни он этого не испробовал.

Он снова подумал об Эллен. В ней тоже было что-то влекущее. Она была очень красива, но эти сверлящие, глубоко посаженные глаза пугали. Приглашение уличной девки на некоторое время смутило Тома, но очарование Эллен еще не стерлось в его памяти, и он внезапно почувствовал дурацкое желание убежать в лес, найти ее и повалить под себя.

Он добрался до собора, так и не встретив вора. Мастера стучали молотками, прибивая свинцовые листы к брусьям деревянного каркаса крыши над центральной частью здания. Крыть смежные крыши боковых нефов еще не начали, и можно было разглядеть опорные полуарки, которые соединяли наружную стену со стеной главного нефа, поддерживая верхнюю часть церкви. Он указал на них Альфреду.

— Без этих подпорок стены нефа разойдутся в стороны под тяжестью каменных сводов, — объяснил Том. — Видишь, как полуарки установлены на контрфорсы стены бокового нефа? Они также соединены с внутренней сводчатой галереей. А окна боковых нефов составляют одну линию с арками галереи. Получается, что несущие линии как бы чередуются с менее прочными.

Альфред выглядел хмурым и равнодушным. Том вздохнул.

Он увидел подходившую с противоположной стороны Агнес, и его мысли вернулись на землю. Капюшон скрывал лицо, но Том сразу узнал ее волевой подбородок и уверенную походку. Плечистые работники расступались, давая ей пройти. Том подумал, что, если бы Агнес столкнулась с разбойником и завязалась драка, она бы ему не уступила.

— Видел его?

— Нет. Судя по всему, ты тоже не видела. — Тома не оставляла надежда, что вор все еще находится в городе. Едва ли он уйдет, не потратив хотя бы часть денег. В лесу они не нужны.

Об этом же думала и Агнес.

— Он где-то здесь. Надо продолжать искать.

— Пойдем назад по разным улицам и встретимся на площади.

Том и Альфред снова шли по улице. Их одежды промокли, и Том подумал, что неплохо было бы, устроившись в какой-нибудь пивной поближе к огню, пропустить кувшинчик пива да миску мясного бульона. Затем он вспомнил, сколько пришлось работать, чтобы купить свинью, и вновь перед глазами встал отвратительный образ человека с отрезанными губами, который заносит дубину над невинной головкой Марты, и в нем с новой силой закипел гнев.

Искать, придерживаясь какой-то системы, было чрезвычайно трудно, так как улицы в городе располагались как Бог на душу положит; было много крутых поворотов и темных проходов. Единственной прямой дорогой была та, что вела от восточных ворот к подъемному мосту замка. Теперь Том обшаривал извилистые проулки окраины города, где находились самые убогие домишки, самые шумные пивные, в которых промышляли самые старые потаскухи. Эта часть Солсбери была гораздо ниже стоящего на холме центра, где жили более богатые люди, поэтому сюда, к городским стенам, смывались дождем все нечистоты. Казалось, что-то похожее происходило и с людьми, ибо именно здесь было особенно много убогих и нищих, голодных детей, избитых женщин и беспробудных пьяниц.

Но человека без губ нигде не было видно.

Дважды Тому казалось, что наконец он его встретил, но, присмотревшись получше, убеждался, что лица этих людей были нормальными.

Том бросил искать и вернулся к рынку. Там его нетерпеливо ждала Агнес — вся напряжена, глаза горят.

— Я нашла его!

Томом овладело смешанное чувство волнения и страха.

— Где?

— Он пошел в харчевню, что у восточных ворот.

— Веди меня туда.

Они обогнули замок, добрались до подъемного моста и спустились вниз по прямой дороге к восточным воротам. Затем они свернули в лабиринт узеньких улочек, петлявших вдоль городских стен. Через минуту Том увидел харчевню. Это был даже не дом, а покатая крыша на четырех столбах, прилепившаяся к стене. В глубине полыхал огонь, а над ним, медленно поворачиваясь на вертеле, жарился баран и булькала в котле вода. Был полдень, и в маленькой харчевне было полным-полно народу, в основном мужчин. От запаха мяса у Тома забурчало в животе. Он окинул взглядом толпу, боясь, что за это время разбойник мог уже уйти. Но искать долго не пришлось. Он сидел в сторонке и из стоящей перед ним миски ложкой хлебал жаркое, прикрывая шарфом изуродованное лицо.

Чтобы не быть замеченным. Том быстро отвернулся. Теперь необходимо было решить, как действовать дальше. В нем накопилось достаточно злости, чтобы тут же расправиться с подлецом и забрать кошелек. Однако собравшиеся в харчевне люди не дадут ему уйти, и тогда придется держать ответ, причем не перед этими зеваками, а перед самим шерифом. Правда была на стороне Тома, а тот факт, что вор принадлежал к разбойникам, означал, что никто не возьмет на себя смелость поручиться за его честность, в то время как Том был каменщиком и вполне уважаемым человеком. Но для того чтобы все это доказать, потребуется время, возможно даже несколько недель, если шериф сейчас находится в другом конце графства, и, кроме того, за то, что Том завязал драку, его могут обвинить в нарушении общественного порядка.

Нет. Разумнее будет разделаться с вором без свидетелей.

Остаться в городе на ночь тот не сможет, ибо дома у него нет, а чтобы снять угол, нужно представить доказательства своей благонадежности. Так что, прежде чем с наступлением сумерек закроются городские ворота, ему придется отправиться восвояси.

В Солсбери было только двое ворот.

— Скорее всего, он пойдет обратно той же дорогой, что и пришел, — сказал Том жене. — Я буду его поджидать за восточными воротами, а Альфред пусть наблюдает за западными. Ты оставайся в городе и следи за вором. Марту держи при себе, но смотри, чтобы он вас не заметил. Если понадобится что-нибудь передать, пошлешь ее.

— Хорошо, — без лишних слов согласилась Агнес.

— А что мне делать, если он выйдет с моей стороны? — взволнованно спросил Альфред.

— Ничего. Проследишь, по какой дороге он пойдет, и будешь ждать. Марта позовет меня, и мы его догоним, — сказал Том и, поскольку Альфред выглядел несколько разочарованным, добавил: — Делай что тебе говорят. Я не хочу потерять сына, как потерял свинью.

Альфред неохотно кивнул.

— Ну, давайте расходиться, пока он не заметил, как мы тут договариваемся, — сказал Том и, не оглядываясь, поспешил прочь. На Агнес можно было положиться, она все сделает как надо.

Он дошел до восточных ворот и вышел из города, миновав тот расшатанный деревянный мост, по которому утром толкал повозку. Прямо перед ним, устремившись к востоку, лежала дорога на Винчестер, такая ровная, что казалось, это была длинная-предлинная скатерть, постеленная через холмы и долины. Влево, изгибаясь дугой, поднималась в гору дорога на Портуэй, по которой Том — да, очевидно, и вор — пришел в Солсбери.

Том спустился с холма и, дойдя до перекрестка, повернул на Портуэй, подыскивая место, где можно было бы спрятаться. Он прошел ярдов двести, но так ничего и не нашел. Оглянувшись, он понял, что находится слишком далеко и уже невозможно было различить лица людей, подходящих к перекрестку, а это значит, он может пропустить вора, если тот вздумает пойти на Винчестер. Он снова оглядел местность. По обеим сторонам дороги были вырыты канавы, которые в сухую погоду могли бы послужить хорошим укрытием, но сегодня в них бурлили потоки воды. Вдоль каждой канавы тянулся невысокий бугорок. К югу от дороги паслись на стерне коровы. Том заметил, когда одна из них прилегла на краю поля, она почти полностью скрылась за бугорком. Вернувшись немного назад, он перепрыгнул через канаву, затем, пнув ногой корову, отогнал ее прочь, устроился поудобнее, натянул капюшон и приготовился ждать, жалея о том, что, уходя из города, не догадался прихватить с собой немного хлеба.

Им владело смешанное чувство тревоги и страха. Разбойник был небольшого роста, но проворный и жестокий, что он и доказал, когда напал на Марту и украл свинью. Поэтому Том несколько опасался, как бы не пострадать, но еще больше он боялся, что не сможет вернуть свои деньги.

Он надеялся, что с Агнес и Мартой все в порядке. Агнес в состоянии постоять за себя. И даже если этот негодяй заметит ее, что он сможет сделать? Только станет более осторожным, вот и все.

Из своего укрытия Том видел башенки собора. Жаль, что ему так и не представился случай заглянуть внутрь. Интересно, какие опоры они применили в сводчатой галерее. Обычно сооружают толстые колонны, каждая из которых служит основанием для расходящихся в разные стороны арок: две — на юг и на север, соединяющие соседние колонны галереи, и одна — на восток или на запад, перекинутая через боковой неф. Получалось довольно некрасиво, ибо в арке, опирающейся на круглую колонну, было что-то несуразное. Вот когда Том станет строить свой храм, у него каждая опора будет представлять собой связку из нескольких колонн, заканчивающихся аркой, — логичное и элегантное решение.

Он начал рисовать в уме украшения арок. Чаще всего встречаются геометрические фигуры — большого мастерства не требуется, чтобы вырезать зигзаги и ромбы, но Тому нравился орнамент из листьев, который, словно прикосновение природы, смягчал строгие линии каменного сооружения.

Его мысли были заняты воображаемым собором, когда он заметил тоненькую фигурку и светлую головку Марты, которая пересекла мост и помчалась вприпрыжку вниз. Она добежала до перекрестка и, подумав, свернула в правильном направлении. Наблюдая за дочкой, Том увидел, как она нахмурилась — куда это он запропастился? Когда она поравнялась с его укрытием, он тихо позвал: «Марта!»

Она от неожиданности взвизгнула, затем узнала знакомый голос и, перепрыгнув через канаву, подбежала.

— Мама прислала тебе это, — сказала она, вытаскивая из-за пазухи еще теплый пирог с мясом.

— Клянусь Богом, твоя мать — хорошая женщина! — воскликнул Том и откусил гигантский кусок. Пирог с начинкой из говядины и лука имел божественный вкус.

Марта села на травку рядом с отцом и потерла нос, стараясь вспомнить, что ей было ведено передать. Том не мог не умилиться, глядя на эту малышку.

— Тот дядька, что украл нашу свинью, вышел из харчевни и встретил тетеньку с размалеванным лицом, и они пошли к ней домой. А мы ждали на улице.

«Этот негодяй спускает наши деньги на потаскух», — раздраженно подумал Том.

— А потом?

— Он недолго был в тетенькином доме, и когда вышел, то пошел в пивную. Там он и сидит сейчас. Пьет он не много, но играет в кости.

— Надеюсь, выигрывает, — сказал Том мрачно. — Что еще?

— Все.

— Кушать хочешь?

— Я съела булочку.

— Ты уже рассказала все это Альфреду?

— Нет еще. Я пойду к нему после тебя.

— Скажи ему, чтобы постарался не промокнуть.

— Постарался не промокнуть, — повторила она. — Мне это нужно сказать до или после того, как я расскажу о дядьке, укравшем нашу свинью?

— После, — сказал Том и улыбнулся. — Ты умная девочка. Ну беги.

— Мне нравится эта игра, — засмеялась Марта.

Она помахала рукой, затем, сверкнув маленькими ножками, изящно перепрыгнула через канаву и побежала в сторону города. Том смотрел ей вслед с любовью и гневом в сердце. Им с Агнес пришлось так много трудиться, чтобы заработать деньги детям на пропитание, и теперь он готов был пойти даже на убийство, лишь бы вернуть то, что у них украли.

Конечно, разбойник тоже способен на убийство. Ведь разбойники объявлены вне закона, вынуждены скрываться и к жестокости им не привыкать. И возможно, это будет уже не первый раз, когда Фарамонд Открытый Рот встретится лицом к лицу со своей жертвой. Так что опасность действительно была.

Сумерки опустились удивительно рано, как это порой случается в пасмурные осенние дни. Том начал беспокоиться, что не сможет узнать вора. С наступлением вечера движение к городу и из него заметно поубавилось, так как большинство деревенских жителей уже отправились в обратный путь, дабы успеть вернуться к ночи домой. В городе замерцали первые огоньки свечей и факелов. «А что, если этот негодяй остался там на всю ночь? — размышлял Том. — Возможно, в городе у него есть дружки, которые укроют его, даже зная, что он разбойник. Возможно…»

Вдруг Том увидел человека, нижняя часть лица которого была замотана шарфом.

Он шел по деревянному мосту. Вместе с ним были еще двое. Тут Тома осенило, что вор мог явиться в Солсбери со своими сообщниками: лысым и тем, что был в зеленом колпаке. Правда, ни того ни другого в городе Том не видел, но вполне возможно, что, войдя в город, они разошлись, а возвращаясь обратно, снова встретились. Проклятие! Едва ли он справится с тремя разбойниками. Но, когда они подошли поближе, группа разделилась, и Том с облегчением понял, что эти двое вовсе не спутники вора, а крестьяне, скорее всего отец и сын, с темными, близко сидящими глазами и крючковатыми носами. Они направлялись в Портуэй, и тот, что обмотался шарфом, следовал за ними.

Когда разбойник приблизился, Том с сожалением отметил, что он был абсолютно трезв.

В этот момент на мосту появились женщина и девочка — Агнес и Марта. Это встревожило Тома. Он совершенно не предполагал, что, когда встретит вора, они окажутся рядом. Однако иначе и быть не могло, ибо Том сам же и приказал Агнес следить за грабителем.

Напряжение Тома росло по мере того, как они приближались к нему. Он был таким большим и сильным, что в сложных ситуациях люди обычно предпочитали уступить ему, но разбойники — народ отчаянный, и трудно сказать, что может случиться, если начнется драка.

Двое крестьян прошли мимо, они пребывали в легком подпитии и оживленно беседовали о лошадях. В правой руке Том сжал вытащенный из-за пояса железный молоток. Он ненавидел воров, которые только на то и способны, что отнимать хлеб у порядочных людей. А этого он вообще готов был прибить без колебаний.

Приблизившись, разбойник, казалось, начал замедлять шаги, словно почуяв опасность. Том выждал, когда тот подойдет на расстояние четырех-пяти ярдов — слишком близко, чтобы убежать назад, но слишком далеко, чтобы попытаться проскочить вперед, а затем, перекатившись через бугор и перемахнув через канаву, загородил ему дорогу.

Вор остановился как вкопанный и вытаращил на Тома глаза.

— Ты чего? — нервничая, проговорил он.

«Не узнал меня», — подумал Том.

— Вчера ты украл мою свинью, а сегодня продал ее мяснику.

— Да я ни…

— Не отпирайся, — сказал Том. — Отдай мне деньги, которые ты получил за нее, и я тебя не трону.

В какое-то мгновение ему показалось, что вор именно это и собирался сделать, и, глядя, как тот колеблется, он почувствовал, что напряжение спадает. Но затем разбойник резко повернулся и бросился прочь — прямо на Агнес.

Он не успел разогнаться достаточно для того, чтобы сбить ее с ног — а она была не из тех женщин, кого можно легко повалить, — так что некоторое время они стояли друг против друга, переступая то вправо, то влево в каком-то неуклюжем танце. Наконец, поняв, что она нарочно преграждает ему путь, вор оттолкнул ее в сторону и попытался прошмыгнуть мимо. Но Агнес ногой зацепилась за его колено, и они оба свалились на землю.

Том метнулся к ней на помощь. Его сердце бешено колотилось. Грабитель, уперевшись коленом в спину Агнес, уже вставал. Том, схватив его за шиворот, грубо тряхнул и, прежде чем тот сумел обрести равновесие, швырнул в канаву.

Агнес поднялась на ноги. К ней подбежала Марта.

— Все в порядке? — быстро спросил Том.

— Ага, — кивнула жена.

Двое крестьян наблюдали за этой сценой, не понимая, что происходит. Вор начал вылезать из канавы.

— Он разбойник! — крикнула Агнес крестьянам, чтобы убедить их не вмешиваться. — Он украл нашу свинью.

Те ничего не ответили, но продолжали стоять и смотреть, что же будет дальше.

— Верни мои деньги и можешь проваливать на все четыре стороны, — снова сказал Том.

Вор выбрался из канавы и быстро, словно крыса, рванулся к Тому, направив ему в горло нож. Агнес завизжала. Том уклонился. Нож блеснул прямо перед его лицом, и он почувствовал, как щеку обожгла боль.

Он отступил на шаг и, когда снова сверкнуло лезвие ножа, взмахнул молотком. Разбойник отскочил назад. И нож и молоток, не встретив преграды, со свистом рассекли сырой вечерний воздух.

Несколько мгновений они неподвижно стояли, глядя друг другу в глаза и тяжело дыша. Том чувствовал острую боль в щеке. Теперь он осознал, что они равные противники, ибо хотя Том и был крупнее, но у вора был нож, оружие более грозное, чем молоток каменщика. Холодок пробежал по спине, когда он понял, что находится на волосок от смерти. Том почувствовал, что ему трудно дышать.

Краем глаза он увидел какое-то внезапное движение в стороне. Вор тоже заметил и, метнув взгляд на Агнес, быстро пригнулся, уворачиваясь от брошенного ею камня.

Действуя с быстротой человека, охваченного страхом за собственную жизнь, Том замахнулся, намереваясь обрушить молоток на опущенную голову разбойника.

Но в это время вор снова распрямился, и удар пришелся по лбу, в то место, где проходит линия волос. Разбойник зашатался, но не упал.

Том ударил еще раз.

На этот раз у него было достаточно времени, чтобы как следует прицелиться, ибо ошеломленный вор находился в полубессознательном состоянии. Том подумал о Марте и вложил в удар всю свою мощь. Негодяй упал, словно брошенная кукла.

Однако Том был ранен слишком серьезно, чтобы почувствовать облегчение. Он опустился на колени рядом с вором.

— Где кошелек? Где кошелек, черт побери!

Переворачивать обмякшее тело было трудно. Наконец Том уложил его на спину и распахнул плащ. К поясу был подвешен большой кожаный кошелек. Том расстегнул его. Внутри находился мягкий шерстяной мешочек на веревке. Том вытащил его. Он был пуст.

— Ничего нет! — воскликнул Том. — Должно быть, где-то есть еще один.

Он вытянул из-под бесчувственного тела плащ и тщательно обыскал его. Никаких потайных карманов не было. Тогда он стянул ботинки. И в них ничего не оказалось. Снял с пояса нож, отрезал подметки. Ничего.

Теряя терпение, он просунул нож за ворот шерстяной туники разбойника и одним движением распорол ее до талии в надежде найти спрятанный пояс с деньгами. Увы.

Тело вора лежало в грязи посередине дороги, раздетое, если не считать чулок. Двое крестьян вытаращились на Тома, словно он сошел с ума.

— У него нет денег! — сказал он вне себя от бешенства.

— Должно быть, все спустил в кости, — с горечью произнесла Агнес.

— Надеюсь, он уже горит в аду.

Агнес опустилась на колени и приложила руку к груди разбойника.

— Сейчас он именно там. Ты убил его.

0

6

IV

Они начали голодать уже к Рождеству.

Зима пришла рано и была невыносимо холодной. На деревьях еще висели яблоки, когда первый снег припорошил поля. Говорили, что это всего лишь внезапное похолодание и оно долго не продлится, но потепление так и не наступило. Крестьяне, припозднившиеся с осенней пахотой, ломали плуги в окаменевшей земле. В деревнях спешили резать свиней и солить мясо на зиму, а богатые помещики забивали Скот, ибо зимние пастбища не смогут прокормить такое поголовье. Но бесконечные морозы нанесли непоправимый вред растительности, так что и оставшимся животным есть было нечего. Когда опускались сумерки, в деревни стали наведываться обнаглевшие волки, которые хватали тощих кур и ослабевших от голода детей.

С наступлением холодов строительные работы повсеместно прекратили до весны, а только что возведенные стены спешно укрыли соломой и навозом, дабы утеплить на зиму, ибо раствор в них еще не успел полностью просохнуть и, замерзни он, могли пойти трещины. Некоторые каменщики были наняты только на лето, и теперь они возвращались в свои родные деревни, где их знали не как каменщиков, а как мастеров на все руки; они намеревались провести холодное время года, изготовляя плуги, седла, сбруи, лопаты, двери и многое другое, что требовало умения держать в руках молоток, пилу или долото. Другие перебрались в окружавшие строительные площадки мастерские и все светлое время дня проводили, вырезая каменные блоки замысловатой формы. Но так как зима выдалась очень ранняя, эта работа скоро подошла к концу, а из-за того, что крестьяне голодали, не имели достаточно денег на строительство и епископы и лорды, так что к исходу зимы многих каменщиков пришлось уволить.

Из Солсбери Том со своей семьей отправился в Шефтсбери, а оттуда в Шерборн, Уэльс, Бат, Бристоль, Клусестер, Оксфорд, Уоллингфорд и Виндзор. Везде в мастерских горел огонь, церковные дворы и стены замков были наполнены звоном железа, ударяющегося о камень, а мастера, надев рукавицы на свои умные руки, изготовляли лекала будущих арок и сводов. Некоторые из них были нетерпеливы, грубы и невоспитанны, другие печально смотрели на исхудавших детей Тома и его беременную жену и разговаривали ласково и сочувственно, но все они говорили одно и то же: «Нет, здесь для тебя нет работы».

Когда представлялась возможность, они пользовались гостеприимством монастырей, в которых путники всегда могли получить еду и место для ночлега, но только на одну ночь. Иногда в зарослях ежевики им удавалось отыскать спелые ягоды, и они, словно птицы, питались ими. В лесу Агнес разводила костер и варила в котелке кашу. Но все же они вынуждены были покупать у булочника хлеб, а у торговца рыбой селедку или есть в трактирах и харчевнях, что было гораздо дороже, чем готовить пищу самим, и поэтому их деньги неумолимо таяли.

Марта от природы была худышкой, но теперь от нее остались кожа да кости. Альфред продолжал расти, словно сорняк на истощенной земле, и становился долговязым. Питание Агнес было очень скромным, но младенец, росший в ее чреве, был настоящим обжорой, и Том видел, что она постоянно страдала от голода. Время от времени Том заставлял ее съесть побольше, и тогда ее железная воля вынуждена была уступать объединенному требованию мужа и еще не рожденного малыша. Но она вовсе не пополнела и не порозовела, как это случалось в предыдущие беременности, а наоборот, несмотря на раздувшийся живот, выглядела изможденной, будто опухший с голоду ребенок.

Выйдя из Солсбери, они отправились кружным путем и, пройдя три четверти огромного круга, к концу года снова очутились в том бескрайнем лесу, что раскинулся от Виндзора до Саутгемптона. Теперь они брели в Винчестер. Том продал свои инструменты, и все, за исключением нескольких пенни, уже было потрачено, и, если он найдет работу, ему придется занимать у кого-нибудь орудия труда или деньги на их приобретение. Он не знал, что будет делать, если в Винчестере не получит работу. В родном городе Тома жили его братья, но это далеко на севере, дорога туда займет несколько недель, и, прежде чем добраться, все они перемрут с голоду. Агнес была единственным ребенком в своей семье, но ее родителей уже не было в живых. В деревне зимой никакой работы быть не могло. Возможно, ей удастся заработать несколько пенни, нанявшись судомойкой в каком-нибудь богатом доме в Винчестере Конечно, дальше идти она уже не сможет — приближалось время рожать.

Увы, до Винчестера было еще три дня, а путники были ужасно голодны. Ежевика отошла, монастырь не предвиделся, а в котелке, который несла Агнес за спиной, не осталось и горсточки овса. В предыдущую ночь они отдали нож за кусок ржаного хлеба, четыре миски жидкого бульона, в котором не было ни крошки мяса, и местечко у огня в крестьянской лачуге. С тех пор они не встретили ни одной деревни. Но к вечеру Том увидал дымок, поднимавшийся над деревьями, и они обнаружили сторожку, в которой отшельником жил лесник из королевской лесной охраны. В обмен на топорик Тома он дал им мешок репы.

Они прошли только три мили, когда Агнес сказала, что слишком устала и дальше идти не может. Для Тома это было неожиданностью: за все годы их совместной жизни он ни разу не слушал, чтобы жена жаловалась на усталость.

Она присела под старым каштаном, росшим у дороги. Давно уже отслужившей свой срок деревянной лопатой, которая только потому и осталась у них, что никто не захотел ее купить, Том выкопал для костра небольшую ямку. Дети принесли хворост, он разжег огонь и отправился на поиски ручья. Вернувшись с котелком, полным ледяной воды, Том установил его над костром. Агнес порезала несколько репок. Марта собрала упавшие с дерева каштаны, и мать показала ей, как следует их очистить и растолочь в муку, которую можно будет добавить в реповую похлебку. Том послал Альфреда за дровами, а сам, вооружившись палкой, принялся ворошить опавшую листву в надежде наткнуться на ежа, пребывающего в зимней спячке, или подбить белку, чтобы сварить из них бульон. Но его поиски успехом не увенчались.

Он сел рядом с Агнес. Темнело. В котелке булькала похлебка.

— А соли у нас не осталось? — спросил Том.

Жена покачала головой.

— Уже несколько недель ты ешь кашу без соли, — ответила она. — Не заметил?

— Нет.

— Да-а, голод — лучшая приправа.

— Ну этого у нас хоть отбавляй. — Внезапно Том почувствовал, что ужасно устал. Неудачи и разочарования последних четырех месяцев придавили его, словно непосильная ноша, и не было сил, чтобы сохранять далее присутствие духа.

— В чем же причина наших несчастий, Агнес? — сказал он голосом, полным отчаяния.

— Во всем, — отозвалась она. — Прошлой зимой у тебя не было работы. Весной ты ее получил, но дочка графа отказала своему жениху, и лорд Уильям прекратил строительство дома. Затем мы решили остаться в деревне и поработать на уборке урожая. Это была наша ошибка.

— Наверняка летом мне было бы проще найти работу на стройке, — согласился Том.

— Да еще зима наступила слишком рано. Но все это мы бы как-нибудь пережили, если бы только у нас не украли свинью.

Том утомленно кивнул:

— Единственное утешение — это знать, что проклятому вору придется теперь испытать все муки ада.

— Надеюсь.

— Ты не уверена в этом?

— Священники только говорят, что им все известно. На самом деле это совсем не так. Вспомни моего отца.

Том отлично помнил. Одна стена приходской церкви отца Агнес совершенно разрушилась, и его наняли, чтобы перестроить ее. Священникам не разрешалось жениться, но у этого была экономка, а у экономки имелась дочка, и ни для кого в деревне не было тайной, что священник-то и был отцом девочки. Красивой Агнес не была даже тогда; но зато молодая кожа пылала румянцем, а энергия буквально переполняла ее. Порой она разговаривала с Томом, пока тот работал, и, случалось, налетевший ветерок прижимал к ней легкое платьице, и Том мог рассмотреть все изгибы ее тела, даже пупок, почти так же ясно, как если бы она была раздетой. Однажды ночью она вошла в крохотную хижину, где он спал, прижала к его губам руку, делая знак хранить молчание, и стянула с себя платье, чтобы он мог полюбоваться ее наготой при свете луны; тогда он обнял ее крепкое юное тело, и они предались любви.

— Мы оба были невинными, — произнес он вслух.

Агнес знала, о чем он думает. Она улыбнулась, но затем ее лицо снова сделалось печальным, и она сказала:

— Кажется, это было так давно.

— Мы уже можем есть? — подала голос Марта.

От запаха похлебки у Тома заурчало в животе. Он окунул свою миску в котелок и зачерпнул несколько кусочков репы, плавающих в жиденькой кашице. Тупой стороной лезвия ножа он надавил на один из них. Репа была еще абсолютно сырая, но Том решил больше не ждать. Он протянул по полной миске детям и жене.

Агнес выглядела задумчивой и опустошенной. Она подула на похлебку, остужая ее, затем поднесла миску к губам.

Дети мгновенно расправились со своими порциями и попросили добавки. Том снял с огня котелок, прихватив его, чтобы не обжечь руки, полой плаща, и вылил остатки в миски Альфреда и Марты.

Когда он снова сел рядом с Агнес, она спросила:

— А ты как же?

— Я поем завтра.

Она была слишком утомленной, чтобы возражать.

Том и Альфред подбросили поленьев в костер и принесли еще дров, чтобы хватило на всю ночь. Затем, закутавшись в плащи, они улеглись спать на опавшую листву.

Том спал чутко, так что, когда Агнес застонала, он моментально проснулся.

— Ты чего? — прошептал Том.

Она снова застонала. Минуту спустя, продолжая лежать с закрытыми глазами, сильно побледневшая, она отозвалась:

— Дите подходит.

Сердце Тома остановилось. «Нет! Только не здесь, — заклинал он. — Только не на замерзшей земле, только не в лесу».

— Но ведь еще не пора.

— Да, прежде времени.

Том заставил себя говорить спокойно:

— Воды уже отошли?

— Вскоре после того, как мы вышли от лесника, — тяжело дыша, произнесла Агнес, открывая глаза.

Том вспомнил, как она вдруг нырнула в кусты, будто бы по естественной нужде.

— А схватки?

— Тогда и начались.

Даже виду не подала! Это было так похоже на нее.

Проснулись Альфред и Марта.

— Что случилось? — спросил Альфред.

— Ребеночек рождается, — отозвался Том.

У Марты потекли слезы. Том нахмурился.

— Сможешь дойти обратно до сторожки лесника? — спросил он, обращаясь к Агнес. Там, по крайней мере, у них будет крыша над головой и солома, чтобы лечь, и хоть какая-то помощь.

Агнес покачала головой:

— Дите уже опустилось.

— Тогда потерпи, скоро все закончится.

Они находились в самой глухой части леса. С утра им не встретилось ни одной деревни, и, если верить леснику, до ближайшего жилья они смогут добраться только к завтрашнему вечеру. Это означало, что найти повивальную бабку им не удастся и принимать ребенка Тому придется самому, на морозе, и только дети будут его помощниками, а если произойдет что-нибудь серьезное, у него нет ни необходимых знаний, ни лекарств…

«Я во всем виноват, — проклинал себя Том. — Это я довел ее до нищеты. Она доверилась мне и вот теперь вынуждена рожать под открытым небом среди зимы». Он всегда презирал мужчин, которые делали детей, а потом бросали их на произвол судьбы, но сейчас он был ничем не лучше их. Его обжигал стыд.

— Я так устала, — слабеющим голосом сказала Агнес. — Боюсь, я не смогу родить этого малыша на свет Божий. Мне бы отдохнуть. — Ее лицо, покрытое испариной, блестело в неверном свете костра.

Том понял, что обязан собраться и поддержать Агнес, придать ей сил.

— Я помогу тебе, — сказал он.

В том, что должно было произойти, не было ничего загадочного или сложного. Ему уже доводилось несколько раз видеть, как рождаются дети. Обычно роженице помогали женщины, и это естественно, ведь они знают, как чувствует себя мать, но если надо, эту работу может проделать и мужчина. Прежде всего нужно устроить ее поудобнее, затем выяснить, скоро ли начнутся роды, затем приготовить все необходимое и, наконец, успокоить и подбодрить жену.

— Ну как ты? — спросил он Агнес.

— Холодно.

— Придвинься поближе к огню, — сказал Том. Он снял плащ и расстелил его в ярде от костра. Агнес попыталась встать. Том легко подхватил ее и бережно опустил на приготовленное место.

Он сел рядом. Шерстяная туника, поверх которой она носила плащ, застегивалась спереди по всей длине на пуговицы. Он расстегнул две из них и просунул ладони. Агнес судорожно вздохнула.

— Больно? — обеспокоенно спросил Том.

— Нет. — Слабая улыбка тронула губы Агнес. — У тебя руки холодные.

Он ощутил округлость ее живота, который, казалось, стал несколько заостренным по сравнению с прошлой ночью, когда они вдвоем спали в соломе на полу крестьянской лачуги. Он слегка надавил и почувствовал контуры еще не рожденного ребенка. Том нащупал начало плода, прямо под пупком Агнес, но никак не мог найти его окончание.

— Попка есть, а головы нет.

— Это потому, что он уже выходит, — сказала жена.

Он укрыл Агнес плащом, подоткнув его со всех сторон. Теперь нужно было быстро все приготовить. Он взглянул на детей. Марта хлюпала носом. Альфред испуганно наблюдал за происходящим. Хорошо бы поручить им что-нибудь.

— Альфред, возьми котелок и сходи к ручью. Помой его как следует и принеси свежей воды. Марта, нарви тростника и сплети мне пару веревок такой длины, чтобы можно было сделать петли. Быстро! К утру у вас будет братик или сестренка.

Они убежали. Том вытащил нож и кусочек твердого камня и принялся точить лезвие. Агнес снова застонала. Том положил нож и взял ее за руку.

Он так же сидел с ней, когда рождались и другие дети: Альфред, затем Матильда, прожившая только два года, потом Марта и, наконец, ребенок, родившийся мертвым, мальчик, которого Том собирался назвать Гарольдом. Но всегда с ними был еще кто-то, кто помогал и подбадривал: мать Агнес при рождении Альфреда, деревенская повитуха, когда рождались Матильда и Гарольд, а Марту принимала сама хозяйка поместья. На этот раз ему придется все делать самому. Но он не будет показывать своего волнения: Агнес должна чувствовать себя уверенной и счастливой.

Схватки прошли, и она несколько расслабилась. Том сказал:

— Помнишь, когда ты рожала Марту, леди Изабелла была у нас повивальной бабкой.

Агнес улыбнулась:

— Ты строил лорду часовню и попросил ее послать служанку в деревню, чтобы привести бабку-повитуху…

— А она как закричит: «Эту старую ведьму? Да я бы не доверила ей принимать даже щенков моей собаки!» И она пустила нас в свою спальню, и, пока Марта не родилась, лорд Роберт не мог лечь спать.

— Она была доброй женщиной.

— Да, не много таких среди знатных дам.

Вернулся Альфред, неся котелок, полный ледяной воды. Том поставил его около огня так, чтобы вода была теплой, но не кипела. Агнес вытащила из-под плаща полотняный мешочек, в котором были чистые тряпки, приготовленные ею заранее.

Пришла Марта с пучком тростника.

— Зачем тебе веревка? — спросила она.

— Для одного очень важного дела. Ты все увидишь, — сказал Том. — Плети как следует.

Альфред выглядел встревоженным и смущенным.

— Пойди принеси еще дров, — приказал Том. — Надо сделать большой костер.

Радуясь, что ему нашлось дело, Альфред ушел.

Лицо Агнес напряглось, когда она снова начала тужиться, выталкивая из утробы младенца; она исторгла низкий звук, похожий на скрип качающегося на ветру дерева. Том видел, что эта потуга ей дорого стоила, так как забрала последние силы. Всем сердцем он желал оказаться на ее месте и самому выстрадать эти муки, лишь бы принести ей хоть какое-то облегчение. Наконец схватки утихли, и Том смог вздохнуть. Казалось, Агнес задремала.

К костру подошел Альфред с целой охапкой дров.

— Мне так холодно, — едва шевеля губами, проговорила очнувшаяся Агнес.

— Альфред, подбрось дров в огонь. Марта, ложись рядом с мамой и постарайся ее согреть, — распорядился Том.

Дети с тревогой переглянулись и послушно исполнили приказание отца. Агнес обняла Марту и, дрожа всем телом, прижалась к ней.

От волнения Тома мутило. Пламя разгоревшегося костра гудело, но воздух становился все холоднее. В такой мороз ребенок мог погибнуть при первом же вдохе. Под открытым небом детей рожали не так уж и редко, но обычно это происходило во время сбора урожая, когда женщинам приходилось работать до последней минуты и земля была сухая, трава мягкая, а погода теплая. Но чтобы кто-то рожал зимой, на морозе — такого Тому слышать еще не приходилось.

Агнес приподнялась на локтях и раздвинула ноги.

— Что?! — испугался Том.

Ничего не отвечая, она тужилась из последних сил.

— Альфред, встань на колени за спиной мамы, чтобы она могла на тебя облокотиться.

После того как Альфред занял свою позицию, Том расстегнул пуговицы платья Агнес. Встав на колени между ее ногами, он увидел, что влагалище уже начало раскрываться.

— Недолго осталось, дорогая, — бормотал он, стараясь сдержать дрожь в голосе.

Она снова расслабилась, закрыв глаза и откинувшись на Альфреда. Влагалище, похоже, несколько сомкнулось. Вокруг стоял безмолвный лес, и только в костре потрескивали дрова. Том вспомнил разбойницу Эллен, которая рожала в лесу в полном одиночестве. Должно быть, это было ужасно. Она так боялась, что нагрянут волки и утащат новорожденного младенца, пока она будет лежать в беспомощном состоянии. Говорят, в этом году волки как никогда дерзкие, хотя напасть на группу людей решатся едва ли.

Агнес вновь напряглась, и на ее искаженном страданием лице выступили бусинки пота. «Начинается», — испуганно подумал Том. Он наблюдал, как снова раздвинулась детородная щель, и в свете костра показалась протиснувшаяся детская головка с прилипшими к ней темными волосиками. Надо бы помолиться, но времени не было. Дыхание Агнес участилось и стало прерывистым. Влагалище раскрылось еще шире — невероятно широко — и лицом вниз вышла головка. Том увидел сморщенные прижатые с боков ушки, затем складочки кожи на шее.

— Голова вышла, — сказал Том, но Агнес, конечно, и сама уже это почувствовала и расслабилась, давая себе передышку. Младенец медленно развернулся, и Том смог разглядеть его закрытые глаза и ротик, мокрые от крови и околоплодной слизи.

— Ой! — пискнула Марта. — Посмотри на это маленькое личико.

Услышав ее, Агнес слабо улыбнулась, но затем снова начала тужиться. Том подался вперед, склонившись над ней, поддерживая левой рукой головку ребенка, в то время как выходили плечи — сначала одно, потом другое. Затем, когда рывком появилось тельце. Том подставил ему под попку правую руку. Наконец крошечные ножки младенца выскользнули в холодный мир.

Родовые пути Агнес тут же начали сокращаться вокруг пульсирующей пуповины, протянувшейся к животику малютки.

Том приподнял малыша и с волнением обследовал его. Было много крови, и сначала он испугался, что произошло что-то страшное, но при ближайшем рассмотрении никаких повреждений не обнаружил. Он заглянул между ножек. Новорожденный был мальчиком.

— Какой страшненький! — воскликнула Марта.

— Отличный, — отозвался Том. Напряжение спало, и он почувствовал, что слабеет. — Отличный парень.

Ребенок открыл ротик и издал крик.

Том посмотрел на Агнес. Их глаза встретились, и они улыбнулись друг другу.

— Марта, зачерпни из котелка миску воды, — прижимая к груди младенца, сказал Том. Дочка бросилась исполнять приказание. — Где тряпки, Агнес?

Она указала на полотняный мешочек, лежавший неподалеку. Альфред передал его Тому. По лицу мальчика текли слезы — впервые в жизни он увидел, как рождается ребенок.

Том обмакнул тряпку в теплую воду и осторожно вытер кровь и слизь с лица малютки. Агнес расстегнула тунику и приняла из рук мужа новорожденного, который заливался пронзительным криком. Соединявшая младенца с матерью синяя пуповина перестала пульсировать, съежилась и побелела.

Том повернулся к Марте:

— Дай-ка мне веревки, которые ты сплела. Сейчас увидишь, зачем они нужны.

Она протянула ему веревочки. В двух местах он обвязал ими пуповину и туго затянул узлы. Затем ножом перерезал ее между узлами.

Том снова сел на корточки. Справились-таки. Самое худшее уже позади. С малышом все в порядке. Он был горд собой.

Агнес придвинула ребенка к груди. Крохотный ротик отыскал ее набухший сосок и, перестав кричать, принялся сосать.

— И как это он узнал, что нужно делать? — изумилась Марта.

— Это — чудо, — сказал Том. Он протянул ей миску. — Налей чистой воды и дай маме попить.

— Да-да, — с готовностью подхватила Агнес, словно только сейчас поняла, как мучает ее жажда. Марта принесла воды, и Агнес выпила целую миску, до последней капли. — Вот теперь хорошо. Спасибо.

Она посмотрела на своего маленького сынишку, сосавшего грудь, затем на Тома.

— Хороший ты человек, — тихо сказала она. — Люблю тебя.

Том почувствовал, что к его глазам подступили слезы, он улыбнулся ей и отвел взгляд. Было видно, что у нее все еще продолжается кровотечение. Сморщенная пуповина постепенно выходила и кольцами сворачивалась в луже крови на плаще между ног Агнес.

Ребенок перестал сосать и заснул. Агнес укутала его своим плащом и тоже прикрыла глаза.

— Ты чего-то ждешь? — через минуту раздался голос Марты.

— Детское место, — ответил Том.

— А что это?

— Увидишь.

Мать и новорожденный подремали немного, затем Агнес снова открыла глаза. Она напряглась, ее влагалище слегка раздвинулось, и показалась плацента. Том взял ее в руки. Она выглядела как какой-то бесформенный кусок мяса. Приглядевшись, он обнаружил, что плацента, казалось, была от чего-то отодрана, словно не хватало еще куска. Но ему раньше никогда не приходилось рассматривать детское место столь подробно, и он предположил, что так и должно быть, ибо оно оторвалось от утробы. Он положил плаценту в костер. Сгорая, она ужасно воняла, но просто выбросить ее было нельзя, ибо это могло привлечь лисиц и даже волков.

Кровотечение все не прекращалось. Том помнил, что отторжение детского места всегда сопровождалось потерей крови, однако на этот раз ее было слишком много. Ему стало ясно, что кризис еще не прошел. От напряжения и голода он почувствовал слабость, но вскоре приступ миновал, и он заставил себя собраться.

— Все еще идет кровь… немного, — сказал он Агнес, стараясь не выдать своего беспокойства.

— Скоро перестанет, — отозвалась она. — Накрой меня.

Том застегнул юбку и обернул плащом ноги.

— Можно мне передохнуть? — подал голос Альфред.

Он до сих пор стоял на коленях, поддерживая мать. Должно быть, оттого, что он так долго находился в одной позе, у него онемели руки и ноги.

— Я подменю тебя, — сказал Том, подумав, что Агнес будет удобнее держать ребенка, если она останется в полусидячем положении, и, кроме того, находящийся сзади сможет ее согреть и защитить от ветра. Он поменялся местами с Альфредом. Тот закряхтел от боли, разгибая затекшие ноги. Том обхватил руками Агнес и малыша.

— Как себя чувствуешь? — спросил он.

— Просто устала.

Ребенок заплакал, и Агнес подвинула его так, чтобы он мог найти сосок. Она, казалось, спала, пока малыш сосал грудь.

Чувство тревоги не оставляло Тома. То, что Агнес устала, было естественно, но ее сонливость беспокоила его. Она слишком ослабла.

Малыш спал, и вскоре двое других детей тоже заснули. Марта свернулась калачиком рядом с Агнес, а Альфред растянулся по другую сторону костра. Обняв жену. Том нежно ее поглаживал. Время от времени он целовал ее в голову. Тело Агнес расслабилось, и она стала погружаться во все более и более глубокий сон. Возможно, решил Том, сейчас это было для нее самым лучшим. Он коснулся ее щеки. Кожа была холодной и влажной, несмотря на все его усилия согреть ее. Он просунул руку под плащ Агнес и потрогал младенца. Ребенок был теплым, сердечко стучало уверенно. Том улыбнулся. «Крепкий малыш, — подумал он. — Молодец!»

— Том! — встрепенулась Агнес.

— Да.

— Помнишь ту ночь, когда я пришла в твою хижину? Ты тогда строил церковь моему отцу.

— Конечно, — отозвался Том, лаская ее, — как я могу забыть это?

— Я никогда не жалела, что отдалась тебе. Никогда, ни минуты. И каждый раз, когда я вспоминаю ту ночь, мне становится радостно.

Он улыбнулся. Ему было приятно услышать это.

— Я тоже, — сказал он. — Хорошо, что ты пришла тогда.

Она подремала немного, затем снова заговорила:

— Надеюсь, ты еще построишь свой храм.

Том удивился:

— А я думал, ты против этого.

— Я была против, но я ошибалась. Ты действительно заслуживаешь чего-то прекрасного.

Он не мог понять, что она имела в виду.

— Построй красивый-красивый собор для меня, — прошептала Агнес.

Ее сознание помутилось, и Том был рад, что она снова заснула. Ее тело обмякло, голова склонилась набок, так что ему приходилось поддерживать ребенка, чтобы тот не упал.

Так они пролежали довольно долго. В конце концов младенец проснулся и заплакал. Агнес не реагировала. Плач разбудил Альфреда, и он, перевернувшись, взглянул на своего маленького братика.

Том тихонько потряс Агнес:

— Проснись. Малыш хочет кушать.

— Отец! — вдруг закричал Альфред испуганным голосом. — Посмотри на ее лицо!

У Тома уже давно было дурное предчувствие. Она потеряла слишком много крови.

— Агнес! — взмолился он. — Проснись!

Ответа нет. Она его не слышала. Том поднялся, опустив ее на землю. Лицо Агнес было мертвенно-бледным.

Содрогаясь от страха перед тем, что может увидеть, он отвернул полы плаща, прикрывавшие ее бедра.

Все было в крови.

Альфред вскрикнул и отвернулся.

— Боже милостивый, спаси нас, — прошептал Том.

Крики малютки разбудили Марту. Увидев кровь, она разрыдалась. Том подхватил ее на руки и шлепнул по лицу. Она затихла.

— Не вой, — сказал он спокойно, поставив ее на ноги.

— Мама умирает? — выговорил Альфред.

Том прижал ладонь под левой грудью Агнес. Сердце не билось.

Не билось.

Он надавил сильнее. Тело было еще теплым, ее тяжелая грудь коснулась его руки. Нет, она не дышала, и сердце ее не билось.

Холод оцепенения, словно туман, окутал Тома. Агнес ушла из жизни. Он, не отрываясь, смотрел на ее лицо. Как она могла покинуть их? Он молил Бога, чтобы она шевельнулась, открыла глаза, вздохнула. Ведь говорят, что иногда остановившееся сердце может снова начать биться, но тут, увы, она потеряла столько крови…

Он перевел взгляд на Альфреда.

— Нет больше мамы. — Голос Тома был чуть слышен.

Альфред молча уставился на него. Марта заплакала. Малыш тоже плакал. «Я должен позаботиться о них, — сказал себе Том. — Ради них я должен быть сильным».

Но ему хотелось выть, обнять ее остывающее тело и вспоминать, какой она была в молодости, как смеялась, как любила. Ему хотелось рыдать и проклинать безжалостную судьбу. Сердце его ожесточилось. И только ради детей он не мог позволить себе впасть в отчаяние, ради них он должен был оставаться мужественным.

Слез у него не было.

С чего начать?

Выкопать могилу.

«Я должен вырыть глубокую яму и положить ее туда, чтобы уберечь от волков и сохранить ее мощи до дня Страшного суда, а затем помолиться за упокой души усопшей. О Агнес, ну почему ты бросила меня?»

Новорожденный захлебывался от крика и, крепко прижмурив глазки, то и дело открывал и закрывал ротик, глотая холодный воздух, словно этим он мог утолить свой голод. Его нужно было покормить. «Груди Агнес полны теплого молока. А что, если?..» — подумал Том. Он поднес младенца к груди матери, и тот, найдя сосок, успокоился и зачмокал. Том бережно укрыл его плащом Агнес.

— Можешь подержать малыша, чтобы он не упал? — обратился Том к Марте, которая наблюдала за происходящим, засунув в рот большой палец и широко раскрыв глаза.

Кивнув, она присела рядом с мертвой матерью и маленьким братцем.

Том взял лопату. Это место Агнес выбрала, когда присела отдохнуть под ветвями старого каштана. Так пусть это будет местом ее последнего успокоения. Он горько вздохнул, подавив в себе желание упасть и наплакаться вволю, отметил на земле прямоугольник в нескольких ярдах от ствола дерева, где у поверхности не должно быть корней, и начал копать.

Ему стало легче. Когда он сосредоточился на работе, горестные мысли как бы отошли на второй план, и это позволило ему сохранить самообладание. Время от времени он менялся с Альфредом, чтобы и тот, работая, мог встряхнуться и прийти в себя. Копали они быстро, в исступлении, так что, несмотря на лютый мороз, по их лицам, словно в жаркий день, струился пот.

Наконец Альфред сказал:

— Может, хватит?

Том обнаружил, что стоит в яме глубиной в его собственный рост. Жаль, что работа закончилась.

— Ладно. — Он неохотно кивнул и выбрался наверх.

Пока они копали, забрезжил рассвет. Марта взяла ребенка на руки и, сев у костра, баюкала его. Том подошел к Агнес и опустился на колени. Он завернул ее в плащ, оставив открытым только лицо, поднял и перенес к могиле. Там он положил ее на краю ямы и спрыгнул вниз. Затем бережно опустил жену на дно. Долго-долго смотрел он на дорогое ему лицо, стоя рядом на коленях в ее холодной могиле, потом нежно поцеловал в губы и прикрыл веки навсегда угасших глаз.

Снова вылез наверх.

— Подойдите сюда, дети.

Альфред и Марта с младенцем на руках встали по обеим сторонам от отца. Том положил руки им на плечи. Они молча смотрели в могилу. Том проговорил:

— Скажите: «Господи, помилуй маму».

— Господи, помилуй маму, — повторили дети.

Марта всхлипывала, в глазах Альфреда стояли слезы. Том крепко обнял их, к его горлу подступил комок.

Он взялся за лопату. Когда первые комья земли полетели в могилу. Марта зарыдала в голос. Альфред обнял сестру. Том продолжал закапывать. Он не мог бросать землю на лицо Агнес, поэтому сначала он засыпал ее ноги, затем туловище, и, когда образовался высокий холмик, земля сама стала скатываться вниз, постепенно покрывая шею, затем губы, которые он целовал, и наконец ее лицо исчезло навеки.

Том быстро заполнил могилу.

Потом он разбросал вокруг оставшуюся землю, чтобы не было холма: разбойники нередко откапывали покойников в надежде найти кольца. Он постоял, глядя на то место, где была похоронена Агнес.

— Прощай, дорогая, — прошептал он. — Ты была хорошей женой, и я любил тебя.

Усилием воли Том заставил себя отвернуться.

Его плащ, на котором рожала Агнес, все еще лежал на земле, нижняя половина пропитана свернувшейся засыхающей кровью. Он взял нож и, резким движением разрезав плащ пополам, бросил окровавленную часть в костер.

Марта по-прежнему держала ребенка.

— Дай его мне, — сказал Том.

Она уставилась на него испуганными глазами. Он завернул заходящегося в крике младенца в остатки плаща и повернулся к молча наблюдавшим за ним детям.

— У нас нет молока, чтобы выкормить малыша, поэтому ему придется остаться здесь со своей мамой.

— Но ведь он умрет, — пролепетала Марта.

— Да, — сказал Том, едва справляясь со своим голосом. — Что бы мы ни сделали, он все равно умрет.

Он собрал пожитки и, положив их в котелок, привязал его за спиной, как это делала Агнес.

— Пойдем.

Марта расплакалась. Лицо Альфреда побелело. Они двинулись вниз по дороге в сером свете холодного утра. Постепенно безудержный плач малютки растаял позади.

Не стоило оставаться около могилы, ибо дети бы там ни за что не заснули, а от ночного бдения проку мало. И, кроме того, сейчас им лучше было подвигаться.

Том шел быстрым шагом. Теперь его мысли были свободны, и он больше не мог их контролировать. И делать ничего не надо — только идти вперед: никакой работы, никаких хлопот, даже смотреть-то не на что, если не считать мрачного леса да мечущихся в свете факела теней. Он будет думать об Агнес, и память уведет его в прошлое, и он улыбнется сам себе и станет рассказывать ей о своих воспоминаниях, а затем мысль о том, что ее больше нет, пронзит его физической болью. Он был в полной растерянности, словно случилось что-то абсолютно непостижимое, хотя, конечно, в ее возрасте женщины нередко умирали от родов, оставляя своих мужей вдовцами. Но такая потеря — будто тяжелая травма. Люди, потерявшие пальцы на одной ноге, поначалу постоянно спотыкаются, пока снова не научатся ходить. Вот и у Тома было чувство, словно у него отняли часть его существа, и он не мог отделаться от ощущения, что утрата эта невосполнима.

Он попробовал не думать о ней, но мысли упрямо возвращались к предсмертному образу Агнес. Казалось невероятным, что всего несколько часов назад она была жива и вот теперь ее уже нет рядом с ними. Он все не мог забыть ее измученное родами лицо и гордую улыбку за своего новорожденного сына. Он вспомнил ее последние слова: «Надеюсь, ты еще построишь свой храм» и затем: «Построй красивый-красивый собор для меня». Она говорила так, будто знала, что умрет.

Он шел вперед, но все чаще задумывался об оставленном на свежей могиле завернутом в плащ младенце. Возможно, он все еще был жив, если только его не почуяла лисица. Однако скоро умрет. Покричит немного, а потом закроет глазки, и, пока будет спать, замерзая, жизнь его угаснет.

Если только его не почуяла лисица.

Том ничего не мог сделать для несчастного ребенка. Чтобы выжить, ему нужно было молоко, но взять его негде: ни деревни, в которой можно было бы поискать кормилицу, ни коровы или козы, молоко которых могло бы заменить материнское. А у Тома, кроме репы, ничего не было.

Рассвело. Все больше и больше Том осознавал ужас совершенного им поступка. Да, он знал множество случаев, когда обедневшие крестьяне умерщвляли своих детей, и священники порой закрывали на это глаза, но Том был не из тех людей. Он обязан был взять малыша на руки и нести его, пока тот не умрет, а потом похоронить.

Пусть в этом не было смысла, но все равно он должен был поступить именно так.

Он внезапно остановился.

Дети тоже остановились и выжидающе смотрели на отца. После того что случилось, они были готовы ко всему.

— Я не должен был оставлять ребенка, — сказал Том.

— Но нам нечем его кормить. Он обречен, — заметил Альфред.

— Давай вернемся, — предложила Марта.

Том все еще колебался. Пойти назад значило признать, что совершил грех, бросив новорожденного.

Но ведь это так и есть — он совершил грех.

— Хорошо. Возвращаемся.

Теперь те опасности, которые он лишь воображал, стали казаться ему вполне реальными. Наверняка лиса уже учуяла ребенка и утащила его в свое логово. Или даже волк. И дикие кабаны могли наделать беды, хотя они и не едят мясо. А совы? Унести его они не смогут, а вот выклевать глаза…

Он пошел быстрее, чувствуя, как кружится от голода и усталости голова. Чтобы не отстать, Марта вынуждена была бежать, но она не жаловалась.

Он содрогался от страха, представляя себе картину, которую, возможно, увидит, подойдя к могиле. Ведь беспощадные хищники каким-то чутьем угадывают, когда живое существо беззащитно.

Потеряв ощущение времени, Том не знал, как далеко они ушли. Лес казался совершенно незнакомым. Он с тревогой озирался вокруг, пытаясь найти то место, где была могила. Костер, должно быть, еще не погас — он так ярко горел… Том метался среди деревьев, ища знакомые листья каштана. Дорога повернула в сторону. Он не помнил этого поворота и, теряя надежду, подумал, что они уже прошли могилу, не заметив ее. Но тут он увидел впереди оранжевый отблеск.

Его сердце дрогнуло. Он ускорил шаг и прищурился, вглядываясь в глубь леса. Да, это был костер. Он побежал. Марта заплакала, подумав, что отец убегает от нее. Том обернулся и крикнул: «Туда!» Дети со всех ног бросились вдогонку.

Он добежал до старого каштана. Сердце в груди колотилось как бешеное. Дрова в костре весело трещали. На том месте, где рожала Агнес, осталось окровавленное пятно. Вот и могила, чуть заметный холмик свеженасыпанной земли, под которой она теперь лежит. А на могиле — пусто.

В смятении Том озирался по сторонам. От ребенка не осталось и следа. Слезы отчаяния подступили к глазам. Даже половинка плаща, в которую был завернут младенец, и та исчезла. Однако могила не тронута, и не видно ни следов зверей, ни крови, ничего, что указывало бы на то, что младенец унесен…

У Тома потемнело в глазах. Он был уже не в состоянии думать и знал только, что совершил страшный грех, бросив еще живого ребенка, и не будет ему покоя, пока он его не отыщет. Возможно, малыш еще не умер и лежит где-нибудь… где-нибудь совсем рядом. Он решил искать, кругами прочесывая лес.

— Ты куда? — спросил Альфред.

— Мы должны найти его, — ответил Том, даже не оглянувшись. Он обошел поляну, заглядывая под каждый куст, по-прежнему чувствуя слабость и головокружение, но так ничего и не обнаружил, ни малейшего намека на то, в каком направлении волк мог утащить свою добычу. Теперь он не сомневался, что это был волк. Вероятно, логово было неподалеку.

— Надо искать, — сказал он детям.

Они двигались по кругу, продираясь через кусты и все дальше и дальше удаляясь от костра. Том начал было терять терпение, но усилием воли заставил себя сосредоточиться на одной мысли: главное — отыскать ребенка. Он уже не чувствовал горя и был исполнен только яростной, неудержимой решимости найти брошенного младенца, где-то в глубине сознания его мучила страшная мысль, что во всем случившемся виноват был именно он. Том шел напролом, обшаривая глазами землю и то и дело останавливаясь в надежде услышать монотонный плач новорожденного, но лес был безмолвен.

Он не замечал времени. Постоянно увеличивающиеся круги время от времени снова выводили его на дорогу, и ему казалось, что последний раз они пересекли ее давным-давно. Он все не мог понять, почему они никак не наткнутся на сторожку лесника. В голову пришла мысль, что они заблудились и уже ходят не вокруг могилы, а просто наобум бродят по лесу. Впрочем, какая разница? Ведь они продолжают искать.

— Отец, — окликнул его Альфред.

Том оглянулся, раздраженный, что ему не дают сосредоточиться. Альфред нес Марту, которая уже крепко заснула.

— Чего тебе?

— Можно мы отдохнем?

Том колебался. Он не хотел останавливаться, но Альфред, казалось, вот-вот упадет.

— Ладно, — неохотно согласился Том. — Только не долго.

Они стояли на пригорке. Возможно, внизу течет речка. Хотелось пить. Он взял у Альфреда Марту и стал спускаться, покачивая ее на руках. Как он и предполагал, они нашли маленький чистый ручей, по краям которого образовалась корочка льда. Том опустил Марту на землю. Она не проснулась. Сын и отец, встав на колени, принялись черпать пригоршнями холодную воду.

Альфред лег рядом с Мартой и закрыл глаза. Том огляделся. Они находились на поляне, покрытой опавшими листьями. Вокруг росли невысокие крепкие дубы. Их голые ветви сплетались в вышине. Том пересек поляну, намереваясь продолжить там поиски, но едва он достиг ее края, как ноги его подкосились, и он сел, не в силах больше двинуться.

Уже наступил день, туманный и такой же холодный, как прошедшая ночь. Том не переставая дрожал. Только сейчас он понял, что на нем не было ничего, кроме легкой туники, а куда подевался плащ, вспомнить не мог. То ли туман усилился, то ли что-то случилось со зрением, но Том больше не видел детей на другом конце поляны. Он хотел встать и подойти к ним, но ноги не слушались его.

А через некоторое время слабое солнце пробилось сквозь тучу, и к нему явился ангел в женском обличье.

Она шла через поляну, с восточной стороны, одетая в почти белый длинный шерстяной плащ. Он следил за ее приближением, не испытывая ни удивления, ни любопытства. Изумление или страх были ему уже недоступны. Он смотрел на нее таким же печальным, пустым и потухшим взглядом, каким только что одарил массивные стволы окружавших его дубов. Ее овальное лицо обрамляли густые черные волосы, плащ скрывал ноги, так что чудилось, она просто плыла по опавшей листве. Она остановилась перед ним, своими бледно-золотыми глазами словно заглянула ему в душу и поняла его боль. Она казалась знакомой, будто он мог видеть этого ангела на картине в какой-нибудь церкви. И тут она распахнула свой плащ и предстала перед ним абсолютно голой. У нее было тело земной женщины с белой кожей и розовыми сосками. Том всегда предполагал, что на телах ангелов не может быть ни единого волоска, но этот ангел был исключением.

Она опустилась на одно колено рядом с сидящим Томом, наклонилась к нему и поцеловала в губы. Но он был так оглушен предшествовавшими ударами судьбы, что не удивился даже этому. Она тихонько толкнула его, заставив лечь на спину, затем, раскрыв плащ, легла сверху, прижавшись к нему своим нагим телом. Он почувствовал, как в него проникает тепло, и через несколько минут перестал дрожать.

Она взяла в ладони его бородатое лицо и снова поцеловала, жадно и ненасытно, как пьют воду в знойный день после долгой дороги. Затем ее руки скользнули вниз, она нашла ладони Тома и притянула их к своим грудям. Он непроизвольно сжал их. Они были мягкими и упругими, соски под его пальцами набухли и поднялись.

Где-то в глубине его сознания родилась мысль, что он уже умер. И хотя Том знал, что рай должен выглядеть несколько иначе, сейчас это не имело никакого значения. Он утратил способность трезво мыслить и полностью покорился зову своей плоти. Он подался вперед, стараясь крепче прижаться к ней, набираясь силы от ее тепла и наготы. Ее жаркие губы разомкнулись, и Том почувствовал, как в его рот протиснулся ее подвижный язычок. В нем просыпалось желание.

Она слегка отпрянула и приподнялась над ним. Ошеломленный Том смотрел, как она задрала вверх его тунику и, раздвинув ноги, обхватила ими его бедра. Сверлящим взором она заглянула ему в глаза и снова опустилась. Когда их тела соприкоснулись, Том понял, что ему уже не устоять перед соблазном. Она замерла на мгновение, а затем он почувствовал, что проникает в нее. Ощущение было настолько захватывающее, что ему казалось, он вот-вот лопнет от восторга. Ее таз начал подниматься и опускаться, она улыбалась Тому, покрывая его лицо поцелуями.

Вскоре ее глаза закрылись, дыхание участилось, и она начала терять власть над своими действиями. Восхищенный Том смотрел на нее как зачарованный. Она слабо вскрикивала в такт своим движениям, которые становились все быстрее и быстрее, и ее экстаз тронул Тома до глубины его израненной души, так что он даже не знал, чего ему хочется — то ли рыдать от отчаяния, то ли кричать от радости, то ли истерически хохотать. Затем их потряс взрыв блаженства, потом еще раз и еще… пока наконец их страсть не утихла и она не упала, обессилев, на его грудь.

Так они и остались лежать. Согретый теплом ее тела Том забылся в полусне. Ему показалось, что он не спал, а всего лишь недолго подремал, но, когда он открыл глаза, его сознание было ясным.

Он взглянул на прекрасную женщину, лежащую на его груди, и тут же понял, что это не ангел, а разбойница Эллен, которую он встретил в тот день, когда у них похитили свинью. Она почувствовала, как Том встрепенулся, и, открыв глаза, взглянула на него с любовью и тревогой. И тут он вспомнил о детях. Он бережно перекатил Эллен, положив рядом с собой, и сел. Альфред и Марта лежали, закутавшись в плащи, на опавшей листве; их спящие лица нежно ласкало сияющее солнце. Затем кошмар прошедшей ночи вновь встал перед его глазами, и он вспомнил, что Агнес умерла и что младенец — его сын! — бесследно исчез. Он закрыл лицо руками.

В этот момент Том услышал, как Эллен свистнула, и, взглянув, увидел вынырнувшую из леса знакомую фигурку ее странноватого сына Джека, бледнолицего, рыжеволосого, с ярко-зелеными птичьими глазами. Том поднялся, поправляя одежду. Эллен тоже встала и запахнула свой плащ.

Подойдя, мальчик протянул Тому какую-то вещь. Том сразу узнал ее. Это была половина его плаща, в которую он завернул малютку перед тем, как положить его на могилу Агнес.

Ничего не понимая, Том уставился на Джека, затем на Эллен. Она взяла его за руки, посмотрела прямо в глаза и сказала:

— Жив твой ребенок.

Том не смел в это поверить. Это было бы слишком чудесным, слишком большим счастьем в этой жестокой жизни.

— Не может быть, — прошептал он.

— Может.

В сердце Тома начала теплиться надежда.

— Правда? — бормотал он. — Ну скажи, это правда?

Она кивнула:

— Правда. Я отведу тебя к нему.

Том понял, что она не шутила. Волна облегчения и счастья нахлынула на него. Он упал на колени и наконец, словно прорвало плотину, разрыдался.

0

7

V

— Джек услышал детский плач, — рассказывала Эллен. — Он шел к реке. Это к северу отсюда. Там можно камнем подбить утку, если, конечно, ты достаточно меткий. Он не знал, что делать, и побежал за мной. Но когда мы шли на место, то увидели священника, который ехал на лошади, держа на руках ребенка.

— Я должен найти его… — начал было Том.

— Не волнуйся, — успокоила его Эллен. — Я знаю, где он. Священник повернул недалеко от могилы — эта дорога ведет к маленькому монастырю, спрятавшемуся в лесу.

— Ребенку необходимо молоко.

— У монахов есть козы.

— Благодарю тебя. Господи! — с жаром воскликнул Том.

— Я отведу тебя туда после того, как ты что-нибудь поешь. Только… — она нахмурилась, — не говори пока детям о монастыре.

Том посмотрел на другую сторону поляны. Альфред и Марта мирно спали. Джек подошел к ним и уставился на них своим пустым взглядом.

— Почему не говорить? — спросил Том.

— Не знаю… Просто думаю, что лучше пока с этим подождать.

— Но твои сын им все равно расскажет.

Она покачала головой:

— Он только видел священника, но я не думаю, что он понял что к чему.

— Ладно, — серьезно сказал Том. — Если бы я знал, что ты была рядом, возможно, ты бы спасла мою Агнес.

Эллен встряхнула шапкой темных волос.

— В таких случаях ничего поделать нельзя, кроме как попытаться согреть женщину, что ты и сделал. Когда у роженицы внутреннее кровотечение, оно либо прекратится и она поправится, либо нет и она умрет, — сказала Эллен и, видя, что на глаза Тома навернулись слезы, добавила: — Мне очень жаль.

Том молча кивнул.

— Но живые должны позаботиться о живых, а тебе нужно поесть горячего и переодеться, — закончила Эллен, вставая.

Они разбудили детей. Том сказал им, что с малышом все в порядке: Эллен и Джек видели, как его увез священник, и что позже он и Эллен собираются найти его, но сначала им нужно поесть. Они восприняли эту потрясающую новость без всяких эмоций — ничто уже не могло их взволновать. Том тоже был погружен в свои мысли. Жизнь неслась с такой скоростью, что он просто не успевал за всеми ее переменами. Ему казалось, что он словно сидит на мчащейся во весь опор лошади: все происходит столь быстро, что невозможно уследить за мелькающими предметами и остается только вцепиться покрепче и постараться не сойти с ума. Его жена рожала в лесу, морозной ночью, и — о чудо! — ребенок выжил, и казалось, что все будет хорошо, но потом Агнес, друг сердечный, истекла кровью у него на руках, и сознание его помутилось, и он оставил умирать обреченное дитя, потом бросился его искать и не нашел, потом появилась Эллен, которую он принял за ангела, и, словно в волшебном сне, они предались любви, и она сказала, что ребенок жив и здоров. Да замедлит ли когда-нибудь жизнь этот невероятный бег и даст ли она ему возможность осмыслить весь ужас произошедших событий?

Они тронулись в путь. Том всегда считал, что разбойники живут в грязи и нищете, но, глядя на Эллен, этого нельзя было сказать, и ему не терпелось увидеть ее жилище. Она вела их через лес, петляя среди деревьев. И хотя не было даже тропинки, она ни разу не остановилась, уверенно перешагивая через ручейки, ныряя под низкие ветви, пробираясь через замерзшее болото, густой кустарник и огромные стволы поваленных дубов. Наконец она подошла к зарослям ежевики и, казалось, исчезла в них. Том убедился, что там был узкий извилистый ход, и последовал за ней. Смыкавшиеся над головой ветки создавали полумрак. Он остановился, чтобы подождать, когда глаза привыкнут к темноте, и, оглядевшись, обнаружил, что находится в пещере.

Воздух был теплым. В очаге, сложенном из плоских камней, горел огонь. Дым поднимался прямо вверх — очевидно, где-то был естественный дымоход. По обе стороны от Тома висели волчьи и оленьи шкуры, прибитые к стенкам деревянными колышками. Над его головой свисала копченая оленья нога. Он увидел самодельный ящик, полный диких яблок, свечи на полочках и сухой тростник на полу. Над огнем был подвешен котелок — точно такой же имелся в любом доме, — и, судя по запаху, в нем варился самый обыкновенный суп из овощей, мясных костей и приправ. Том был поражен. Это жилище было гораздо уютнее, чем хижины крепостных.

По ту сторону очага лежали два матраца, сделанные из оленьей кожи и набитые, очевидно, тростником, в головах вместо подушек — аккуратно скатанные волчьи шкуры. На них, должно быть, спали Эллен и Джек, отгороженные от входа в пещеру пылающим очагом. В дальнем углу располагалась внушительная коллекция оружия и охотничьего снаряжения: лук, стрелы, сети, капканы, несколько грозных кинжалов, искусно сделанное деревянное копье с острым наконечником из закаленного металла, и среди всех этих примитивных орудии — три книги. Это вызвало у Тома величайшее изумление: прежде он никогда не видел книг в домах, а о пещерах и говорить нечего; по его разумению, книги — принадлежность только церкви.

Джек, взяв деревянную миску, окунул ее в котелок, зачерпнул варева и принялся есть. Альфред и Марта следили за ним голодными глазами. Эллен бросила на Тома извиняющийся взгляд и сказала:

— Джек, когда в доме гости, нужно сначала угостить их, а потом уже есть самому.

Мальчик озадаченно уставился на нее:

— Почему?

— Потому что этого требует вежливость. Дай ребятам супа.

Не слишком удовлетворенный этим объяснением Джек все же послушался свою мать. Эллен подала супа и Тому. Он сел на пол и принялся есть. Горячая пища согревала его изнутри, а снаружи — лохматая шкура, которую Эллен набросила ему на плечи. Выпив жижу, Том пальцами стал вылавливать кусочки овощей и мяса, которое он последний раз ел многие недели назад. Похоже, это была утка, возможно, подбитая камнем, пущенным Джеком из пращи.

Они доели все до последней капли, и Альфред и Марта улеглись на сухой тростник. Прежде чем они заснули, Том сказал им, что он и Эллен собираются отправиться на поиски священника, а Эллен велела Джеку остаться в пещере и позаботиться о детях до их возвращения. Двое измученных детей кивнули в знак согласия и тут же закрыли глаза.

Том в накинутой на плечи шкуре и Эллен отправились в путь. Как только они вышли из зарослей ежевики, Эллен остановилась, повернулась к Тому и, пригнув его голову, поцеловала в губы.

— Люблю тебя. — В голосе ее слышалась страсть. — Люблю с той самой минуты, как увидела. Я всегда мечтала, чтобы у меня был сильный и нежный мужчина, хотя не была уверена, что такие бывают. Но я видела, как ты любил свою жену. Боже, как я ей завидовала! Мне жаль, что она умерла, правда жаль, потому что я вижу горе в твоих глазах и слезы, стоящие в них, и мое сердце разрывается оттого, что ты так страдаешь. Но теперь, когда ее больше нет, я хочу, чтобы ты был моим.

Том не знал, что ответить. Трудно было поверить, что такая красивая и гордая женщина могла полюбить его с первого взгляда, но еще труднее было ему разобраться в своих собственных чувствах. Потеря Агнес была для него страшным ударом. Права Эллен: в его глазах стоят еще не выплаканные слезы. Но в то же время он был охвачен страстным влечением к Эллен с ее волшебным горячим телом, ее золотистыми глазами и ее беззастенчивым желанием любви. Он чувствовал ужасный стыд оттого, что так хочет ее, хотя прошло только несколько часов с тех пор, как он похоронил Агнес.

Том уставился на нее, и снова ее глаза заглянули ему в душу, и она сказала:

— Не говори ничего. И пусть не мучает тебя стыд. Я знаю, ты любил ее. И, поверь мне, она тоже это знала. Ты и сейчас ее любишь… да, любишь. И будешь любить всегда.

Ему нечего было ответить. Она сказала, чтобы он ничего не говорил! Том просто онемел от слов этой удивительной женщины. Но, как бы там ни было, он почувствовал облегчение оттого, что она знала все, что было у него на сердце, стало быть, теперь вроде бы и стыдиться нечего. Он вздохнул.

— Вот так-то лучше, — сказала Эллен. Она взяла его за руку, и они пошли прочь от пещеры.

Около мили они продирались сквозь девственный лес, а затем вышли на дорогу. Шагая по ней. Том то и дело поглядывал налицо Эллен. Он вспомнил, что когда в первый раз встретил ее, то подумал, что эти странные глаза портили ее красоту. А теперь он даже не мог понять, как такое могло прийти ему в голову. В этих поразительных глазах словно отражалась вся неповторимость ее существа. Теперь она казалась ему абсолютным совершенством, и единственная загадка — почему она выбрала его.

Они прошли три или четыре мили. Том чувствовал усталость, но горячий суп придал ему сил, и, хотя он верил Эллен, ему не терпелось увидеть малыша своими собственными глазами.

Когда за деревьями показался монастырь, Эллен сказала:

— Надо постараться, чтобы монахи не заметили нас.

Том был озадачен:

— Почему?

— Ты бросил ребенка. Это считается убийством. Мы будем следить из леса и увидим, что они за люди.

Том не думал, что в данных обстоятельствах ему могут грозить неприятности, но и осторожность тоже не повредит, поэтому, кивнув, он последовал за нырнувшей в заросли кустарника Эллен, и вскоре они притаились у края большой поляны.

Монастырь был совсем маленький. Том, которому случалось прежде строить монастыри, сделал вывод, что это, должно быть, всего лишь скит, принадлежащий какому-нибудь крупному монастырю или аббатству. Каменными были только два здания: часовня и опочивальня. Остальные — деревянные домишки: кухня, конюшня, амбар и целый ряд небольших хозяйственных построек. Все было чистым и ухоженным, из чего можно заключить, что монахи работали так же усердно, как и молились.

Людей было совсем мало.

— Большинство монахов ушли работать, — объяснила Эллен. — Они строят скотный двор на холме. — Она посмотрела на небо. — К полудню придут обедать.

Том окинул поляну взглядом. Справа он увидел две фигуры, частично скрытые небольшим стадом пасущихся коз.

— Гляди… — Он указал в направлении людей и, пока они изучали их, увидел кое-что еще. — Тот, что сидит, священник, и…

— И он что-то держит в подоле.

— Давай подойдем поближе.

Лесом они обогнули поляну и очутились прямо около козьего стада. У Тома замерло сердце, когда он взглянул на сидящего на скамье священника. В подоле его сутаны был ребенок, ребенок Тома.

Том почувствовал, как у него перехватило горло. Правда… Все оказалось правдой: малыш жив. Он готов был броситься к этому священнику и обнять его.

Рядом со священником стоял молодой монах. Приглядевшись, Том увидел, что он окунал тряпочку в бадью с молоком, вероятно козьим, и затем засовывал ее намокший кончик в ротик младенца. Все очень просто.

— Ну и ну, — с опаской проговорил Том. — Лучше уж я пойду и заберу назад моего сына.

Эллен спокойно посмотрела на него.

— Подумай немного. Том. А потом — что ты собираешься делать?

Он не вполне понимал, к чему она клонит.

— Попрошу у монахов молока. Ведь они увидят, что я беден, и не откажут в милостыне.

— А потом?

— Ну, я надеюсь, они дадут мне достаточно молока, чтобы прокормить ребенка в течение трех дней, пока я не доберусь до Винчестера.

— А когда доберешься? — не унималась Эллен. — Как тогда ты будешь кормить его?

— Найду работу…

— Да ты ищешь работу с тех пор, как я тебя встретила в конце лета. — Казалось, она немного злилась на Тома. Он не мог понять за что. — У тебя нет ни денег, ни инструментов, — продолжала Эллен. — Что случится с малюткой, если и в Винчестере не окажется работы?

— Не знаю, — ответил Том. Ему было обидно, что она разговаривала с ним так резко. — Но что же мне делать — жить, как живешь ты? Я не умею охотиться на уток — я каменщик.

— Ты мог бы оставить ребенка здесь.

Том был ошеломлен:

— Оставить? Когда я только-только его нашел?

— Ты мог бы быть уверен, что малыш сыт и обогрет. И тебе не пришлось бы таскать его повсюду с собой, пока ты будешь искать работу. А когда ты что-нибудь наконец найдешь, то можешь вернуться сюда и забрать ребенка.

Всем сердцем Том противился этой идее.

— Не знаю… А что подумают монахи, когда узнают, что я бросил новорожденного?

— Они уже это знают, — раздраженно сказала Эллен. — Вопрос заключается только в том, когда ты признаешься — сейчас или через какое-то время.

— А ты думаешь, монахи знают, как ухаживать за детьми?

— Да уж не хуже тебя.

— Я не уверен.

— Однако они додумались, как можно покормить новорожденного.

Том начал понимать, что она была права. Как он ни стремился прижать к себе этот крохотный комочек, он не мог не признать, что монахи смогут лучше, чем он, позаботиться о ребенке. У него не было ни денег, ни еды, ни уверенности, что скоро ему удастся получить работу.

— Снова оставить его, — печально сказал Том. — Боюсь, мне придется это сделать. — Из своего укрытия он пристально вглядывался в маленького человечка, завернутого в подол черной сутаны. Волосы младенца были темными, как у Агнес… Да, Том принял решение, но сейчас он во все глаза глядел на своего сына, не в силах оторваться.

Пятнадцать или двадцать монахов, несущих топоры и пилы, появились на другом конце поляны. Оставаться дольше стало опасно — их могли заметить. Том и Эллен нырнули в заросли, и Том больше уже не мог видеть своего сына.

Они осторожно прокрались сквозь кустарник, а когда вышли на дорогу, со всех ног бросились прочь. Держась за руки, они пробежали триста или четыреста ярдов, на большее у Тома не хватило дыхания. Однако расстояние уже было безопасное, и они, сойдя с дороги, нашли укромное местечко для отдыха.

Они уселись на травянистом берегу речки, пестревшем пятнышками солнечного света. Том посмотрел на Эллен, которая лежала на спине, тяжело дыша; ее щеки горели, а губы улыбались ему. Ее одежда съехала, распахнувшись, и обнажила шею и холмик одной груди. Он снова любовался ее наготой, и испытываемое им вожделение было гораздо сильнее, чем чувство вины. Том наклонился было, чтобы поцеловать ее, но задержался на некоторое время, потому что она была так прелестна, что он просто не мог отвести глаз. Когда он вдруг заговорил, то от неожиданности изумился собственным словам.

— Эллен, — сказал Том, — будь моей женой.

0

8

Глава 2
I

Питер из Уорегама был прирожденным смутьяном. В этот маленький лесной скит он был переведен из главного монастыря в Кингсбридже, и нетрудно было догадаться, почему кингсбриджский приор так стремился от него избавиться. Питер был высоким, поджарым человеком лет около тридцати, обладал живым умом и пренебрежительными манерами и постоянно пребывал в состоянии праведного негодования. Когда он впервые появился среди монахов скита и отправился в поле, то принялся работать в бешеном темпе, а затем обвинил остальных в лености. Однако, к его удивлению, большинство монахов, особенно молодых, оказались в состоянии не отставать от него, и очень скоро он вконец уморился. Тогда он переключился на поиски других грехов, и его следующий выбор пал на обжорство.

Начал Питер с того, что отказался от мяса и съедал лишь половину полагающегося ему хлеба. Он пил только воду из ручья да разбавленное пиво и не притрагивался к вину. Он сделал замечание молодому здоровому монаху за то, что тот попросил добавки каши, и довел до слез юношу, который шутки ради выпил чужое вино.

«…Нет основании упрекать монахов в чревоугодии», — размышлял приор Филип, спускаясь вместе с остальными братьями с холма к скиту, где их поджидал обед. Молодые послушники были худыми и мускулистыми, а монахи постарше — загорелыми и жилистыми. Ни у кого из них не было и намека на обрюзглость, свойственную людям, которые много едят и ничего не делают. Филип считал, что монахи должны быть тощими, ибо в противном случае они могли вызвать у бедняков зависть и ненависть к слугам Божьим.

Характерно, что Питер замаскировал свое обвинение под покаяние.

— Грех чревоугодия лежит на мне, — сказал он, когда однажды утром монахи, прервав работу, расселись на поваленных деревьях и принялись есть ржаной хлеб, запивая его пивом. — Я ослушался Завета Святого Бенедикта, который гласит, что монахи не должны есть мясо и пить вино. — Высоко подняв голову, он обвел сидящих взглядом; его черные глаза гордо сверкнули. Взор Питера наконец остановился на Филипе. — Но сей грех есть на каждом из присутствующих.

«Печально, что у него такой характер», — подумал Филип. Питер посвятил свою жизнь служению Богу, он обладал незаурядным умом и целеустремленностью, но, казалось, у него была непреодолимая потребность постоянно обращать на себя внимание, устраивая всевозможные сцены. Он был настоящим занудой, но Филип любил его так же, как любил каждого из них, ибо видел, что за высокомерием и заносчивостью скрывалась беспокойная душа человека, который и сам не верил, что когда-нибудь ему удастся хоть в ком-то пробудить интерес к себе.

— В связи с этим у нас есть возможность вспомнить, что говорит святой Бенедикт по этому поводу. Можешь ли ты точно воспроизвести его слова, Питер?

— Он говорит: «Все, кроме немощных, да воздержатся от мясного», и затем: «Вино — не питье для монахов», — ответил Питер.

Филип кивнул. Как он и подозревал, Питер не очень хорошо помнил этот завет.

— Почти правильно, Питер. Но святой Бенедикт подразумевает не мясо, а «плоть четвероногих животных», и даже тут он делает исключение не только для немощных, но и для слабых. А кто есть «слабые»? Здесь, в нашей маленькой общине, мы считаем, что тот, кто утомился, усердно работая в поле, нуждается в мясе, дабы восстановить утраченные силы.

В угрюмом молчании Питер слушал слова приора, по его лбу пролегли морщины неудовольствия, густые черные брови сомкнулись над большим крючковатым носом, а на лице отобразилось с трудом сдерживаемое негодование.

— Что же касается вина, — продолжал Филип, — то сей праведник говорит: «Мы полагаем, что вино — не питье для монахов». Использование слов «мы полагаем» означает, что он вовсе не требует обязательно соблюдать этот запрет. Кроме того, он учит, что в день вполне достаточно выпивать пинту вина и не следует пить чрезмерно. Разве не ясно из этого, что он не настаивает на том, чтобы монахи полностью отказались от вина?

— Но он говорит, что во всем следует соблюдать умеренность.

— И ты утверждаешь, что мы недостаточно умеренны?

— Да, утверждаю, — не унимался Питер.

— «Да воздается каждому, кого Бог наградил даром воздержания», — процитировал Филип. — Если тебе кажется, что здешняя пища слишком обильная, ты можешь есть меньше. Но припомни-ка, что еще говорит праведник Бенедикт. Он ссылается на первое послание в коринфянам, в котором святой апостол Павел изрекает: «У каждого свой дар от Бога, у одного один, у иного иной» — и объясняет нам: «По сей причине нет возможности без сомнения определить, сколько пищи потребно другим». Пожалуйста, запомни это, Питер, и не спеши с выводами, размышляя о грехе чревоугодия.

Пора было снова приступать к работе. У Питера был вид мученика. Филип подумал, что не так-то легко заставить этого человека молчать. Из трех монашеских обетов — нищеты, безбрачия и послушания — только послушание никак не давалось Питеру.

Конечно, существовали меры воздействия на непокорных монахов: одиночное заключение, хлеб с водой, порка и в конечном итоге отлучение от церкви и изгнание из монастыря. Обычно Филип без колебаний применял эти наказания, особенно в тех случаях, когда кто-нибудь из братьев пытался посягнуть на его власть. И в результате он снискал себе славу поборника строгой дисциплины. На деле же он ненавидел наказания, ибо это вносило в монашеское братство разлад и уныние. Однако в случае с Питером наказание не принесло бы никакой пользы, а только сделало бы его еще более непокорным и неумолимым. Филипу нужно было что-то придумать, чтобы сломить его гордыню и в то же время умиротворить. Это было не так-то просто. Но Филип успокоил себя, подумав, что если бы в этом мире все было так просто, то тогда люди не нуждались бы в Боге.

Когда они достигли поляны, на которой стоял скит, Филип увидел, что недалеко от того места, где паслись козы, стоит брат Джон и энергично машет им рукой. Звали его Джонни Восемь Пенсов, и был он немного слабоумным. «Чем это он так взволнован?» — удивился Филип. Рядом с Джонни сидел человек, одетый в сутану священника. Его внешность показалась знакомой, и Филип прибавил шагу.

Священник был невысоким, плотным человеком лет двадцати пяти, с коротко остриженными черными волосами и светящимися живым умом ярко-голубыми глазами. Смотреть на него было для Филипа то же самое, что смотреть в зеркало. Изумленный, он узнал в священнике своего младшего брата Франциска.

На руках Франциск держал младенца.

Трудно сказать, кому Филип удивился больше — брату или ребенку. Тем временем вокруг них столпились монахи. Франциск встал, передал малыша Джонни, и Филип крепко его обнял.

— Каким ветром тебя занесло сюда?! — радостно воскликнул он. — И откуда этот ребенок?

— Почему я здесь, я расскажу тебе позже, — ответил Франциск. — Что же касается этого дитяти, то я нашел его в лесу лежащим в полном одиночестве около горящего костра… — Он замолчал.

— И… — промолвил Филип.

Франциск пожал плечами:

— Больше мне нечего сказать, потому что это все, что мне известно. Я надеялся добраться сюда еще вчера вечером, но не рассчитал, так что мне пришлось провести ночь в сторожке лесника. На рассвете я снова тронулся в путь и с дороги услышал плач ребенка. А через минуту увидел и его самого. Я подобрал бедняжку и привез сюда. Вот и вся история.

Филип недоверчиво взглянул на крошечный комочек, который держал Джонни. Он неуверенно протянул руку, приподнял краешек покрывала и увидел сморщенное розовое личико, открытый беззубый ротик и плешивую головку — еи-ей, маленькая копия старого монаха. Еще чуть-чуть приоткрыв покрывало, Филип разглядел хрупкие плечики, трясущиеся ручки и крепко сжатые кулачки. Из живота младенца торчала отвратительная на вид обрезанная пуповина. «Неужели так и должно быть?» — изумился Филип. Она была похожа на заживающую рану, и, наверное, лучше ее не трогать. Он заглянул еще дальше.

— Мальчик, — сказал Филип, смущенно кашлянув, и опустил покрывало. Кто-то из послушников хихикнул.

Внезапно Филип почувствовал себя совершенно беспомощным. «Что же мне с ним делать? — размышлял он. — Кормить?»

Ребенок заплакал, и этот пронзительный детский плач, словно гимн человеческой жизни, тронул его до глубины души.

— Он хочет есть, — заволновался Филип, а про себя подумал: «Я-то откуда это знаю?»

— Но мы не можем его покормить, — сказал один из монахов.

Филип чуть было не выпалил: «Почему не можем?» — но вовремя понял почему: на многие мили вокруг не было ни единой кормящей женщины.

Однако оказалось, что Джонни уже решил эту проблему. Сев на скамью с закутанным в подол сутаны младенцем, он окунул скрученный в жгут кончик полотенца в бадью с молоком и, подождав, пока ткань как следует впитает жидкость, сунул его в ротик малыша. Тот пососал и сделал глоток.

Филип почувствовал некоторое облегчение.

— Неглупо придумано, Джонни, — удивленно сказал он.

— Я уже так делал, когда умерла коза, у которой был сосунок, — гордо заявил Джонни, улыбаясь во весь рот.

Собравшиеся внимательно следили, как Джонни повторял свое нехитрое действие. Филипу было забавно видеть, что в тот момент, когда Джонни подносил мокрый кончик к губам ребенка, некоторые монахи тоже непроизвольно раскрывали рты. Кормление таким способом занимало довольно много времени, но, очевидно, в любом случае это, должно быть, дело непростое.

Питер из Уорегама, глядя на младенца, на некоторое время поддался всеобщему умилению и забыл свою привычку критиковать все на свете, но потом наконец оправился и произнес:

— Было бы гораздо меньше хлопот, если бы нашли мать этого чада.

— Сомневаюсь, что сие возможно, — сказал Франциск. — Мать его, по всей вероятности, женщина незамужняя, заблудшая во грехе. Думаю, что она молода и, очевидно, смогла сохранить в тайне свою беременность. А когда подошло время рожать, она пришла в лес, развела костер, родила в полном одиночестве и, бросив ребенка на съедение волкам, вернулась туда, откуда пришла. Уж она позаботится о том, чтобы ее не нашли.

Малыш заснул. Поддавшись внезапному порыву, Филип взял у Джонни ребенка и, покачивая, бережно прижал его к груди.

— Бедное дитя, — сочувственно проговорил он. — Бедное, бедное дитя.

Его охватило горячее желание защитить и уберечь малютку. Он заметил, что монахи уставились на него, пораженные его внезапным порывом нежности. Конечно, они никогда не видели от него ласки, ибо излишнее проявление чувств было в монастыре строжайше запрещено. Очевидно, они считали его не способным на эти чувства. Что же, пусть теперь знают правду.

— Тогда мы должны отвезти его в Винчестер, — снова начал Питер из Уорегама, — и постараться найти кормилицу.

Если бы это сказал кто-нибудь другой, Филип, может быть, и не стал бы так быстро возражать, но это сказал Питер, и Филип, потеряв терпение, вспылил.

— Мы не будем искать никакой кормилицы, — решительно произнес он. — Сие дитя — дар Божий. — Он обвел глазами стоящих вокруг братьев. Монахи таращились на него, ошарашенные услышанными словами. — Мы сами позаботимся о нем. Мы будем его кормить, учить и воспитывать по законам Божьим. А когда он вырастет, то сам станет монахом, и таким образом мы вернем его Господу.

Наступила звенящая тишина.

— Это невозможно! — возмутился Питер. — Не может младенец воспитываться монахами!

Филип поймал взгляд своего брата, и они оба улыбнулись, вспомнив об одном и том же. Когда Филип снова заговорил, его голос звучал твердо и каждое слово несло печать пережитого.

— Невозможно? Нет, Питер. Наоборот, я абсолютно убежден, что это возможно. И мой брат думает так же. Нам известно это из собственного опыта. Не так ли, Франциск?
* * *

В тот день, который встал в памяти Филипа, его отец вернулся домой израненным.

Филип первым увидел, как он скакал по извилистой дорожке, поднимавшейся к небольшой деревушке в горах Северного Уэльса. Как обычно, шестилетний Филип выбежал ему навстречу, но на этот раз отец не подхватил мальчугана, чтобы посадить впереди себя на коня. Он ехал медленно, с трудом держась в седле — в правой руке поводья, а левая беспомощно повисла. Лицо его было бледным, одежда забрызгана кровью. Это испугало и озадачило маленького Филипа, так как прежде он никогда не видел отца таким немощным.

— Позови маму, — сказал отец.

Когда они помогли ему войти в дом, всегда такая бережливая мать решительно разодрала добротную одежду отца, что поразило Филипа даже больше, чем вид крови.

— Не беспокойся обо мне, — сказал отец, но его обычно резкий голос ослаб до бормотания, и никто даже не обратил на это внимания, что также было весьма странным, ибо слово отца было законом для остальных. — Оставь меня и уведи всех в монастырь. Проклятые англичане будут здесь с минуты на минуту.

Монастырь и церковь были на вершине холма, но Филип никак не мог понять, с какой стати они должны были идти туда, если этот день не был даже воскресеньем.

— Если не остановить кровь, ты совсем ослабнешь, — возразила мама, а тетушка Гуин сказала, что она собирается поднять тревогу, и ушла.

Спустя годы, размышляя о последовавших затем событиях, Филип понял, что в тот момент все позабыли о нем и его четырехлетнем брате Франциске и никто и не подумал прихватить их в спасительный монастырь. Людей заботили только их собственные дети, и они считали, что раз Филип и Франциск были с родителями, то о них есть кому позаботиться. Но отец истекал кровью, а мать пыталась его спасти, вот и получилось, что все четверо попались в лапы англичанам.

Своим ничтожным жизненным опытом Филип не был подготовлен к появлению двух вооруженных людей, которые пинком распахнули дверь и ввалились в дом. При других обстоятельствах они, возможно, и не показались бы такими страшными, ибо были всего лишь большими, неуклюжими юнцами, которые только и умели, что дразнить старух, издеваться над евреями да затевать по ночам драки у трактиров. Но сейчас (Филип это понял через много лет, когда наконец смог спокойно и взвешенно думать о том страшном дне) эти двое были одержимы жаждой крови. Только что закончилась жестокая битва, они слышали, как стонут в агонии воины, видели, как падают замертво их товарищи, и буквально обезумели от ужаса. Но они выиграли этот бой и выжили и теперь были охвачены азартом преследования своих врагов, и ничто уже не могло их удовлетворить — только еще большая кровь, душераздирающие стоны, страшные раны и новые смерти. Все это было написано на их перекошенных лицах, когда они, словно лисы в курятник, ворвались в комнату, где лежал раненый отец.

Движения их были стремительны, но Филип запомнил каждый шаг, будто в тот момент время замедлило свой бег. На обоих были надеты только короткие кольчуги и кожаные шлемы с металлическими пластинками. В руках мечи. Один — отвратительный урод, косоглазый и с большим кривым носом, оскалившийся в обезьяньей ухмылке. У другого была пышная борода, перепачканная кровью, — вероятно, чужой, ибо раненым он не выглядел. Не останавливаясь, они обшарили комнату глазами. Их беспощадные, расчетливые взгляды миновали Филипа и Франциска, задержались на маме и наконец остановились на отце. И прежде чем кто-либо успел пошевельнуться, они подскочили к нему.

Склонившаяся над отцом мама перевязывала его левую руку. Она резко выпрямилась и повернулась к незваным гостям, ее глаза вспыхнули отчаянием и отвагой. Отец вскочил, схватившись здоровой рукой за рукоятку своего меча. Филип в ужасе заплакал.

Кривоносый, подняв меч, ударил маму рукояткой по голове и отшвырнул ее в сторону, должно быть, не желая рисковать, пока отец был жив. Позже Филип вспомнил, что в тот момент он побежал к матери, не отдавая себе отчета в том, что она уже не могла его защитить. Кривоносый шагнул мимо оглушенной женщины, снова поднимая меч. Филип вцепился в юбку теряющей сознание матери, не в силах отвести взгляда от своего отца.

Тот обнажил меч и, защищаясь, поднял его. Кривоносый обрушил удар сверху вниз, и два лезвия зазвенели, столкнувшись друг с другом. Как все маленькие дети, Филип думал, что отец был непобедим, но в тот момент ему суждено было узнать горькую правду. Увы, отец ослаб от потери крови, и от удара его меч выпал. Нападавший замахнулся в другой раз и без промедления опустил свой меч между мускулистой шеей и широким плечом. Филип завизжал, увидев, как острый клинок вошел в тело. Затем кривоносый выдернул меч и вонзил его в живот умирающего.

Смертельно напуганный Филип взглянул на маму. Их глаза встретились, и в этот момент бородатый ударом сбил ее с ног. Она упала рядом с сыном — голова в крови. Бородатый перехватил меч, взявшись за него двумя руками и перевернув острием вниз, затем высоко поднял, словно собираясь зарезаться, и с силой опустил. Когда клинок коснулся груди матери, раздался отвратительный хруст ломающихся костей. Лезвие вошло так глубоко (Филип заметил это даже тогда, охваченный слепым истерическим страхом), что, должно быть, вышло из спины и пригвоздило ее к полу.

Обезумевшими глазами Филип снова посмотрел на отца. Он увидел, как тот начал наваливаться на меч кривоносого; из его рта хлынула кровь. Убийца отступил и дернул за рукоятку, пытаясь высвободить свое оружие, — безуспешно. Отец, шатаясь, сделал шаг вперед. Кривоносый заревел в ярости и провернул меч в животе своей жертвы. На этот раз клинок вышел. Отец упал, схватившись руками за разверстую рану, пытаясь ее прикрыть. Филип всегда думал, что человеческие внутренности представляют собой нечто более или менее цельное, поэтому вид вываливающихся их частей потряс его, вызвав приступ рвоты. Кривоносый поднял меч над распростертым телом отца и так же, как только что бородатый, нанес последний удар.

Англичане переглянулись, и Филип прочитал на их лицах удовлетворение. Обернувшись, они посмотрели на него и Франциска. Один из них вопросительно кивнул, другой пожал плечами, и Филип понял, что они собирались зарезать их с братом своими острыми мечами; когда он представил, как ему будет больно, то его охватил такой ужас, что показалось, голова вот-вот лопнет от страха.

Тот, что был с окровавленной бородой, быстро наклонился и схватил Франциска за лодыжку. Он держал его вверх ногами, а малыш заливался слезами и звал на помощь мать, не понимая, что она мертва. Кривоносый отвел назад держащую меч руку, приготовившись пронзить сердце ребенка.

Но удара так и не последовало. Раздался властный голос, и двое негодяев замерли на месте. Вопли стихли, и до Филипа дошло, что это были его вопли. Он взглянул на дверь и увидел аббата Питера, который стоял в своей домотканой сутане, в глазах пылал праведный гнев, и в руке он, словно меч, держал деревянный крест.

Когда события того страшного дня вновь оживали в ночных кошмарах Филипа и он просыпался в холодном поту, рыдая в темноте, то ему удавалось постепенно успокоиться и снова заснуть, лишь вызвав в памяти эту финальную сцену и то, как безоружный человек с крестом в руке положил конец истошным крикам и зверской расправе.

Аббат Питер заговорил вновь. Филип не понимал языка — конечно, это был английский, — но значение слов аббата было ясно, ибо оба насильника выглядели пристыженными, а бородатый осторожно опустил Франциска. Продолжая говорить, монах большими шагами уверенно вошел в комнату. Вооруженные до зубов воины попятились, словно испугавшись его и святого креста! Он повернулся к ним спиной, всем своим видом демонстрируя презрение, и наклонился к Филипу. Его голос звучал спокойно.

— Как твое имя?

— Филип.

— А да, припоминаю. А твоего брата?

— Франциск.

— Так… — Аббат взглянул на окровавленные тела, лежащие на земляном полу. — Это твоя мама, не так ли?

— Да, — пролепетал Филип и, чувствуя, как его охватывает паника, указал на изувеченное тело отца. — А это мой папа!

— Я знаю, — успокаивающе произнес монах. — Не надо плакать, а надо отвечать на мои вопросы. Понимаешь ли ты, что они умерли?

— Я не знаю, — жалобным голосом ответил Филип. Он знал, что значило, когда умирали животные, но как такое могло произойти с мамой и папой?

— Это как если бы они заснули, — сказал аббат Питер.

— Но у них глаза открыты! — завопил Филип.

— Тише! Тогда их надо закрыть.

— Да, — прошептал Филип. Ему показалось, что это и впрямь поможет делу.

Аббат Питер выпрямился и подвел детей к телу отца. Затем он, встав перед ним на колени, взял Филипа за правую руку.

— Я покажу тебе, как это делается, — сказал аббат, притянув руку мальчика к отцовскому лицу, но внезапно Филип почувствовал, что боится дотрагиваться до этого побледневшего, обмякшего, изувеченного тела, ставшего вдруг каким-то чужим, и отдернул руку. Он с тревогой посмотрел на аббата Питера — человека, которого никто не смел ослушаться, но тот не рассердился.

— Ну же, — мягко сказал аббат и снова взял Филипа за руку. На этот раз несчастный ребенок не сопротивлялся. Держа двумя пальцами указательный пальчик Филипа, монах заставил его прикоснуться к веку мертвого отца и опустить его, закрыв неподвижный глаз, в котором застыл непередаваемый ужас. Затем аббат отпустил детскую руку и сказал:

— А теперь прикрой другой глаз.

Филип протянул ладошку и уже самостоятельно опустил веко умершего. Он почувствовал себя лучше.

— А мамочке закроем глаза? — Голос аббата Питера был спокойным и ласковым.

— Да.

Они опустились подле тела матери. Монах рукавом рясы вытер кровь на ее лице. Филип пробормотал:

— А Франциск?

— Наверное, и ему следует нам помочь, — сказал аббат.

— Франциск, — обратился Филип к своему братишке, — закрои маме глаза, как я закрыл папе, чтобы она могла спать.

— Разве они спят? — удивленно пролепетал Франциск.

— Нет, но как будто спят, — с серьезным видом объяснил Филип, — поэтому ее глаза должны быть закрытыми.

— Тогда ладно, — согласился Франциск и, без колебаний вытянув пухленькую ручку, осторожно прикрыл мамины глаза.

После этого аббат подхватил детей на руки и, даже не взглянув на все еще неподвижно стоявших англичан, вышел из дома и зашагал вверх по поросшему травой склону холма к святым стенам монастыря.

В монастырской кухне он их накормил, а затем, чтобы не оставлять без дела наедине со своими мыслями, велел помогать повару готовить монашеский ужин. На следующий день аббат отвел детей попрощаться с их покойными родителями, которых уже омыли и обрядили, прикрыв, где это было возможно, страшные раны, и которые теперь лежали рядом в гробах под сводами церковного нефа. Там же лежали еще несколько жителей деревни, ибо не всем удалось вовремя спрятаться за монастырскими стенами от вражеской армии. Аббат Питер взял мальчиков на похороны и заставил их смотреть, как оба гроба с их родителями опустили в одну могилу. Филип зарыдал. Глядя на него, разревелся и Франциск. Кто-то цыкнул на них, но аббат Питер сказал:

— Пусть поплачут.

И только после того, как они осознали, что родители ушли из жизни и их уже не воротишь, можно было подумать о будущем.

Среди родственников бедных сирот не осталось ни одной уцелевшей семьи, в которой не был бы убит хоть кто-то из ее членов, так что заняться детьми было некому. Поэтому оставалось только два пути: либо отдать или даже продать их кому-нибудь и обречь на рабское существование, пока они не вырастут и не смогут убежать, либо направить их по пути служения Госпожу Богу.

Было известно немало случаев, когда мальчики поступали в монастырь. Обычно это происходило в возрасте одиннадцати лет, иногда и раньше, но не младше пяти лет, ибо монахи не могли справляться с малышами. Эти мальчики, как правило, были или сиротами, или потерявшими одного из родителей, или детьми из семей, в которых было слишком много сыновей. Существовало правило, что семья, отдававшая своего ребенка в монахи, обязана была преподнести монастырю какой-нибудь существенный дар: хозяйство, церковь или даже целую деревню. В случаях же крайней нищеты обходились и без подношений. Однако отец Филипа оставил после смерти скромное хозяйство, так что нельзя было сказать, что мальчиков брали из простого сострадания. Аббат Питер предложил, чтобы монастырь взял под свое попечительство и детей, и хозяйство, на что оставшиеся в живых родственники с готовностью согласились, и формально сделка состоялась.

Много горя видел аббат на своем веку, но даже он не мог предвидеть, сколько хлопот доставит ему Филип. Год спустя, когда потрясение, казалось бы, должно было уже пройти и оба мальчика начали привыкать к монастырской жизни, Филипа охватило какое-то неукротимое бешенство. Условия жизни в монашеской общине были отнюдь не такими плохими, чтобы послужить причиной его озлобленности: дети были сыты и одеты, зимой спали в тепле и даже не были обделены некоторой любовью и заботой, а строгая дисциплина и утомительные церковные обряды всего лишь способствовали поддержанию порядка и стабильности, но Филип вел себя так, словно его несправедливо лишили свободы. Он не слушался приказаний, при каждом удобном случае проявлял неуважение к монастырским служащим, воровал еду, отвязывал лошадей, издевался над дряхлыми стариками и оскорблял старших. Но в своих проступках он не доходил до богохульства, и потому аббат Питер прощал ему. И в конце концов он одумался. Однажды под Рождество, оглянувшись на прошедшие двенадцать месяцев, Филип с удивлением обнаружил, что за все свои выходки он так ни разу и не был наказан.

Трудно сказать, что послужило причиной его становления на путь истинный. Возможно, помог появившийся у него интерес к занятиям. Его просто очаровала стройность теории музыки, и даже в том, как спрягались латинские глаголы, он находил логику и красоту. Маленькому Филипу поручили помогать монаху-келарю, в обязанности которого входило обеспечивать монастырь всем необходимым: от сандалий до зерна, и к этой работе он тоже относился с интересом. Он восторженно преклонялся перед братом Джоном, красивым могучим молодым монахом, который, казалось, был воплощением учености, благочестия, мудрости и доброты. То ли из желания быть похожим на Джона, то ли по своему собственному разумению, а может, благодаря и тому и другому Филип начал находить своего рода успокоение в ежедневных молитвах и церковных службах. И когда он достиг юношеского возраста, его мысли были целиком заняты жизнью монастыря, а в ушах звучали лишь божественные песнопения.

Как Филип, так и Франциск были гораздо грамотнее любого из своих сверстников, и они прекрасно понимали, что все это только благодаря монастырю, где им давалось серьезное образование. Тогда они вовсе не считали себя какими-то особенными. И даже когда оба брата стали еще более усердно заниматься, беря уроки у самого аббата вместо старого занудного монаха, обучавшего послушников, они были убеждены, что своими успехами обязаны возможности раньше других начать учиться.

Мысленно возвращаясь к годам своей юности, Филип всегда вспоминал то непродолжительное золотое время, наступившее после периода его душевного смятения и окончившееся, когда он впервые почувствовал яростный натиск плотской страсти. Настала мучительная пора нечестивых раздумий, ночных поллюций, бесед со своим духовником (а им был аббат), бесконечных покаяний и смирения плоти.

Ему так и не удалось полностью избавиться от похоти, но постепенно она стала ослабевать и теперь беспокоила его только время от времени в те редкие минуты, когда его душа и тело пребывали в безделье, словно старая рана, что все еще ноет перед дождем.

Несколько позже такой же бой пришлось выдержать и Франциску, и, хотя он не стал откровенничать с братом по этому вопросу, у Филипа сложилось впечатление, что Франциск сражался с порочными желаниями не столь храбро и, пожалуй, слишком бодро переживал свои поражения. Однако главным было то, что оба они все-таки сумели заключить мир со страстями, которые были самыми опасными врагами монашеской жизни.

В обязанности Филипа входило помогать келарю, а Франциска — аббату Питеру. Когда келарь умер, Филипу исполнился двадцать один год, но, несмотря на молодость, он принял на себя должность усопшего. Когда же Франциск достиг этого возраста, аббат предложил учредить специально для него должность помощника приора. Но это предложение неожиданно натолкнулось на сопротивление со стороны Франциска, который умолял освободить его от этой работы и отпустить из монастыря, ибо он мечтал быть посвященным в духовный сан и служить Богу в миру, вне монастырских стен.

Филип был поражен и напуган. Ему и в голову не приходило, что один из них мог покинуть монастырь, и это казалось столь же невероятным, как если бы ему сказали, что он является наследником трона. Однако после долгих терзаний это случилось, и Франциск покинул святое лоно обители, чтобы впоследствии стать капелланом графа Глостера.

Раньше будущее виделось Филипу очень просто: он будет монахом и проживет смиренную, богопослушную жизнь, а когда достигнет преклонного возраста, то, возможно, станет аббатом и постарается жить по примеру аббата Питера. Но теперь его начали одолевать сомнения: а может. Господь уготовил ему другое предназначение? Он вспомнил изречение о даре Божием: «Господу угодно, чтобы слуги Его не просто сохраняли царство Его, но преумножали». Трепеща, он поделился своими мыслями с аббатом Питером, прекрасно понимая, что рискует быть обвиненным в гордыне.

К его удивлению, аббат сказал:

— А я-то все гадал, сколько времени тебе потребуется, чтобы понять это. Конечно, тебе предназначен иной путь. Рожденный под сенью монастыря, осиротевший в шестилетнем возрасте, воспитанный монахами, в двадцать один год ты уже келарь — Господь не стал бы проявлять такое внимание к человеку, собирающемуся провести жизнь в маленькой обители на вершине мрачного холма в далекой горной стране. Здесь для тебя слишком мало простора, и придет час, когда ты должен будешь покинуть это место.

Филип был ошеломлен. Но ему в голову пришел еще один вопрос, и, прежде чем оставить аббата, он выпалил:

— Скажи, если этот монастырь такой ничтожный, то почему Господу угодно, чтобы ты был здесь?

Аббат Питер улыбнулся:

— Возможно, потому, что я должен позаботиться о тебе.

Через некоторое время аббат поехал в Кентербери, дабы засвидетельствовать свое почтение архиепископу, и, вернувшись, заявил Филипу:

— Я передал тебя приору Кингсбриджа.

Это известие обескуражило Филипа. Кингсбриджский монастырь считался одним из самых больших и влиятельных в стране. В нем был епископальный собор, и поэтому епископ формально являлся аббатом монастыря, хотя на практике управлял им приор.

— Приор Джеймс — мой старый друг, — объяснял аббат Питер Филипу. — Не знаю почему, но за последние годы он сильно сдал. Как бы там ни было, молодая кровь пойдет на пользу Кингсбриджу. В частности, у Джеймса много неприятностей с одной из его лесных обителей, и он крайне нуждается в человеке, на которого можно было бы полностью положиться и который сумел бы вернуть ее на путь Божий.

— И я должен стать приором этой обители? — удивился Филип.

Аббат кивнул.

— И если мы правы, думая, что Господь уготовил для тебя много дел, то мы можем рассчитывать, что Он поможет тебе решить все проблемы, с которыми ты там столкнешься.

— А если мы ошибаемся?

— В любой момент ты вправе вернуться сюда и снова быть моим келарем. Но мы не ошибаемся, сын мой, вот увидишь.

Прощание было трогательным. Филип провел здесь семнадцать лет, монахи заменили ему семью и стали ближе, чем так жестоко отнятые у него родители. Возможно, он никогда уже не увидит этих монахов, и сердце его было полно печали.

Первое, что испытал Филип в Кингсбридже, был благоговейный страх. Окруженный стенами монастырь по своей территории во много раз превосходил любую деревню, собор был похож на просторную мрачную пещеру, дом приора — маленький дворец. Но когда Филип несколько успокоился, он увидел, что дела в Кингсбридже шли не лучшим образом. Церковь явно нуждалась в основательном ремонте, богослужения проводились кое-как, постоянно кто-то нарушал тишину, и служек было даже больше, чем монахов. Благоговение Филипа очень скоро сменилось негодованием. Ему хотелось схватить приора Джеймса за горло, потрясти его и воскликнуть: «Как смеешь ты допускать все это? Как смеешь ты наспех читать молитвы Богу? Как смеешь ты позволять послушникам играть в кости, а монахам разводить щенков? Как смеешь ты жить во дворце, окруженный служками, когда рушится храм Божий?» Но, конечно, он ничего такого не сказал. У него был только короткий и ничего не значащий разговор с приором Джеймсом, высоким, худым, сгорбленным человеком, на опущенные плечи которого, казалось, навалились все неприятности мира. Затем он побеседовал с помощником приора по имени Ремигиус, которому осторожно намекнул, что монастырь, должно быть, давным-давно нуждается в переменах, надеясь, что тот всем сердцем с ним согласится, но Ремигиус смерил Филипа взглядом, словно говоря: «А ты-то кто такой?» — и переменил тему.

Он рассказал, что обитель Святого-Иоанна-что-в-Лесу была основана три года назад в отошедшем Кингсбриджу владении и предполагалось, что она сможет обеспечивать себя самостоятельно, но, по сути, до сих пор остается полностью зависимой от подачек главного монастыря. Были и другие проблемы: священник, которому случалось провести там ночь, жаловался на плохое проведение служб, некоторые путешественники утверждали, что были ограблены тамошними монахами, ходили слухи и о непристойностях… Тот факт, что Ремигиус не мог или не желал поведать подробности, был еще одним доказательством того, что управление всеми монастырскими делами осуществлялось спустя рукава. Филип ушел в ярости. Монастырь создан для того, чтобы славить Бога. И если он не отвечает этой цели, он ничто. Кингсбриджский монастырь был хуже, чем ничто. Он позорил Бога. Но с этим Филип ничего поделать не мог. Самое большее, на что он мог надеяться, это навести порядок в одной из кингсбриджских обителей.

Всю дорогу, которая заняла два дня, Филип обдумывал скудные сведения, полученные от Ремигиуса, и прикидывал, какой следует избрать подход. Лучше всего будет начать с мягкого обращения, решил он. Обычно приор избирался монахами, но в случае с обителью, которая была всего лишь частью основного монастыря, он мог быть просто назначен. Но то, что Филип не был избран, означало, что рассчитывать на добрую волю монахов он не мог. Поэтому действовать ему придется с осторожностью. Сначала нужно как следует разобраться в недугах, поразивших монашескую общину, а уж потом решать, как лучше с ними поступить. Ему придется завоевать уважение и доверие монахов, особенно тех, которые были старше его и могли отказаться признать нового приора. Затем, когда войдет в курс дела и сможет укрепить свой авторитет, он предпримет жесткие шаги.

Но вышло все по-другому.

Начало уже смеркаться, когда на второй день путешествия Фшгоп верхом на лошадке выехал на край поляны и осмотрел то место, которому суждено было стать его новым домом. В те дни там была только одна каменная постройка — часовня. (Опочивальню из камня Филип построил на следующий год.)

Остальные же представляли собой полуразвалившиеся деревянные лачуги. Филипу это не понравилось: все, что создавалось монахами, должно было служить долгие годы, будь то свинарник или храм. Оглядевшись, он заметил и другие свидетельства расхлябанности, так неприятно поразившей его еще в Кингсбридже: заборов не было, сено вывалилось через открытую дверь сарая, а рядом с прудом, в котором разводили рыбу, возвышалась навозная куча. «Спокойно, спокойно», — сказал он себе, чувствуя, как окаменело его лицо от едва сдерживаемого возмущения.

Сначала он никого не увидел. Так и должно было быть, ибо наступило время вечерней молитвы и большинство монахов обязаны были находиться в часовне. Он тронул хлыстом лошадку и пересек поляну, направляясь к похожей на конюшню постройке. Юноша с соломой в волосах и неприкаянным выражением на лице просунул голову в дверь и удивленно уставился на Филипа.

— Как зовут тебя? — спросил Филип и, смутившись на мгновение, добавил: — Сын мой.

— Все зовут меня Джонни Восемь Пенсов, — ответил юнец.

Филип слез с лошади и передал ему поводья.

— Что ж, Джонни Восемь Пенсов, можешь расседлать мою лошадь.

— Хорошо, отче. — Он привязал поводья к балке и собрался было уйти.

— Ты куда? — резко окликнул его Филип.

— Сказать братьям, что к нам приехал чужой человек.

— Тебе следует научиться быть послушным, Джонни. Займись лошадью. Я сам скажу братьям, что я здесь.

— Да, отец, — испуганно сказал Джонни и принялся выполнять порученное ему дело.

Филип посмотрел вокруг. В центре поляны стояло длинное здание, похожее на большой зал. Около него находилась круглая постройка с отверстием в крыше, из которого поднимался дымок. Должно быть, это кухня. Он решил взглянуть, что готовили на ужин. В строгих монастырях пишу принимали только раз в день — на обед, но это заведение было явно не из таких, и, очевидно, после вечерней молитвы здесь позволяли себе легкий ужин: хлеб с сыром или с соленой рыбой, а то и кружку ячменного пива, настоянного на травах. Однако когда он подошел к кухне, то безошибочно угадал аппетитный аромат жарящегося мяса. Он остановился, нахмурившись, затем вошел.

Два монаха и мальчик расселись вокруг очага. Филип видел, как один из монахов передал другому кувшин и тот отпил из него. Мальчик поворачивал вертел, на котором жарился поросенок.

Когда Филип вступил в полосу света, все трое удивленно уставились на него. Не говоря ни слова, он взял из рук монаха кувшин и принюхался.

— Почему вы пьете вино? — сказал он.

— Потому, незнакомец, что оно веселит душу, — ответил монах. — Испей и ты.

Было ясно, что они не ожидали прибытия нового приора. Так же ясно было и то, что их не пугали последствия, которые могли бы иметь место, если бы проезжий монах рассказал в Кингсбридже об их поведении. Филипа так и подмывало разбить кувшин с вином о голову этого человека, но он глубоко вздохнул и спокойно проговорил:

— Дети бедняков голодают ради того, чтобы у нас было мясо и питье. И делается это во славу Божию, а не для веселения наших душ. Сегодня вам больше не будет вина. — Он повернулся и вышел, захватив с собой кувшин.

— А ты-то кто такой? — бросил ему вслед один из монахов. Филип не удостоил его ответом. Скоро они все узнают.

Поставив кувшин на землю неподалеку от кухни, он направился к часовне, сжимая и разжимая кулаки, дабы утихомирить кипевшую в нем злость. «Не спеши, — говорил он себе. — Будь осмотрительным. Жди своего часа».

На паперти часовни он на минуту остановился, затем, окончательно успокоившись, толкнул массивную дубовую дверь и бесшумно вошел.

Спиной к нему неровными рядами стояли примерно дюжина монахов и несколько послушников. Лицом к ним — ризничий, читавший молитву по раскрытой перед ним книге. Служба велась второпях, монахи бездумно вторили ему. С трех свечей разной длины с шипением капал воск на грязное покрывало алтаря.

Два стоявших сзади молодых монаха, не обращая внимания на службу, о чем-то оживленно беседовали. Когда Филип подошел ближе, один из них сказал что-то смешное и другой залился хохотом, заглушая нечленораздельное бормотание ризничего. Это было последней каплей, переполнившей чашу терпения Филипа, и его намерение быть мягким исчезло без следа. Он что было сил возопил: «Замолчать!»

Смех оборвался. Ризничий перестал читать. Часовня погрузилась в тишину, и монахи, обернувшись, уставились на Филипа.

Он приблизился к смеявшемуся монаху и схватил его за ухо. Тот, хотя и был ростом выше Филипа и примерно его же возраста, был так поражен, что не нашел в себе сил сопротивляться. «На колени!» — взревел Филип. Какое-то мгновение казалось, что монах попытается вырваться, но, как и предвидел Филип, его воля к сопротивлению была подавлена сознанием вины, так что, когда Филип сильнее потянул за ухо, молодой человек повиновался.

— Вы все! — приказал Филип. — На колени!

Все они давали обет послушания, и та безобразная дисциплина, которая, очевидно, установилась в обители не так давно, еще не смогла вытравить годами выработанную привычку. Половина монахов и все послушники опустились на колени.

— Вы нарушили свою клятву, — с презрением произнес Филип. — Вы богохульники, каждый из вас. — Он смотрел им прямо в глаза. — С сегодняшнего дня начинается ваше раскаяние.

Остальные медленно, один за другим, стали опускаться на колени, и только ризничий продолжал стоять. Это был упитанный человек, с сонными глазами, лет на двадцать старше Филипа. Обойдя стоящих на коленях монахов, Филип подошел к нему.

— Дай мне книгу.

Ризничий с вызовом взглянул на него и ничего не сказал.

Филип протянул руку и взялся за увесистый том. Ризничий крепче сжал пальцы. Филип медлил. Два дня он провел, размышляя, как осторожно и взвешенно он будет действовать, и вот он здесь — еще не облетела дорожная пыль с его ног — рискует потерять все в прямом противостоянии с человеком, о котором ничего не знает.

— Дай мне книгу и стань на колени, — повторил он. По лицу ризничего пробежала презрительная ухмылка.

— Кто ты? — сказал он.

Филип снова медлил. По его одежде и по тому, как подстрижены его волосы, было очевидно, что он монах; и они, должно быть, уже догадались по его поведению, что он наделен определенной властью; но не было ясно, является ли его чин выше ризничего. Единственное, что он должен был сказать: «Я ваш новый приор», но он не хотел этого делать. Ему вдруг показалось очень важным, чтобы он смог одержать победу исключительно с помощью своего морального авторитета.

Его нерешительностью не замедлил воспользоваться ризничий.

— Пожалуйста, поведай, — заговорил он с насмешливой учтивостью, — кто это приказывает нам преклонять колена перед его персоной.

Все сомнения мгновенно покинули Филипа. «Со мной Бог. Чего я боюсь?» — подумал он. Филип сделал глубокий вздох, и, словно раскаты грома, под каменными сводами прогремели его слова:

— Это Бог приказывает вам преклонить колена перед его персоной.

Уверенность ризничего несколько поубавилась. Филип использовал свой шанс и выхватил книгу. Потеряв власть, ризничий наконец неохотно опустился на колени.

Стараясь скрыть облегчение, Филип обвел всех взглядом и произнес:

— Я ваш новый приор.

Он заставил их остаться на коленях и принялся читать молитву. Это заняло много времени, так как Филип требовал, чтобы они снова и снова повторяли строки Святого Писания, пока их голоса не зазвучали в унисон. Затем в полном молчании братия проследовала за ним в трапезную. Там Филип приказал унести жареного поросенка на кухню и подать хлеб и слабое пиво и назначил одного из монахов читать молитву, пока остальные ели. Когда ужин закончился, он отвел их так же в молчании в опочивальню.

Потом Филип распорядился принести из дома приора его ложе — он будет спать вместе с монахами. Это было простейшим и наиболее эффективным способом предотвратить непристойности.

В первую ночь Филип не сомкнул глаз. Он сидел с зажженной свечой и тихо молился, пока не наступила полночь — время будить монахов на заутреню. Службу он провел быстро, дав им понять, что он вовсе не такой уж безжалостный. Монахи снова отправились спать, а Филип продолжал бодрствовать.

На рассвете, прежде чем братья начали просыпаться, он вышел на воздух и оглядел окрестности, размышляя о предстоящем дне. Перед ним расстилалось недавно очищенное от леса поле, посередине которого возвышался огромный пень, должно быть, оставшийся от векового дуба. Это натолкнуло его на мысль.

После утренней службы и завтрака Филип велел монахам прихватить веревки и топоры и повел их на поле выкорчевывать этот здоровенный пень. Одни подрубали корни, а другие изо всех сил тянули веревки. «На-а-ава-ались!» — раздавались их дружные крики. Когда наконец работа была окончена, Филип дал всем пива, хлеба и по куску свинины, которую днем раньше он запретил им есть на ужин.

Нельзя сказать, что это было окончание всех проблем, но это было начало их решения. В первые же дни своего пребывания в обители Филип распорядился больше не просить у основного монастыря ничего, кроме зерна для хлеба и свечей для часовни. Осознав, что отныне они будут иметь только то мясо, которое сами произведут или добудут, монахи быстро превратились в рачительных хозяев — скотоводов и птичников; и если прежде они рассматривали церковные службы как способ уклониться от работы, то теперь они были рады, когда Филип сокращал часы молитвы и у них оставалось больше времени для занятия хозяйством.

Через два года обитель стала полностью обеспечивать себя всем необходимым, а еще через два — начала снабжать и Кингсбриджский монастырь мясом, дичью и сыром из козьего молока, который сделался настоящим деликатесом.

Обитель процветала, службы проводились безукоризненно, и братья выглядели здоровыми и счастливыми.

Филип был бы вполне доволен, если бы не Кингсбриджский монастырь, дела в котором становились все хуже и хуже.

Кингсбридж мог бы стать одним из основных религиозных центров королевства с кипучей деловой активностью. Его библиотека посещалась иностранными учеными, к мнению приора прислушивались даже лорды, поклониться монастырским гробницам тянулись паломники со всех уголков страны, знать почитала его за гостеприимство, а бедняки за милосердие. Но, увы, церковь разрушалась, половина монастырских построек пустовала, а сам монастырь погряз в долгах. Филип посещал Кингсбридж не реже чем раз в год, и каждый раз, возвращаясь назад, он кипел от негодования, ибо видел, как то богатство, которое было создано благочестивыми прихожанами и преумножено монахами, теперь самым бестолковым образом проматывалось монастырем.

Отчасти все это объяснялось местонахождением Кингсбриджа, который представлял собой небольшую деревню, стоящую на второстепенной дороге, ведущей в никуда. Со времени правления первого короля, Вильгельма, прозванного Завоевателем или Незаконнорожденным — это зависело от того, кто говорил, — большинство соборов переместилось в крупные города. Но Кингсбриджа это не коснулось. Однако, по мнению Филипа, это не являлось неразрешимой проблемой: преуспевающий монастырь с кафедральным собором должен сам по себе стать городом.

Истинной же проблемой была бездеятельность приора Джеймса. Когда штурвал находится в слабых руках, корабль несется по воле волн навстречу беде.

И, к величайшему сожалению Филипа, пока был жив приор Джеймс, Кингсбриджский монастырь был обречен все дальше скатываться вниз.
* * *

Они закутали ребенка в чистое полотно и уложили в большую корзину для хлеба, которую приспособили под люльку. Насосавшись козьего молока, он сладко заснул. Ухаживать за малышом Филип велел Джонни Восемь Пенсов, так как, несмотря на некоторое слабоумие, он умел бережно и нежно обращаться с маленькими и слабыми существами.

Филип сгорал от нетерпения узнать, что же привело к ним Франциска. За обедом он попытался выяснить причину приезда брата, но Франциск твердо хранил молчание, и ему пришлось на время подавить свое любопытство.

После обеда наступил час занятий. В обители не было для этого подходящего помещения, но монахи могли посидеть с книгой на паперти часовни или пройтись взад-вперед по двору. Им разрешалось время от времени заглядывать на кухню и греться у огня. Филип и Франциск прохаживались бок о бок вдоль края поляны, как они это делали, когда были монахами Уэльс кого монастыря. Франциск говорил:

— Король Генрих всегда относился к Церкви как к некой структуре, подчиненной его королевской власти. Он издавал указы, касающиеся епископов, устанавливал налоги и всячески противился прямому распространению папского влияния.

— Знаю, — кивнул Филип. — Ну и что?

— Король Генрих умер.

Филип остановился как вкопанный. Этого он не ожидал.

— Он умер в своем охотничьем домике в Лион-ля-Форе, в Нормандии, — продолжал Франциск, — отведав блюдо из миног, которые он очень любил, хотя они всегда были ему противопоказаны.

— Когда?

— Сегодня первый день года, значит, ровно месяц назад.

Филип был потрясен. Он еще не родился, когда Генрих уже был королем. И ему еще не доводилось переживать смерть монарха, но он знал, что она повлечет за собой беды и, возможно, войну.

— А что сейчас происходит? — с тревогой спросил Филип.

Они возобновили движение.

— Проблема в том, — сказал Франциск, — что наследник короля погиб в море много лет назад. Ты, возможно, помнишь этот случай.

— Помню. — Тогда Филипу было двенадцать лет от роду, и это было первое событие общегосударственной важности, которое отпечаталось в его мальчишеском сознании и которое открыло для него существование мира за стенами монастыря. Королевский сын погиб во время крушения судна, называвшегося «Белый Корабль», неподалеку от Шербура. Аббат Питер, поведавший все это Филипу, был сильно обеспокоен, что смерть наследника может ввергнуть страну в войну и анархию, но королю Генриху удалось тогда удержать ситуацию под контролем, и жизнь маленьких Филипа и Франциска продолжила свое привычное течение.

— Разумеется, у короля было много детей, — говорил Франциск. — По крайней мере двенадцать, включая и моего господина, графа Роберта Глостера. Но, как ты знаешь, все они внебрачные. Несмотря на его безудержную плодовитость, ему удалось стать отцом только одного законного ребенка, и это была девочка. Мод. Незаконнорожденный не вправе наследовать трон, но женщина на престоле — не лучший выход из положения.

— А разве король Генрих не объявил своего наследника? — спросил Филип.

— Объявил. Он выбрал Мод. У нее есть сын, тоже Генрих. А у старого короля была заветная мечта: посадить на трон своего внука. Но мальчишке нет еще и трех лет. Так что король заставил лордов присягнуть на верность Мод.

Филип недоумевал:

— Но если король сделал Мод своей наследницей и лорды уже присягнули ей… то в чем проблема?

— Не все так просто в жизни при дворе, — сказал Франциск. — Мод замужем за Джеффри Анжуйским. А Анжу и Нормандия — старые враги. Наши нормандские сюзерены ненавидят анжуйцев. Откровенно говоря, старый король был слишком большим оптимистом, если надеялся, что вся эта компания англо-нормандских лордов отдаст Англию и Нормандию в руки анжуйцу, какие бы клятвы они ни произносили.

Филип был несколько озадачен осведомленностью своего младшего брата и его фамильярным отношением к могущественнейшим особам государства.

— Но как ты это узнал?

— Лорды съехались в Ле-Небур, чтобы решить, как быть дальше. Нет необходимости говорить, что мой господин, граф Роберт, тоже был там, а я при нем писарем.

Филип вопросительно посмотрел на брата, подумав, как, должно быть, жизнь Франциска отличается от его собственной. Затем, вспомнив что-то, спросил:

— Граф Роберт — старший сын покойного короля, не так ли?

— Да, и очень честолюбив. Но он придерживается общей точки зрения, что внебрачные дети должны завоевывать свои королевства, а не наследовать их.

— А кто еще был там?

— Трое племянников короля Генриха, сыновья его сестры. Старший, Теобальд Блуа; затем его любимец Стефан, которого он одарил обширными поместьями здесь, в Англии; и младший — Генрих. Последнего ты знаешь как епископа Винчестерского. Так вот, в соответствии с традицией, которая, возможно, кажется тебе вполне разумной, лорды оказали предпочтение старшему, Теобальду. — Усмехнувшись, Франциск взглянул на брата.

— Вполне разумно, — улыбнулся Филип. — Итак, Теобальд — наш новый король?

Франциск покачал головой.

— Он тоже так думал, но младшие братья не сидели сложа руки. — Они дошли до дальнего конца поляны и повернули назад. — И пока Теобальд милостиво принимал от лордов заверения в преданности, Стефан переправился через Ла-Манш в Англию и помчался в Винчестер, где с помощью своего младшего брата, епископа Генриха, захватил замок и, что самое главное, королевскую казну.

Филип чуть было не сказал: «Итак, Стефан — наш новый король», но прикусил язык: он уже говорил это о Мод и Теобальде и оба раза попадал впросак.

— Чтобы сделать свою победу окончательной, — продолжал Франциск, — Стефану требовалось только одно: поддержка Церкви. Ибо пока он не будет коронован в Вестминстере самим архиепископом, он не может считаться полноправным королем.

— Уверен, это было проще простого, — сказал Филип. — Его брат Генрих — один из влиятельнейших священников страны, епископ Винчестерский, аббат Гластонберийский, богатый, как Крез, и почти такой же могущественный, как архиепископ Кентерберийский. И если епископ Генрих не собирался поддержать брата, то зачем ему нужно было помогать Стефану захватить Винчестер?!

Франциск кивнул.

— Должен сказать, епископ Генрих действовал блестяще. И Стефану он помогал отнюдь не из братских чувств.

— Тогда почему?

— Несколько минут назад я напомнил тебе, каково было отношение покойного короля Генриха к Церкви. Епископ Генрих хочет добиться того, чтобы новый король, кто бы он ни был, обращался с ней с большим почтением. Поэтому, прежде чем гарантировать поддержку, Генрих заставил Стефана торжественно поклясться, что тот будет охранять права и привилегии Церкви.

Филипу это понравилось. В самом начале царствования Стефана его отношения с Церковью были четко определены, и причем на условиях Церкви. Но, пожалуй, даже более важным было создание прецедента. Церковь короновала королей, но до сих пор у нее не было права выдвигать условия. Возможно, наступит время, когда ни один король не сможет прийти к власти, не заключив с ней соответствующего соглашения.

— Для нас это значило бы очень многое, — сказал Филип.

— Стефан может и не сдержать своих обещаний, — рассуждал Франциск. — Но все равно ты прав. Он уже никогда не сможет быть таким жестоким по отношению к Церкви, каким был Генрих. Однако есть еще одна опасность. От того, что сделал Стефан, сильно пострадали два лорда. Один из них — Бартоломео, граф Ширинг.

— Знаю его. Город Ширинг в двух днях пути отсюда. Говорят, Бартоломео — человек благочестивый.

— Может быть. Мне известно лишь, что он лицемерный и упрямый вельможа, который никогда не изменит данной Мод клятве верности, даже если ему будет обещано прощение.

— А кто второй недовольный господин?

— Мой лорд Глостер. Я уже говорил, что он очень честолюбив. Его душа терзается от мысли, что, будь он законнорожденным, он стал бы королем. Лорд Роберт хочет посадить на трон свою сводную сестру, полагая, что она полностью будет следовать указаниям и советам брата и он, по сути, сделается королем.

— Он собирается что-нибудь предпринять?

— Боюсь, что да. — Франциск понизил голос, хотя рядом никого не было. — Вместе с Мод и ее мужем Роберт и Бартоломео намерены поднять мятеж, сбросить Стефана и усадить на трон Мод.

Филип остановился.

— Которая сведет к нулю все, чего достиг епископ Винчестерский! — Он схватил брата за руку. — Но Франциск…

— Я знаю, о чем ты думаешь. — Внезапно дерзкая фамильярность покинула Франциска, уступив место озабоченности и тревоге. — Если бы граф Роберт узнал, что я тебе все это рассказал, он бы меня повесил. Он мне полностью доверяет. Но прежде всего я предан Церкви, это мой долг.

— Но что же ты можешь сделать?

— Я думаю добиться аудиенции у нового короля и все ему рассказать. Конечно, два мятежных графа станут отпираться, а меня повесят за измену, но зато восстание сорвется, и я вознесусь на небеса.

Филип покачал головой.

— Вспомни, чему нас учили: тщетно стяжать славу мученика.

— И еще я думаю, у Бога для меня и на земле хватает дел. Я пользуюсь доверием всемогущего лорда, и если мне удастся там остаться и благодаря моим стараниям продвинуться по службе, то я смог бы многое еще сделать во благо Церкви и законности.

— Так какой же выход?

Франциск в упор посмотрел на брата.

— Вот поэтому-то я здесь.

Филип почувствовал, что дрожит от страха. Конечно, Франциск намеревался воспользоваться его услугами, иначе зачем бы он стал выдавать ему эту страшную тайну.

Франциск тем временем продолжал:

— Я не могу донести на заговорщиков, а ты можешь.

— Иисус Христос и все святые, спасите меня, — пробормотал Филип.

— Если заговор будет раскрыт здесь, на юге, ни одна душа не заподозрит, что сведения просочились из окружения Глостера. Никто не знает, что я здесь; никто даже не знает, что ты мой брат. Ты мог бы придумать правдоподобное объяснение, каким образом тебе стало обо всем известно: например, ты видел, как собирается рать, или кто-то из приближенных графа Бартоломео рассказал о заговоре, исповедуясь в грехах знакомому тебе священнику.

Филипа знобило, он плотнее запахнул свои одежды. Казалось, резко похолодало. Это дело было опасным, очень опасным. Они собирались вмешаться в дворцовые интриги, которые сплошь и рядом оканчивались трагически даже для знати. Если же в интриги королевской фамилии совали нос посторонние вроде Филипа, это было просто безумием.

Но слишком многое было поставлено на карту. Филип не мог оставаться в стороне и спокойно наблюдать, как плетется заговор против короля, выбранного Церковью, будучи в состоянии предотвратить его. И хотя опасность была очень велика для самого Филипа, то для Франциска, если откроется, что именно он выдал бунтовщиков, это будет означать верную смерть.

— Каков план мятежников? — спросил Филип.

— В настоящий момент граф Бартоломео направляется в Ширинг. Оттуда он разошлет гонцов к своим сторонникам по всему югу Англии. Граф Роберт прибудет в Глостер через день-два и соберет войско на западе страны. И наконец, граф Брайан Фитц, владелец замка Уоллингфорд, прикажет закрыть его ворота. Так вся Юго-Западная Англия без боя перейдет к восставшим.

— В таком случае уже поздно! — воскликнул Филип.

— Не совсем. У нас есть еще около недели. Но ты должен действовать быстро.

Все более теряя присутствие духа, Филип понял, что он почти уже дал согласие.

— Но я не знаю, к кому обратиться. Обычно в таких случаях идут к графу, но наш-то и есть обвиняемый. Да и шериф, должно быть, на его стороне. Надо найти кого-то, кто обязательно нас поддержит.

— Приор Кингсбриджа?

— Увы, мой приор стар и немощен. Скорее всего, он палец о палец не ударит.

— Кто же тогда?

— Возможно, епископ. — На самом деле Филип ни разу в жизни даже не говорил с епископом Кингсбриджским, но у него была определенная уверенность, что тот примет и выслушает его и, не колеблясь, встанет на сторону Стефана, ибо Стефан — избранник Церкви, а кроме того, епископ обладал достаточной властью, чтобы предпринять какие-то меры.

— Где живет епископ? — спросил Франциск.

— Полтора дня пути отсюда.

— Тогда тебе надо ехать прямо сегодня.

— Ты прав, — с тяжелым сердцем согласился Филип.

Франциск посмотрел на него глазами, полными раскаяния.

— Мне очень жаль, что пришлось обратиться к тебе.

— Мне тоже, — сказал Филип. Он был тронут. — Что поделаешь…
* * *

Филип созвал монахов в часовенку и объявил им о смерти короля.

— Будем молиться, братья, за то, чтобы престол с миром перешел к законному наследнику и чтобы новый король любил Церковь сильнее, чем покойный Генрих, — торжественно произнес он, не обмолвившись, однако, и словом о том, что ключ к мирному престолонаследию странным образом попал в его руки, а вместо этого добавил: — Есть дела, которые заставляют меня незамедлительно покинуть нашу тихую обитель и отправиться в святой монастырь Кингсбридж.

В его отсутствие помощник приора будет проводить службы, а келарь вести хозяйство, но ни один из них не сможет справиться с Питером из Уорегама, и Филип боялся, что если ему придется задержаться надолго, то Питер успеет натворить столько бед, что, вернувшись, он не узнает собственную обитель. Но Филип так до сих пор и не придумал способа обуздать брата Питера, не унижая его чувство собственного достоинства, и, поскольку времени не осталось, самое лучшее было избавиться от вздорного монаха.

— Ранее мы с вами уже говорили о чревоугодии, — сделав паузу, начал Филип. — Брат Питер заслуживает благодарности, ибо напомнил нам, что, когда Господь благословляет наше хозяйство и дарует нам богатство. Он делает это не для того, чтобы мы толстели и нежились в достатке, а для Его пущей славы. Делиться с неимущими есть наша святая обязанность, которой мы по сей день пренебрегали, главным образом потому, что здесь, в лесу, просто не с кем делиться. Но брат Питер напомнил нам, что мы должны искать и находить страждущих, дабы приносить им облегчение.

Монахи с удивлением смотрели на своего приора: они-то думали, что вопрос о чревоугодии уже закрыт. Питер выглядел несколько озадаченным. Ему было приятно снова оказаться в центре внимания, но одновременно он чувствовал беспокойство, так как не понимал, к чему Филип завел этот разговор, да еще именно сейчас.

— Я принял решение, — продолжал Филип. — Еженедельно мы будем выделять на подаяние по одному пенсу с каждого монаха нашей общины. И если это означает, что мы должны немного ограничить себя в пище, то возрадуемся тому, что на небесах нам воздается. Но еще важнее быть уверенными, что наши деньги тратятся на благое дело. Когда вы жертвуете пенни бедняку, чтобы он купил хлеба для своей семьи, он может пойти прямо в трактир и напиться, а затем прийти домой и избить жену, которая, пожалуй, предпочла бы обойтись без вашего милосердия. Лучше дать ему хлеб, еще лучше дать хлеб его детям. Раздавать милостыню — святое дело, которое должно выполняться с таким же усердием, как и лечение немощных или обучение отроков. Посему многие монастыри назначают раздатчиков милостыни. Так поступим и мы.

Филип обвел глазами собравшихся. Они внимательно слушали его. На лице Питера было написано удовлетворение: он, очевидно, решил, что одержал победу. Однако никто не догадывался, что за этим последует.

— Работа раздатчика милостыни очень трудна. Ему придется обходить ближайшие города и деревни, а время от времени посещать и Винчестер и там блуждать среди самых несчастных, грязных, убогих и порочных людей, ибо они и есть страждущие. Он будет молиться за них, когда они захотят обмануть или ограбить его. Ему будет не хватать покоя нашей обители, ибо большую часть времени придется проводить в дороге.

Филип снова посмотрел на монахов. Теперь они были взволнованы, так как никто не горел желанием получить эту работу. Он остановил взгляд на Питере из Уорегама, который наконец понял, в чем дело. Его лицо осунулось.

— Именно Питер указал нам на это слабое место в нашей деятельности, — медленно произнес Филип, — поэтому я считаю, что ему-то и должна быть оказана честь стать нашим раздатчиком милостыни. — Он улыбнулся. — Сегодня же можешь и начать.

Лицо Питера было чернее тучи.

«Теперь у тебя не будет времени смущать братьев, — подумал Филип, — а близкое знакомство с мерзкими, вшивыми нищими в смердящих переулках Винчестера поубавит твое презрение к спокойной жизни».

Однако Питер воспринял все это как чистой воды наказание и бросил на него взгляд, полный такой ненависти, что на мгновение Филип испугался.

Он отвел глаза и обратился к остальным:

— Когда умирает король, всякое может случиться… Молитесь за меня, пока я буду отсутствовать.

0

9

II

К полудню второго дня пути приор Филип был уже в нескольких милях от епископского дворца. От волнения у него похолодело внутри. Он лихорадочно думал, как объяснить епископу, откуда он узнал о готовящемся заговоре. Ведь тот может и не поверить ему или, поверив, потребовать доказательств. Но, что еще хуже, эта мысль пришла ему в голову только после того, как они расстались с Франциском, — не исключено, хотя и маловероятно, что епископ сам был одним из заговорщиков и близким другом графа Ширинга. Известно немало случаев, когда епископы ставили свои личные интересы выше интересов Церкви.

Епископ может даже прибегнуть к пыткам, чтобы заставить Филипа открыть его источник информации. Конечно, на это у него не было права, но тогда у него не было и права участвовать в заговоре против короля. Филип вспомнил орудия пыток, которые он видел на картинах, изображавших сцены ада. Рисовать такие картины художников вдохновляло то, что действительно происходило в подземных тюрьмах лордов и епископов. И Филип не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы принять мученическую смерть.

Когда он заметил впереди группу людей, бредущих по дороге, его первым инстинктивным желанием было избежать встречи с ними, ибо он был один, а вдоль дорог частенько шныряли разбойники, которые не остановятся перед тем, чтобы ограбить монаха. Затем он различил среди них две детские фигурки и одну женскую. Семья опасности не представляла, и он рысью пустился вдогонку.

Подъехав ближе, он увидел, что группа эта состояла из высокого мужчины, маленькой женщины, юноши почти такого же роста, что и мужчина, и двух ребятишек. Их бедность бросалась в глаза: они шли с пустыми руками, одетые в тряпье. Мужчина был крупный, но истощенный, словно он умирал от изнурительной болезни или голода. Он с беспокойством взглянул на Филипа и, что-то забормотав, прижал поближе к себе детей. Сначала Филип принял мужчину за пятидесятилетнего старика, но при ближайшем рассмотрении понял, что ему было тридцать с небольшим, хотя лицо носило печать заботы и тревоги.

— Ох ты, монах! — воскликнула женщина.

Филип строго посмотрел на нее. Женщина должна молчать до тех пор, пока не заговорит ее муж, и, хотя нельзя сказать, что «монах» — это очень грубо, вежливее было бы сказать «брат» или «отец». Женщина была лет на двенадцать моложе мужчины, и ее глубоко сидящие золотистые глаза делали ее внешность весьма привлекательной. Однако Филипу показалось, что от нее исходит опасность.

— Добрый день, отец, — поздоровался мужчина, словно извиняясь за бесцеремонность своей жены.

— Благослови тебя Господь, — миролюбиво ответил Филип. — Ты кто будешь?

— Том, мастер-строитель, ищу работу.

— И, я вижу, не можешь найти.

— Это правда.

Филип кивнул. Обычная история. Ремесленники-строители часто вынуждены были пускаться на поиски работы и, случалось, не могли ничего найти, так как новые дома строили немногие. Такие мастера нередко останавливались на ночлег в монастырях. Если работа закончилась недавно, они обычно, уходя, делали щедрые дары, а побродив по дорогам, порой так нищали, что и предложить-то уж ничего не могли. Но милосердие монахов требовало каждому оказывать одинаково радушный прием.

Крайняя бедность этого ремесленника бросалась в глаза, хотя его жена выглядела не так уж и плохо.

— Что ж, — сказал Филип, — сейчас время обеда, и у меня в суме есть кое-что съестное, а делиться с ближними — наша святая обязанность, так что, если ты и твоя семья не побрезгуете разделить со мной трапезу, на том свете мне это зачтется, да и вам хуже не будет.

— Ты очень добр к нам, отче, — проговорил Том и взглянул на женщину. Она чуть заметно пожала плечами, затем слегка кивнула, и он, более не колеблясь, добавил: — Мы принимаем приглашение. Покорнейше тебя благодарим.

— Не меня — Бога благодарите, — не задумываясь, привычно сказал Филип.

— Благодарить надо крестьян, которые платят церковную десятину, — подала голос женщина.

«Ну и язва», — подумал Филип, но промолчал.

Они остановились на небольшой полянке, где лошадка Филипа могла пощипать пожухлую зимнюю траву. Втайне он был рад представившейся возможности отложить прибытие во дворец и хоть как-то отсрочить опасный разговор с епископом. Строитель сказал, что он тоже направляется в епископский дворец в надежде, что там требуются мастера для его ремонта или даже для каких-нибудь строительных работ. Пока они беседовали, Филип тайком изучал семейство. Женщина казалась слишком молодой, чтобы быть матерью старшего парня. Он был как теленок, большой и неуклюжий, и имел довольно глупый вид. Другой мальчик, помладше, выглядел очень странно: у него были морковного цвета волосы, белоснежная кожа и ярко-зеленые выпученные глаза. Его манера не моргая рассматривать вещи с отсутствующим выражением лица напомнила Филипу о бедном Джонни Восемь Пенсов, но, в отличие от Джонни, взгляд этого мальчика был удивительно взрослым и проницательным. И похоже, он был такой же смутьян, как и его мать. Третьим ребенком была девочка лет семи. Время от времени она начинала хныкать, и тогда отец, смотревший на нее с ласковым участием, не говоря ни слова, тихонько ее похлопывал, стараясь утешить. Было видно, что он ее просто обожал. Когда же один раз, будто случайно, он прикоснулся к своей жене и их глаза встретились, Филип заметил, что во взглядах обоих вспыхнуло взаимное влечение.

Женщина послала детей принести большие листья, которые можно было бы использовать в качестве тарелок, а Филип раскрыл свою переметную суму.

— Где находится твой монастырь, отец? — поинтересовался Том.

— В лесу. Отсюда один день пути на запад.

Женщина метнула на мужа многозначительный взгляд, а у Тома брови поползли вверх.

— Ты знаешь его? — спросил Филип.

Том почему-то выглядел смущенным.

— Должно быть, по дороге из Солсбери мы прошли недалеко от него, — ответил он.

— О да. Но он стоит в стороне от большой дороги и заметить его невозможно, если не искать специально.

— А-а, понятно, — пробормотал Том, но мысли его, казалось, были где-то совсем в другом месте.

— Скажите-ка мне вот что, — неожиданно сказал Филип, — не встретили ли вы на дороге женщину? Скорее всего, молодую… и, э-э, с младенцем?

— Нет, — ответил Том с безразличным видом, но Филип почувствовал, что это его очень интересует. — А почему ты спрашиваешь?

Филип улыбнулся:

— Могу рассказать. Вчера утром в лесу нашли ребенка и принесли в мою обитель. Он оказался мальчиком. Думаю, ему не было и дня от роду. Должно быть, ночью родился. Так что его мать, очевидно, была неподалеку от того места. В то же время и вы там были.

— Мы никого не видели, — снова сказал Том. — И что вы сделали с этим ребенком?

— Накормили его козьим молоком. Похоже, оно пришлось ему по вкусу.

И женщина, и ее муж внимательно смотрели на Филипа. «Да, — подумал он, — эта история не может не тронуть человеческое сердце». Минуту спустя Том спросил:

— И теперь вы ищете мать?

— О нет. Я просто так спросил. Если бы я ее встретил, конечно, я вернул бы ей ребенка. Но абсолютно ясно, что она сама этого не желает и постарается сделать так, чтобы ее не нашли.

— И что тогда будет с мальчиком?

— Мы вырастим его в нашей обители. Он будет сыном Божьим. Меня самого так воспитали и брата моего тоже. Наших родителей отняли у нас, когда мы были совсем маленькими, и с тех пор нашим отцом стал аббат, а нашей семьей — монахи. Они нас кормили, одевали, обували и учили грамоте.

— И вы оба стали монахами, — с оттенком иронии сказала женщина, как бы намекая на то, что монастырская добродетель в конечном счете всегда бывает движима корыстными интересами.

Филип обрадовался, что может ей возразить.

— Нет, мой брат покинул монашеский орден.

Вернулись дети, так и не найдя больших листьев — зимой это совсем не просто, — так что есть им пришлось без тарелок. Филип дал всем по куску хлеба и сыра. Они набросились на еду, словно голодные звери.

— В моей обители мы сами делаем этот сыр, — сказал Филип. — Он вкусный, когда молодой, как этот, но, если дать ему дойти, он станет еще лучше.

Они были слишком голодные, чтобы рассуждать о вкусовых достоинствах сыра, и в мгновение ока покончили со своими кусками. У Филипа еще были три груши. Он выудил их из сумы и протянул Тому. Тот дал по одной каждому из детей.

Филип встал.

— Я буду молиться, чтобы ты нашел работу.

— Коли ты желаешь помочь, отец, — сказал Том, — сделай милость, намекни обо мне епископу. Ты видишь, в какой мы нужде, и ты сам убедился, что мы люди честные.

— Хорошо.

Том помог Филипу сесть на лошадь.

— Ты добрый человек, святой отец, — сказал он, и, к своему удивлению, Филип увидел, что в глазах Тома стояли слезы.

— Храни тебя Господь.

Том еще на мгновение придержал лошадку.

— Тот ребенок, о котором ты рассказал… найденыш… — Он говорил тихо, будто не хотел, чтобы дети его слышали. — Ты… ты уже дал ему имя?

— Да. Мы назвали его Джонатаном, что означает «дар Божий».

— Джонатан… Хорошее имя. — Том отпустил поводья.

Филип с любопытством посмотрел на него, затем пришпорил свою лошадку и рысью поскакал прочь.
* * *

Епископ Кингсбриджский не жил в Кингсбридже. Его дворец стоял на южном склоне холма в покрытой буйной растительностью долине, до которой был целый день пути от холодного каменного собора и мрачных монахов. Он предпочитал жить здесь, ибо бесконечные богослужения мешали ему исполнять прочие обязанности: собирать налоги, вершить правосудие и плести дворцовые интриги. Монахам это тоже было удобно, так как чем дальше был епископ, тем меньше он совал нос в их дела.

Когда Филип туда добрался, было холодно и шел снег. Дул колючий ветер, и низкие серые тучи нахмурились над епископским поместьем. Замка как такового не было, но тем не менее дворец был хорошо защищен. Лес вырубили на сотню ярдов вокруг. Здание окружал крепкий, в человеческий рост, забор, с наружной стороны которого находился заполненный дождевой водой ров. И хотя в карауле у ворот стоял какой-то неотесанный чурбан, его меч был достаточно тяжел.

Дворец представлял собой добротный каменный дом, построенный в виде буквы «Е». На нижнем этаже находилось полуподвальное помещение без окон, и за его толстые стены можно было проникнуть лишь через тяжелые двери. Одна такая дверь была открыта, и Филип смог разглядеть в полумраке бочки и мешки. Остальные были закрыты и скованы массивными цепями. Филипа мучило любопытство: что же за ними? Должно быть, именно там томятся пленники епископа.

Среднюю черточку буквы «Е» составляла наружная лестница, которая вела в жилые покои, расположенные наверху; вертикальная линия «Е» — главный зал, а две комнаты, образовывавшие верхнюю и нижнюю стороны буквы «Е», как догадался Филип, служили спальней и часовней. Маленькие окна были прикрыты ставнями и, словно глазки-бусинки, подозрительно смотрели на мир.

Во дворе размещались каменные кухня и пекарня, а также деревянные конюшня и сарай. Все постройки были в хорошем состоянии. «К несчастью Тома», — подумал Филип.

В конюшне стояло несколько отличных коней, включая пару боевых, а вокруг слонялась горстка стражников, не знающих, как убить время. По всей вероятности, у епископа были визитеры.

Филип оставил свою лошадь мальчику — помощнику конюха и, предчувствуя недоброе, стал подниматься по ступенькам. Вокруг, казалось, витала атмосфера военных приготовлений. Но где же очереди жалобщиков и просителей? Где матери с младенцами, ожидающие благословения? Он входил в незнакомый доселе мир неся, с собой смертельную тайну. «Не скоро, может быть, я выйду отсюда, — трепеща от страха, думал Филип. — Лучше бы Франциск не приезжал ко мне».

Вот и последняя ступенька. «Прочь недостойные мысли, — успокаивал он себя. — У меня есть шанс послужить Богу и Церкви, а я трясусь за собственную шкуру. Некоторые каждый день смотрят в лицо смерти — в битвах, на море, во время полных опасностей паломничеств и крестовых походов. Каждый монах должен познать, что такое страх».

Он глубоко вздохнул и вошел.

В зале был полумрак, пахло дымом. Чтобы не напустить холода, Филип быстро прикрыл за собой дверь, затем вгляделся в темноту. У противоположной стены ярко пылал огонь, который, если не считать крохотных окошечек, был единственным источником света. У огня сидели несколько человек одни были одеты в сутаны священнослужителей, другие — в дорогие, но изрядно поношенные одежды мелкопоместных дворян. Они были заняты каким-то серьезным разговором, который вели чуть слышными голосами. Их кресла стояли как попало, но все они, говоря, обращались к худому священнику, что сидел в середине группы, словно паук в центре паутины. То, как были поджаты его широко расставленные длинные ноги, а костлявые руки вцепились в подлокотники кресла, создавало впечатление, что этот человек готовится к прыжку. У него были прямые, черные как смоль волосы и бледное, остроносое лицо, а его черные одежды делали его одновременно красивым и грозным.

Но это был не епископ.

Сидевший возле двери дворецкий поднялся со своего места и приблизился к Филипу.

— Добрый день, отец. Кто тебе нужен?

В этот же момент гончая, дремавшая у огня, подняла голову и зарычала. Человек в черном быстро обернулся и, увидев постороннего, жестом руки прекратил беседу.

— Чего еще? — недовольно спросил он.

— Добрый день, — вежливо сказал Филип. — Я пришел, чтобы повидать его преосвященство епископа.

— Здесь его нет, — отрезал священник, давая понять, что разговор окончен.

Сердце Филипа оборвалось. Да, он очень страшился встречи с епископом, но сейчас его охватило чувство растерянности. И что ему теперь делать с этой ужасной тайной?

— А когда он вернется? — все же спросил Филип.

— Мы не знаем. Какое у тебя к нему дело?

Филип был уязвлен грубостью этого человека.

— Божье дело, — резко сказал он. — А ты кто?

Священник поднял брови — кто это осмеливается так вызывающе с ним разговаривать? Остальные присутствующие затаили дыхание, словно в ожидании взрыва. Но после некоторой паузы его голос зазвучал достаточно мягко:

— Я его архидиакон. Меня зовут Уолеран Бигод[4].

«Хорошенькое имя для священнослужителя», — подумал Филип и в свою очередь сказал:

— Мое имя Филип. Я приор обители Святого-Иоанна-что-в-Лесу. Мы относимся к Кингсбриджскому монастырю.

— Слышал о тебе. Ты Филип из Гуинедда. Филип удивился. Он не мог понять, каким образом самому архидиакону стало известно имя такого незаметного человека, как он. Но его чин, сколь бы скромным он ни был, оказался все же достаточно высок, чтобы заставить Уолерана изменить свое отношение к нему. Раздражение исчезло с лица архидиакона.

— Глоток горячего вина, чтобы согреть кровь? — Он сделал знак нечесаному слуге, сидевшему на скамье у стены, который тут же вскочил, чтобы исполнить его распоряжение.

Филип подошел к огню. Уолеран что-то тихо сказал, и собравшиеся встали и начали расходиться. Филип сел и, пока Уолеран провожал своих гостей до двери, грел руки, протянув их поближе к огню. Его разбирало любопытство, что это они обсуждали и почему по окончании встречи даже не помолились.

Растрепанный слуга протянул ему деревянную чашу. Он принялся потягивать горячее ароматное вино, размышляя над тем, что делать дальше. Если епископ отсутствовал, то к кому тогда Филип мог обратиться? Он подумал даже, не пойти ли к графу Бартоломео, чтобы просто уговорить его отказаться от мятежа. Конечно, это была нелепая идея: граф посадит его в темницу, а ключ выбросит. Оставался шериф, который теоретически являлся представителем королевской власти. Но едва ли можно было с уверенностью сказать, чью сторону он займет, ибо пока еще не было полной ясности относительно того, кто же все-таки станет королем. «Наверное, — думал Филип, — мне надо на что-то решиться наконец». Он всей душой стремился вернуться в свою обитель, где самым опасным его врагом был Питер из Уорегама…

Гости Уолерана ушли, дверь за ними закрылась, и доносившийся со двора топот копыт затих. Уолеран вернулся к огню и придвинул себе массивное кресло.

Филип был поглощен своими мыслями и не очень-то хотел разговаривать с архидиаконом, но понимал, что обязан соблюсти приличие.

— Надеюсь, я не помешал вашей встрече, — сказал он. Жест Уолерана как бы говорил: «Все в порядке».

— Ей давно уже пора было закончиться, — улыбнулся он. — Такие вещи всегда отнимают больше времени, чем надо. Мы беседовали о продлении сроков аренды епархиальной земли — вопрос, который при наличии доброй воли может быть решен в считанные минуты. — Он взмахнул костлявой рукой, как бы отбрасывая прочь все эти арендные земли вместе с их съемщиками. — Да-а… я слышал, ты неплохо поработал в своей маленькой лесной обители.

— Мне, право, удивительно, что ты осведомлен об этом, — отозвался Филип.

— Епископ ex officio[5]является аббатом Кингсбриджа, так что он просто обязан проявлять интерес.

«Или иметь информированного архидиакона», — подумал Филип.

— Господь не оставил нас, — сказал он.

— Воистину.

Они разговаривали по-норманнски, это был язык, на котором говорили Уолеран и его гости, язык сильных мира сего. Но что-то показалось Филипу странным в произношении Уолерана, и чуть позже он понял, что у Уолерана был акцент человека, с детства привыкшего говорить по-английски. Это означало, что он был не норманнским аристократом, а уроженцем Англии, как и Филип, сделавшим карьеру своими собственными силами.

Предположение Филипа подтвердилось несколько минут спустя, когда Уолеран перешел на английский и сказал:

— Хотел бы я, чтобы Господь не оставил и Кингсбриджский монастырь.

Значит, не одного Филипа беспокоило состояние дел в Кингсбридже. Возможно, Уолеран лучше Филипа знал о том, что происходит в монастыре.

— Как себя чувствует приор Джеймс? — спросил Филип.

— Болен, — кратко отозвался Уолеран.

«Тогда очевидно, что он не сможет повлиять на взбунтовавшегося графа Бартоломео», — уныло рассуждал Филип. Похоже, ему придется отправиться в Ширинг и попробовать встретиться с шерифом.

И тут его осенило, что Уолеран — это как раз тот человек, который знает всех наиболее влиятельных людей в графстве.

— А что за человек шериф Ширинга?

Уолеран пожал плечами.

— Безбожный, высокомерный, алчный и продажный. Таковы все шерифы. А почему ты спрашиваешь?

— Раз уж у меня нет возможности встретиться с епископом, наверное, придется обратиться к шерифу.

— Как ты знаешь, епископ мне полностью доверяет, — сказал Уолеран. Легкая улыбка тронула его губы. — Если я могу быть полезным… — Он развел руками, как человек, который рад бы прийти на помощь, но не уверен, что в его услугах нуждаются.

Филип уже было несколько расслабился, посчитав, что опасный разговор откладывается на день-два, но теперь он вновь наполнился тревогой. Можно ли доверять архидиакону Уолерану? Равнодушие Уолерана было явно деланным, в действительности же его просто распирало от любопытства. Однако и не доверять ему причины не было. Он казался человеком вполне здравомыслящим. Но достаточно ли у него власти, чтобы предотвратить мятеж? В конце концов, если ему не удастся это сделать самому, он сможет найти епископа. Внезапно Филипа осенило, что идея довериться Уолерану имела свое преимущество: в то время как епископ мог бы потребовать раскрыть ему истинный источник информации, у архидиакона для этого власти было маловато, и, поверит он или нет, ему придется удовлетвориться лишь тем, что расскажет Филип.

Уолеран снова слегка улыбнулся.

— Если ты будешь слишком долго колебаться, я подумаю, что ты мне не доверяешь.

Филип почувствовал, что понимает Уолерана, который был чем-то похож на него самого: молодой, образованный, низкого происхождения, умный. С точки зрения Филипа, он, возможно, был несколько суетный, но это простительно для священника, вынужденного большую часть времени проводить в обществе лордов и их дам и лишенного покоя блаженной монашеской жизни. Он казался Филипу человеком порядочным, искренне желавшим послужить Церкви.

Филип старался подавить в себе последние сомнения. До сих пор эту тайну знали только он и Франциск. Посвяти он в нее третьего человека, всякое может случиться. Он вздохнул.

— Три дня назад в мою лесную обитель явился раненый, — начал он, про себя моля Бога простить ему его ложь. — Это был воин на прекрасном быстроногом коне. Должно быть, он мчался во весь опор, когда конь сбросил его на землю и, упав, он сломал руку и ребра. Мы перевязали ему руку, однако, увы, с ребрами ничего поделать было нельзя. Несчастный беспрестанно кашлял кровью, а сие есть верный признак внутреннего повреждения. — Говоря, Филип внимательно следил за выражением лица Уолерана. Пока оно не выражало ничего, кроме вежливого участия. — И поскольку состояние его было почти безнадежным, я посоветовал ему исповедаться в грехах. Тогда-то он и раскрыл мне тайну.

Он колебался, не будучи уверенным, насколько полно осведомлен Уолеран о последних дворцовых событиях.

— Я полагаю, ты знаешь, что Стефан Блуа заявил о своих правах на английский трон и получил благословение Церкви.

— И затри дня до Рождества был коронован в Вестминстере, — добавил Уолеран.

— Уже! — Франциску это было еще не известно.

— И какая же тайна? — спросил Уолеран с оттенком нетерпения.

Филип решился.

— Перед смертью этот воин рассказал мне, что его господин, Бартоломео, граф Ширинг и Роберт Глостер замыслили поднять мятеж против Стефана. — Затаив дыхание, он посмотрел на Уолерана.

И без того бледные щеки архидиакона совсем побелели. Продолжая сидеть в своем кресле, он весь подался вперед.

— Ты думаешь, он сказал правду? — засуетился Уолеран.

— Когда человек готовится отойти в лучший мир, он обычно говорит своему духовнику правду.

— Может быть, он просто повторял сплетни, услышанные в доме графа.

Филип не ожидал, что Уолеран будет сомневаться.

— О нет, — воскликнул он, на ходу придумывая убедительное объяснение. — Это был гонец, которого граф Бартоломео послал, чтобы собрать в Гемпшире войско.

Умные глаза Уолерана впились в Филипа.

— А не было ли у него письменного послания?

— Нет.

— Печати или какого-нибудь знака графской власти?

— Ничего. — Филип начал покрываться потом. — Сдается мне, люди, к которым он направлялся, отлично знали его.

— Имя?

— Франциск, — ляпнул Филип. Он готов был откусить себе язык.

— И все?

— Он не назвал свое полное имя. — У Филипа было чувство, что от вопросов Уолерана сочиненная им легенда вот-вот лопнет как мыльный пузырь.

— Его оружие и доспехи могут помочь выяснить его личность.

— На нем не было доспехов, — отчаянно отбивался Филип. — А оружие мы похоронили вместе с ним — монахам мечи без надобности. Конечно, мы могли бы выкопать их, но, право, не знаю, нужно ли: они были самые обыкновенные, ничем не примечательные; не думаю, что тебе удалось бы найти там улики. — Необходимо как можно быстрее отвлечь Уолерана от этих бесконечных вопросов. — Что, по-твоему, можно предпринять?

Уолеран нахмурился.

— Трудно решить, что делать, не имея доказательств. Заговорщики могут просто отрицать обвинение, и тогда жалобщик сам будет осужден. — Он не сказал: «Особенно если эта история окажется выдуманной», — но Филип догадался, что именно об этом он сейчас думал. — Кому-нибудь уже рассказал?

Филип покачал головой.

— Куда собираешься направиться после того, как выйдешь отсюда?

— В Кингсбридж. Для того чтобы покинуть обитель, мне пришлось придумать предлог. Я сказал, что еду в монастырь, и теперь я должен сделать ложь правдой.

— Об этом никому ни слова.

— Понимаю. — Филип и не собирался посвящать кого-либо в эту тайну, но все же было непонятно, почему на его молчании так настаивал Уолеран. Возможно, у архидиакона имелся на то личный интерес; если он собирался рискнуть и раскрыть заговор, он хотел быть уверенным, что ему удастся извлечь из этого выгоду. Он был честолюбив. Что ж, тем лучше для Филипа.

— Все остальное я сделаю сам. — Уолеран вдруг снова стал резким, из чего Филип сделал вывод, что его любезность могла надеваться и сниматься, как перчатка. — Сейчас ты поедешь в монастырь Кингсбридж, а шерифа выбросишь из головы.

— Так я и сделаю. — Филип почувствовал, словно гора свалилась с его плеч, — похоже, все шло как надо: его не бросят в темницу, не отдадут в руки палачу, не обвинят в распространении клеветы. Он переложил груз этой страшной ответственности на другого человека, который, казалось, был просто счастлив подхватить его.

Он встал и подошел к ближайшему окну. Солнце уже начало клониться к закату, но времени до темноты оставалось еще много. Ему захотелось побыстрее выбраться отсюда и позабыть обо всем, что произошло.

— Если тронуться в путь прямо сейчас, до ночи я успею проехать миль восемь-десять, — сказал Филип. Уолеран не стал его задерживать.

— Как раз доберешься до Бэссингборна. Там есть где переночевать. И если утром выедешь пораньше, то к полудню будешь в Кингсбридже.

— Хорошо. — Филип отвернулся от окна и посмотрел на Уолерана. Сдвинув брови, архидиакон уставился на огонь и о чем-то напряженно думал. Увы, Филип не мог знать, что происходило в этой хитрой голове. — Еду.

Уолеран отбросил свои мысли, и к нему вновь вернулось обаяние. Он улыбнулся и встал. Потом проводил Филипа до двери и спустился с ним во двор.

Мальчик-конюх вывел лошадку Филипа. Самое время Уолерану было попрощаться и вернуться к огню, но он ждал, желая убедиться, что его гость поехал по дороге на Кингсбридж, а никак не на Ширинг.

Взобравшись на лошадь, Филип почувствовал себя гораздо счастливее, чем когда он приехал. И тут он увидел, как в ворота вошел Том Строитель, а за ним и вся его семья. Филип повернулся к архидиакону:

— Этот человек — строитель, которого я встретил по пути сюда. Похоже, он честный малый, но попал в трудное положение. Если у тебя есть для него какая-нибудь работа, ты не пожалеешь.

Уолеран молчал. Он в изумлении уставился на идущую через двор семью. Выдержка и спокойствие покинули его. Рот широко раскрылся, в глазах застыл страх. Он был похож на человека, переживающего сильное потрясение.

— Что с тобой? — обеспокоенно спросил Филип.

— Эта женщина! — прошептал Уолеран.

Филип взглянул на нее.

— Она весьма хороша, — сказал он, впервые обратив внимание на ее красоту. — Но нас учили, что слуги Божьи не должны поддаваться искушениям плоти. Так что отвороти глаза, архидиакон.

Но Уолеран не слушал его.

— Я думал, она умерла, — бормотал он. Наконец, вспомнив о своем госте, он оторвал взгляд от женщины и посмотрел на Филипа, делая усилие, чтобы прийти в себя. — Поклонись от меня приору Кингсбриджа, — сказал он, затем шлепнул по крупу лошадь, на которой сидел Филип, и она, рванувшись вперед, рысью вылетела в ворота, и, прежде чем седок успел натянуть поводья, он был уже слишком далеко, чтобы говорить слова прощания.

0

10

III

Как и говорил архидиакон Уолеран, к полудню следующего дня Филип уже подъезжал к Кингсбриджу. Выехав из леса, покрывавшего склон холма, он оглядел мрачный пейзаж безжизненных замерзших полей, на которых то здесь то там возвышались голые скелеты одиноких деревьев. Вокруг ни души — зима в разгаре. А за этим студеным пространством вдалеке, прижавшееся к земле, словно надгробье, на возвышении стояло гигантское здание Кингсбриджского собора.

Дорога пошла вниз, и Кингсбридж на время исчез из виду. Смирная лошадка Филипа осторожно ступала вдоль скованной льдом колеи. Его мысли занимал Уолеран. Архидиакон был настолько сдержанным, самоуверенным и всезнающим, что в его присутствии Филип чувствовал себя наивным юнцом, хотя разница в возрасте между ними была небольшая. Без всяких усилий Уолеран направлял весь ход их встречи: он изящно отделался от своих гостей, внимательно выслушал Филипа, сразу сообразил, что главной проблемой является отсутствие доказательств, догадался, что расспросами он ничего не добьется, и быстренько выпроводил своего гостя без каких-либо — теперь Филип это ясно понял — гарантий предпринять какие-нибудь действия.

Осознав, как мастерски им манипулировали, Филип печально усмехнулся. Уолеран даже не пообещал ему посвятить в эту тайну епископа. Однако Филип не сомневался, что честолюбивая жилка архидиакона заставит его как-то использовать полученные сведения. Он даже подозревал, что Уолеран, должно быть, чувствует себя до некоторой степени обязанным ему.

Находясь под впечатлением, произведенным на него архидиаконом, он все больше недоумевал о причине той единственной минутной слабости, которую выказал Уолеран при виде жены Тома Строителя. Непонятно почему, Филипу она показалась опасной. Очевидно, архидиакон находил ее соблазнительной, что в конечном итоге то же самое. Но было здесь и еще что-то. Несомненно, он уже встречал ее раньше; об этом свидетельствовали его слова: «Я думал, она умерла». Это наводит на мысль, что в далеком прошлом он согрешил с ней. Судя по тому, как он поспешил побыстрее отделаться от Филипа, боясь, что тот может узнать лишнее, легко догадаться, что на нем лежит какая-то вина.

Но даже вывод о греховном прошлом Уолерана не сильно умалил сложившееся у Филипа высокое мнение о нем. В конце концов, он был священником, а не монахом. Целомудрие всегда являлось обязательной частью монашеской жизни, но в отношении священников это требование было не столь строгим. Сплошь и рядом епископы заводили содержанок, а приходские священники — экономок. В качестве запрета на порочные мысли закон о безбрачии духовенства был чересчур суровым, чтобы ему следовали. И если бы Господь не прощал похотливых священников, среди слуг Божьих очень немногие могли бы рассчитывать на место в раю.

Когда Филип преодолел следующий подъем, снова показался Кингсбридж. Над всей округой возвышалась массивная церковь с закругленными арками и узкими окнами в толстых стенах. Убогое поселение как бы жалось к святым стенам монастыря. Обращенная к Филипу западная сторона церкви имела две невысокие башни, одна из которых разрушилась во время грозы еще четыре года назад. Но до сих пор ее не удосужились восстановить, так что весь фасад представлял собой просто постыдное зрелище. Глядя на это, Филип всегда наполнялся злостью, ибо куча камней у входа в храм являлась позорным напоминанием о падении моральных устоев обитателей монастыря. Построенные из того же светлого известняка монастырские здания группками стояли вокруг церкви, словно заговорщики вокруг трона. За низкой стеной, окружавшей монастырь, были разбросаны глинобитные домишки с крытыми соломой крышами, в которых жили крестьяне, обрабатывавшие близлежащие поля, да слуги монахов. Узенькая, беспокойная речка, что пересекала юго-западную часть поселка, обеспечивала монастырь свежей водой.

Еще переправляясь через эту речку по старому деревянному мосту, Филип почувствовал раздражение. Кингсбридж был позором святой Церкви и монашеского движения, но он ничего не мог с этим поделать; злость и бессилие буквально переворачивали все его нутро.

Мост был собственностью монастыря, и за проезд по нему взималась пошлина, так что, когда под тяжестью Филипа и его лошади заскрипели доски, из будки на противоположном берегу показался старенький монах, который заковылял к мосту, чтобы убрать служившую заграждением ивовую ветвь. Он узнал Филипа и помахал ему рукой. Заметив, что старик хромает, Филип спросил:

— Что случилось с твоими ногами, брат Поль?

— Да-а, застудил. Теперь до весны буду мучиться.

Филип увидел, что на нем были только сандалии, надетые на босу ногу. И хотя Поль был еще довольно крепким, все же в таком почтенном возрасте негоже проводить целый день на морозе.

— А ты бы развел огонь…

— Я бы рад, — с тоской в голосе сказал Поль, — да брат Ремигиус говорит, что дрова будут стоить больше денег, чем приносит сбор пошлины.

— Сколько же тебе платят за проезд по мосту?

— Пенс за лошадь и по фартингу с человека.

— А многие пользуются мостом?

— О да, очень многие.

— Тогда почему монастырь не может найти средств на покупку дров?

— Так ведь монахи-то не платят, как не платят и монастырские служащие, и местные жители. Слава Богу, если раз в день забредет какой-нибудь странствующий рыцарь или бродячий ремесленник. Вот в праздники, когда послушать службу в соборе приходят люди со всей округи, мы набираем много фартингов.

— Тогда, мне кажется, разумнее собирать пошлину только по праздникам. И денег бы хватило на дрова для тебя.

Поль забеспокоился.

— Прошу тебя, не говори ничего Ремигиусу. Если он узнает, что я жаловался, он рассердится.

— Будь спокоен, — проговорил Филип и поспешил проехать, чтобы Поль не увидел выражения его лица. Подобная глупость приводила его в бешенство. Всю свою жизнь Поль отдал служению Богу и монастырю, и вот теперь, на закате лет, его заставляют страдать от боли и холода ради одного-двух жалких фартингов в день. Это было не просто жестоко, это было расточительно, ведь такой терпеливый старик, как Поль, мог бы заниматься каким-нибудь производительным трудом — скажем, выращивать кур — и приносить монастырю гораздо больший доход, чем несколько фартингов. Но приор Кингсбриджа был слишком стар и немощен, чтобы видеть все это, и, кажется, немногим лучше был и его помощник Ремигиус. «Смертный грех, — подумал Филип, — так бессмысленно растрачивать имеющееся человеческое и материальное богатство, дарованное не монастырю, а Богу людьми, движимыми любовью к Всевышнему».

Обозленный, он подъезжал на своей лошадке к монастырским воротам. По обеим сторонам дороги стояли жалкие жилища жителей Кингсбриджа. Территория монастыря представляла собой огороженный стеной прямоугольник, посередине которого возвышалась церковь. Внутренние постройки располагались таким образом, что к северу и западу от церкви находились общественные, светские и хозяйственные здания, а к югу и востоку — все то, что принадлежало собственно монастырю и служило его божественному предназначению.

По этой причине ворота находились в северо-западном углу прямоугольника. Увидев въезжающего Филипа, молодой монах в сторожевой будке приветливо помахал ему рукой. Внутри, прямо у западной стены, была конюшня — крепкое деревянное сооружение, построенное, пожалуй, лучше, чем многие окружавшие монастырь домишки. На охапках сена развалились два конюха. Монахами они не были, а работали по найму. Словно обидевшись, что их заставляют делать дополнительную работу, они неохотно встали. Ужасная вонь ударила Филипу в нос; было видно, что стойла не вычищались уже целых три, а то и четыре недели. Однако сегодня ему было не до нерадивых конюхов. И все же, подавая им поводья, он сказал:

— Прежде чем поставить мою лошадь, потрудитесь вычистить стойло и положить свежего сена. А потом и у других лошадей сделайте то же самое. Если подстилки будут постоянно мокрыми, у животных начнется копытная гниль. Не так уж вы заняты, что у вас нет времени содержать конюшню в чистоте. — Оба угрюмо вытаращились на него. Филип добавил: — Делайте что говорю, или я позабочусь, чтобы у вас вычли дневной заработок за безделье. — Он уже было собрался уходить, но вспомнил: — В седельной суме лежит сыр. Отнесите его на кухню брату Милиусу.

Не дожидаясь ответа, он вышел. Пятидесяти пяти монахам монастыря прислуживали шестьдесят слуг — постыдное излишество, по мнению Филипа. Не будучи достаточно загруженными работой, люди могли так облениться, что любое, даже самое незначительное поручение выполняли кое-как, и два конюха — яркий тому пример. Все это лишний раз доказывало немощность приора Джеймса.

Филип прошел вдоль западной стены и заглянул в дом для приезжих — нет ли в монастыре гостей? Но в здании было холодно, и оно имело нежилой вид: крыльцо покрыто слоем принесенных ветром прошлогодних листьев. Он свернул налево и направился через просторную лужайку, поросшую жиденькой травой, которая отделяла дом для приезжих — там иногда находили приют безбожники и даже женщины — от церкви. Он приблизился к западному фасаду, в котором был вход для прихожан. Осколки камней рухнувшей башни так и лежали, образуя кучу высотой в два человеческих роста.

Как и большинство церквей, Кингсбриджский собор был построен в форме креста. Его западная сторона служила основанием, в котором размещался главный неф. Перекладина креста состояла из двух боковых нефов — к югу и к северу от алтаря, что занимал всю восточную часть собора. Там главным образом и находились во время служб монахи. В самом дальнем конце алтаря покоились мощи святого Адольфа, поклониться которым приходили немногочисленные паломники.

Филип вошел в неф и взглянул на ряд закругленных арок и массивных колонн. Внутренний вид собора поверг его в еще большее уныние. Это было сырое мрачное здание, разрушавшееся буквально на глазах. Окна боковых приделов по обе стороны нефа выглядели словно щели в невероятно толстых стенах. Под крышей окна размером побольше освещали деревянный потолок, лишь показывая, как неумолимо тускнеют и исчезают изображенные на нем апостолы, святые и пророки. Несмотря на врывавшийся внутрь холодный воздух — стекол в окнах не было, слабый запах гниющих одежд отравлял атмосферу. Из дальнего конца церкви доносились звуки торжественной литургии. Монотонный голос произносил латинские фразы, подхватываемые нестройным хором. Филип направился к алтарю. Пол так и не был вымощен, и на голой земле в углах, где редко ступал крестьянский башмак или монашеская сандалия, зеленел мох. Резные спирали и каннелюры массивных колонн, высеченные зигзаги, украшавшие соединяющие их арки, когда-то были покрашены и покрыты позолотой, но сейчас от всего этого осталось лишь несколько чешуек сусального золота да отдельные пятна разноцветных красок. Раствор, скреплявший каменные блоки, крошился и сыпался, образуя на полу вдоль стен маленькие холмики. Филип почувствовал, как снова в нем закипает злость. Приходя сюда, люди должны испытывать благоговейный страх перед величием Всемогущего Господа Бога. Но крестьяне — люди практичные, привыкшие судить о вещах по их внешнему виду, и, глядя на эту убогость, наверняка подумают, что такой неряшливый и безразличный Бог едва ли прислушается к их страстным мольбам об отпущении грехов. В конце концов, крестьяне в поте лица своего работали на благо Церкви, и было просто возмутительно, что в награду за труды свои они получили этот осыпающийся мавзолеи.

Филип преклонил колена перед алтарем и на некоторое время замер, понимая, что даже праведный гнев не должен ожесточать сердце молящегося. Немного успокоившись, он поднялся и прошел за алтарную преграду.

Восточная часть церкви была разделена надвое: ближе к алтарю размещались хоры с деревянными скамьями, на которых во время служб сидели и стояли монахи, а дальше — святилище, где находилась гробница святого Адольфа. Филип хотел было уже занять место на хорах, но вдруг увидел гроб и застыл на месте.

Удивительно, что никто не предупредил его о смерти монаха. Правда, он разговаривал только с братом Полем, который был стар и малость рассеян, да с двумя конюхами, но им он и слова не дал вымолвить. Филип подошел к гробу и, заглянув в него, почувствовал, как замерло его сердце.

На смертном одре лежал приор Джеймс.

Раскрыв от неожиданности рот, Филип во все глаза смотрел на покойника. Теперь все должно измениться. Будет новый приор, новая надежда…

Однако это ликование по поводу смерти преподобного брата, пусть даже и во многом виноватого, было совершенно неуместным. Филип изобразил на лице скорбь и предался горестным мыслям. Он вспомнил, каким был приор в последние годы жизни — седым, сутулым старцем с худым лицом. Теперь его извечное выражение усталости, озабоченности и неудовольствия исчезло, и он казался успокоенным. Стоя подле гроба на коленях и читая молитву, Филип подумал, что, возможно, в последние годы жизни сердце старика терзалось под гнетом каких-то грехов, в коих он так и не покаялся: обиженная им женщина или зло, причиненное невинному человеку. Но, что бы там ни было, не стоит говорить об этом до дня Страшного суда.

Как ни старался Филип, мысли его постоянно обращались к будущему. Нерешительный, суетный, бесхребетный приор Джеймс безуспешно пытался удержать монастырь в своих немощных руках. Теперь здесь должен появиться кто-то новый, кто сможет наладить дисциплину среди обленившихся слуг, привести в порядок полуразвалившуюся церковь и прибрать к рукам собственность монастыря, превратив его в могучую силу, предназначенную для добрых деяний. Филип был слишком взволнован. Он встал и легкими шагами отошел от гроба, заняв свободное место на хорах.

Службу вел ризничий Эндрю из Йорка, раздражительный краснолицый монах, которого, казалось, вот-вот хватит апоплексический удар. В монастыре он отвечал за проведение служб, книги, святые мощи, церковное облачение и утварь и большую часть имущества собора. Под его началом были регент хора, обеспечивавший музыкальное сопровождение служб, и хранитель монастырских сокровищ, который следил за сохранностью разукрашенных драгоценными каменьями золотых и серебряных подсвечников, потиров и прочей утвари. Над ризничим не было других начальников, кроме самого приора да его помощника Ремигиуса, закадычного приятеля Эндрю.

Ризничий читал молитву обычным для него тоном с трудом сдерживаемой досады. Мысли Филипа были в смятении, когда он заметил, что вся служба проходит совсем не так, как подобало скорбному моменту. Он увидел, что несколько молодых монахов шумели, разговаривали и даже смеялись, подшучивая над старым наставником, который, сидя на своем месте, заснул. Эти монахи — а большинство из них совсем недавно сами были его учениками, и, наверное, на их спинах еще горели рубцы от его плетки — кидали в старика скатанные из грязи шарики. Каждый раз, когда комочек попадал ему в лицо, он вздрагивал и шевелился, но продолжал спать. Все это происходило на глазах у Эндрю. Филип оглянулся, ища монаха, в обязанности которого входило поддержание дисциплины. Но тот был на дальнем конце хоров; он увлеченно беседовал с другим монахом, не обращая внимания ни на службу, ни на поведение этих молодых людей.

Еще некоторое время Филип молча наблюдал. Он терпеть не мог подобные выходки. Один из монахов, симпатичный юноша на вид лет двадцати, с озорной ухмылкой, похоже, был заводилой. Филип видел, как он подхватил на кончик ножа растопленное сало горевшей свечи и капнул им на лысину старика. Почувствовав на голове горячий жир, монах вскрикнул и проснулся; юнцы прыснули от смеха.

Вздохнув, Филип встал. Он подошел к молодому человеку сзади, схватил его за ухо и без церемоний потащил в южный придел. Эндрю оторвался от молитвенника и нахмурился — ничего предосудительного, по его мнению, не произошло.

Когда они были уже вне слышимости остальных монахов, Филип остановился, отпустил ухо юноши и строго произнес:

— Имя?

— Уильям Бови.

— И что за дьявол вселился в тебя во время торжественной мессы?

— Меня утомила служба, — угрюмо проговорил Уильям.

Филип всегда презирал роптавших на свою долю монахов.

— Утомила? — Он слегка повысил голос. — Что же такое ты сегодня сделал?

— Заутреня да месса среди ночи, потом перед завтраком, потом еще одна, потом занятия и теперь вот торжественная литургия, — дерзко ответил Уильям.

— А ел ли ты?

— Завтракал.

— И надеешься, что будешь обедать?

— Надеюсь.

— Большинство людей в твоем возрасте от зари до зари надрываются в поле, чтобы заработать себе на завтрак и обед, и, несмотря ни на что, они отдают часть своего хлеба тебе! Знаешь, почему они делают это?

— Знаю, — проговорил Уильям, глядя в землю и переступая с ноги на ногу.

— Говори же.

— Они делают это, потому что хотят, чтобы монахи молились за них.

— Верно. Трудолюбивые крестьяне дают тебе и хлеб, и мясо, и теплое жилье, а ты так утомился, что нет сил ради них спокойно отсидеть торжественную мессу!

— Извини, брат.

Филип пристально посмотрел на Уильяма. Большого вреда от него не было. Во всем виноваты старшие, которые смотрели сквозь пальцы на безобразное поведение молодых монахов в церкви.

— Если тебя утомляют службы, почему тогда ты стал монахом? — спокойно спросил Филип.

— Я у отца пятый сын.

Филип кивнул.

— И, без сомнения, он дал монастырю участок земли, чтобы тебя приняли?

— Да, целое хозяйство.

Обычная история: человек, у которого было слишком много сыновей, одного из них отдавал Богу, а чтобы Господь не отверг его дар, еще и присовокуплял часть своей собственности, достаточную для поддержания скромного бытия будущего монаха. По этой причине многие молодые люди, отдаваемые в монастырь, вовсе не были склонны к такой жизни и вели себя порой из рук вон плохо.

— А что, если тебя перевести отсюда в какой-нибудь скит или, скажем, в мою скромную обитель Святого-Иоанна-что-в-Лесу, где нужно много трудиться на воздухе и гораздо меньше времени молиться? Не кажется ли тебе, что тогда ты будешь относиться к службам с большим уважением?

Лицо Уильяма вспыхнуло.

— Да, брат, кажется.

— Что ж, я подумаю, что можно сделать. Но не слишком радуйся — возможно, нам придется подождать, пока у нас не будет нового приора, и уже его попросить о твоем переводе.

— Все равно благодарю тебя!

Служба закончилась, и монахи друг за другом начали покидать церковь. Филип приложил палец к губам, тем самым давая понять, что разговор окончен. Когда вереница монахов проследовала через южный придел, Филип и Уильям присоединились к процессии и вышли в крытую галерею, примыкающую к южной стороне нефа. Там строй монахов распался, и они стали разбредаться кто куда. Филип направился было на кухню, но ризничий преградил ему дорогу. Он стоял перед ним в агрессивной позе — расставив ноги, руки на бедрах.

— Брат Филип.

— Брат Эндрю, — отозвался Филип, недоумевая: «Что это он задумал?»

— Ты зачем сорвал торжественную мессу?

Филип был ошеломлен.

— Сорвал? — воскликнул Филип. — Юноша вел себя безобразно. Он…

— Я сам в состоянии разобраться с нарушителями дисциплины на моих службах! — повысил голос Эндрю. Расходившиеся монахи остановились, наблюдая за происходящей сценой.

Филип никак не мог понять, в чем причина всей этой суматохи. Обычно во время служб старшие братья следили за поведением молодых монахов и послушников, и вовсе не было такого правила, что делать это мог только ризничий.

— Но ты ведь не видел, что происходило… — заговорил Филип.

— А может, я видел, но решил разобраться с этим позже.

— В таком случае что же ты видел? — с вызовом спросил Филип.

— Как смеешь ты задавать мне вопросы?! — заорал Эндрю. Его красное лицо приобрело фиолетовый оттенок. — Ты всего лишь приор захудалой лесной обители, а я уже двенадцать лет здесь ризничий и буду вести соборные службы так, как считаю нужным, без помощи всяких там чужаков, которые к тому же вдвое младше меня!

Филип начал думать, что он действительно поступил неправильно, — в противном случае почему Эндрю так взбесился? Но сейчас важнее было прекратить этот ненужный спектакль, разыгранный перед другими монахами. Филип подавил в себе гордость, покорно склонил голову и, стиснув зубы, произнес:

— Признаю свою ошибку, брат, и смиренно прошу простить меня.

Эндрю был взвинчен и намеревался продолжать перебранку, так что столь поспешное отступление противника его даже разочаровало.

— И чтобы больше этого не повторялось! — рявкнул он.

Филип промолчал. Последнее слово должно остаться за Эндрю, ибо любое замечание со стороны Филипа только вызовет ответную реакцию. Он стоял, опустив глаза и прикусив язык, в то время как Эндрю еще несколько секунд свирепо на него взирал. Наконец ризничий повернулся на каблуках и с гордо поднятой головой пошел прочь.

Братья уставились на Филипа. Он чувствовал себя униженным, но нужно было снести это, ибо гордый монах — плохой монах. Не проронив ни слова, он покинул галерею.

Опочивальня располагалась к юго-востоку от собора, а трапезная — к юго-западу. Филип пошел на запад и, пройдя трапезную, очутился неподалеку от дома для приезжих и конюшни. Здесь, в юго-западном углу монастырской территории, был кухонный двор, с трех сторон которого стояли трапезная, сама кухня и пекарня с пивоварней. Во дворе в ожидании разгрузки стояла телега, доверху наполненная репой. Филип взобрался по ступеням кухни, открыл дверь и вошел внутрь.

Воздух был горячим и тяжелым от запаха приготавливаемой рыбы; то и дело гремели сковородки да раздавались приказания. Трое раскрасневшихся от жары и спешки поваров с помощью шести или семи подручных готовили обед. На кухне были два огромных очага, находившихся в разных концах помещения, и в обоих полыхало пламя. Возле каждого очага, обливаясь потом, стоял мальчик, который поворачивал вертела с нанизанной на них жарящейся рыбой. Филип сглотнул слюну. В огромном чугунном котле, подвешенном над огнем, варилась морковь. Два молодых человека, стоявших у деревянного чурбана, резали здоровенные — длиною в ярд — буханки белого хлеба на толстые куски. За всем этим кажущимся хаосом наблюдал брат Милиус, монастырский повар, примерно того же возраста, что и Филип. Он сидел на высокой скамейке и невозмутимо смотрел на кипевшую вокруг него работу. Его лицо выражало удовлетворение. Он приветливо улыбнулся Филипу и сказал:

— Спасибо тебе за сыр.

— А… да. — С тех пор как Филип приехал, так много всего произошло, что он уже забыл об этом. — Он изготовлен из молока утренней дойки и имеет особенно нежный вкус.

— У меня уже слюнки текут. Но я вижу, ты чем-то опечален. Случилось что-нибудь?

— Ничего особенного. Немного повздорил с Эндрю. — Филип взмахнул рукой, словно отгоняя ризничего. — Можно мне взять из очага горячий камень?

— Конечно.

На кухне всегда имелось несколько раскаленных булыжников, которые использовали, когда нужно было быстро разогреть небольшое количество воды или супа.

— Брат Поль совсем отморозил ноги на мосту, а Ремигиус не дает ему дров, чтобы развести костер. — Щипцами с длинными ручками Филип выхватил из огня нагретый камень.

Милиус открыл шкаф и вытащил оттуда кусок старой кожи, который когда-то был фартуком.

— Вот, заверни в это.

— Благодарю. — Филип положил камень на середину кожи и, взявшись за концы, осторожно поднял.

— Поторопись, — сказал Милиус. — Обед уже готов.

Филип вышел из кухни, пересек двор и направился к воротам. Слева, прямо у западной стены, стояла мельница. Много лет назад был вырыт канал, который начинался выше по течению реки и обеспечивал водой мельничную запруду. Затем вода бежала по подземному руслу к пивоварне, на кухню, к фонтанчику в соборной галерее, где монахи мыли перед едой руки, и, наконец, к отхожему месту рядом с опочивальней, после которого канал поворачивал на юг и устремлялся к реке, возвращая ей воду. Должно быть, один из первых приоров монастыря обладал настоящим инженерным талантом.

Возле конюшни Филип заметил кучу грязного сена — это конюхи, исполняя его приказание, вычищали стойла. Он миновал ворота и через деревню направился к мосту.

«Имел ли я право делать выговор Уильяму Бови?» — спрашивал себя Филип, проходя мимо деревенских лачуг. Подумав, он решил, что имел. Было бы неправильно не замечать столь безобразного поведения во время службы.

Он подошел к мосту и заглянул в будку Поля.

— Вот, возьми, погрей ноги, — сказал он, протягивая завернутый в кожу раскаленный камень. — Когда он немного остынет, разверни кожу и поставь ноги прямо на него. До ночи тепла должно хватить.

Брат Поль был чрезвычайно тронут такой заботой. Сбросив сандалии, он не мешкая прижал свои ноги к теплому свертку.

— Я уже чувствую, как боль отпускает меня, — блаженно улыбаясь, проговорил он.

— Если ты на ночь положишь камень обратно в очаг, то к утру он снова будет горячим.

— А брат Милиус разрешит? — нерешительно спросил Поль.

— Это я тебе гарантирую.

— Ты очень добр ко мне, брат Филип.

— Пустяки, — ответил Филип и, чтобы не выслушивать далее бурных благодарностей Поля, поспешно вышел, В конце концов, это был всего лишь горячий камень.

Он вернулся в монастырь, помыл в каменной чаше руки и вошел в трапезную. Один из монахов, стоя у аналоя, вслух читал из Священного Писания. Во время обеда должна была соблюдаться полная тишина, но сорок с лишним обедающих монахов производили постоянный приглушенный шум, к которому вопреки правилу примешивался еще и громкий шепот. Филип скользнул на свободное место за длинным столом. Сидевший рядом монах с аппетитом поглощал пищу. Поймав взгляд Филипа, он прочавкал:

— Сегодня свежая рыба.

Филип кивнул. Он видел, как ее жарили на кухне. От голода у него бурчало в желудке.

— Я слышал, — прошептал монах, — вы у себя в лесной обители каждый день едите свежую рыбу. — В его голосе звучала ненависть.

Филип покачал головой:

— Через день у нас птица.

Монах посмотрел на него с еще большей враждебностью.

— А здесь соленая рыба шесть раз в неделю.

Слуга положил перед Филипом толстый ломоть хлеба, а на него — рыбу, благоухающую приправами. Филип достал нож и собрался было уже наброситься на еду, но тут, указывая на него перстом, из-за дальнего конца стола поднялся монах, отвечавший за дисциплину в монастыре. «Что на этот раз?» — подумал Филип.

— Брат Филип! — строго сказал монах.

Все перестали есть, и трапезная погрузилась в тишину. Филип застыл с занесенным над рыбой ножом и выжидательно поднял глаза.

— Правило гласит: опоздавшие лишаются обеда, — проговорил монах.

Филип вздохнул. Казалось, сегодня он все делал не так. Он положил нож, вернул слуге хлеб с рыбой и, склонив голову, приготовился слушать чтение Священного Писания.

После обеда был час отдыха. Филип зашел в расположенную над кухней кладовую поговорить с Белобрысым Катбертом, монастырским келарем. Кладовая представляла собой большое, темное помещение с низкими, толстыми колоннами и крохотными окошечками. Воздух был сухой, наполненный запахом хранившихся там продуктов: хмеля и меда, яблок и сушеных трав, сыра и уксуса. Здесь всегда можно было найти брата Катберта, ибо его работа не оставляла ему слишком много времени на церковные службы, что ничуть его не огорчало, — келарь был умным, вполне земным человеком и не испытывал особого интереса к духовной жизни. В задачу Катберта входило обеспечение монахов всем необходимым, сбор произведенных в принадлежащих монастырю хозяйствах продуктов и закупка на базаре всего того, чем монахи и их наемные работники не могли сами себя обеспечить. У Катберта были два помощника: Милиус, повар, отвечавший за приготовление пищи, и постельничий, который следил за сохранностью одежды и белья монахов. Формально под началом келаря работали еще трое, хотя, по сути, они не зависели от него: смотритель дома для приезжих, лекарь, который ухаживал за престарелыми и больными в монастырской больнице, и раздатчик милостыни. Даже при наличии помощников забот у Катберта было предостаточно, и все свои дела он старался держать в голове, считая недопустимым тратить на это пергамент и чернила. Правда, Филип подозревал, что он так и не выучился как следует ни читать ни писать. В молодости у Катберта были белые волосы — отсюда и прозвище Белобрысый, — но сейчас ему было за шестьдесят, и у него остались только волосы, росшие густыми светлыми пучками из ушей и ноздрей. Так как в своем первом монастыре Филип сам был келарем, он хорошо понимал все проблемы Катберта и проникался симпатией, слушая его ворчливые жалобы. А потому и Катберт любил Филипа. Зная, что тот остался без обеда, старый келарь вытащил из бочки полдюжины груш, которые слегка сморщились, но все же были очень вкусны, и Филип с благодарностью ел их, в то время как Катберт брюзжал по поводу доходов монастыря.

— Никак не возьму в толк, откуда у монастыря долги, — пережевывая грушу, сказал Филип.

— Их и не должно быть! — с горечью воскликнул Катберт. — Монастырь владеет большими землями и собирает десятины с большего количества приходов, чем когда бы то ни было.

— Тогда почему мы не богатеем?

— Ты знаешь нашу систему — монастырская собственность делится главным образом между монахами, выполняющими определенное послушание. У ризничего своя земля, у меня своя, несколько меньше наделы у учителя, смотрителя дома для приезжих, лекаря и раздатчика милостыни. Все остальное принадлежит приору. И каждый использует прибыль, получаемую от его собственности, на выполнение своих обязанностей.

— Ну и что в этом плохого?

— Так вот, всей этой собственностью надо управлять. К примеру, представь, что у нас есть земля и мы за денежки сдаем ее в аренду. Но мы не должны отдавать ее любому встречному-поперечному, лишь бы получить побольше монет. Нам надо постараться найти рачительного хозяина и постоянно следить за ним, чтобы быть уверенным, что он обрабатывает полученный надел должным образом, в противном случае пастбища будут заболочены, почва истощится и арендатор, не будучи в состоянии платить ренту, вернет землю назад, но уже в непригодном состоянии. Или возьми фермы, на которых работают наши батраки и которые управляются монахами: если их оставить без присмотра, монахи, вконец обленившись, предадутся пороку, батраки начнут воровать, а сами хозяйства с годами будут производить все меньше и меньше. Даже церковные сооружения требуют постоянного ухода. Мы не можем просто собирать десятину. Мы должны поставить во главе себя достойного священника, знающего латынь и ведущего праведный образ жизни. Иначе люди просто отвернутся от Бога, будут заключать браки, рожать детей и умирать без благословения Церкви и начнут уклоняться от уплаты десятины.

— Монахам следует с большим радением относиться к тому, что они имеют, — заключил Филип, покончив с последней грушей.

Катберт нацедил из бочки чашку вина.

— Следует, но не тем заняты их головы. Ну скажи, что может знать наш учитель о земледелии? С какой это стати лекарь должен быть еще и способным управляющим? Конечно, сильный приор мог бы заставить их лучше вести хозяйство… до некоторой степени. Но в течение последних тринадцати лет мы имели слабого приора, и теперь у нас нет денег даже на то, чтобы отремонтировать собор, шесть раз в неделю мы питаемся соленой рыбой, школа почти опустела, и не видно больше в монастыре гостей.

В мрачном молчании Филип потягивал свое вино. Нелегко было сохранять спокойствие, видя, как ужасно разбазаривалось то, что принадлежит Богу. Ему хотелось схватить виновного и трясти его, пока тот не придет в чувство. Но, увы, главный виновник лежал сейчас в гробу перед алтарем. И все же проблеск надежды был.

— Скоро у нас будет новый приор, — сказал Филип. — Он должен направить дела на путь истинный.

Катберт насмешливо посмотрел на него.

— Ремигиус? Направит на путь истинный?

Филип не совсем понимал, что имеет в виду старый келарь.

— Неужели Ремигиус собирается стать приором?

— На то похоже.

Филип опешил.

— Но он ничуть не лучше приора Джеймса! Неужели братья изберут его?

— Ну, они с подозрением относятся к чужакам и поэтому не станут голосовать за того, кого не знают. Отсюда следует, что приором должен стать один из нас. А Ремигиус — помощник приора, старший из здешних монахов.

— Но ведь нет такого правила, что мы должны выбирать самого старшего монаха, — возразил Филип. — Можно и кого-нибудь другого. Тебя, например.

— Меня уже спрашивали, — кивнул Катберт. — Я отказался.

— Но почему?

— Я старею, Филип. Мне уже не справиться ни с какой другой работой, кроме той, к которой я так привык, что могу выполнять ее почти автоматически. На большее я не способен. У меня просто не хватит сил, чтобы вернуть к жизни этот хиреющий монастырь. В конце концов, я был бы не лучше Ремигиуса.

Филип все еще не мог в это поверить.

— Тогда есть другие — ризничий, смотритель дома для приезжих, учитель…

— Учитель слишком стар и еще более немощен, чем я. Смотритель дома для приезжих лодырь и к тому же пьяница. А ризничий с надзирателем будут голосовать за Ремигиуса. Почему? Не знаю, но могу догадаться — в награду за поддержку Ремигиус обещал сделать первого помощником приора, а второго — ризничим.

Филип тяжело опустился на мешки с мукой.

— Ты хочешь сказать, что Ремигиус уже всех обработал и ничего нельзя сделать?

Катберт ответил не сразу. Он встал и прошел в другой конец кладовой, где в ряд стояли приготовленные им корыто, полное живых угрей, ведро с чистой водой и бочка, на треть заполненная рассолом.

— Помоги-ка мне, — прокряхтел он, вынимая нож. Катберт извлек из корыта извивающегося угря, стукнул его головой о каменный пол, выпотрошил и передал еще слегка подергивающуюся рыбу Филипу. — Вымой его в ведре и брось в бочку. Во время великого поста это поможет нам утолить голод.

Филип осторожно ополоснул полумертвого угря и бросил его в соленую воду.

Выпотрошив следующего, Катберт проговорил:

— Есть еще одна возможность: претендент, который мог бы стать настоящим приором-реформатором и чей сан, хотя и ниже помощника приора, равен ризничему или келарю.

Филип опустил угря в ведро.

— Кто же это?

— Ты.

— Я?! — От удивления Филип выронил угря на пол. Да, он действительно являлся приором обители, но никогда не считал себя равным ризничему и другим прежде всего потому, что они были гораздо старше его. — Но я слишком молод…

— Подумай об этом, — сказал Катберт. — Всю жизнь ты провел в монастырях. В двадцать один год ты был келарем. Ты уже четыре или пять лет приор небольшого монастыря, и ты преобразил его. Каждому ясно, что на тебе длань Божия.

Филип подобрал выскользнувшего угря и бросил его в бочку.

— Длань Божия на всех нас, — уклончиво произнес он. Предложение Катберта его несколько озадачило. Ему очень хотелось, чтобы в Кингсбридже был энергичный приор, но у него и в мыслях не было самому претендовать на эту роль. — По правде говоря, из меня получился бы лучший приор, чем из Ремигиуса, — добавил он задумчиво.

Катберт был доволен.

— Если ты в чем и виноват, так это только в том, что абсолютно невинен.

Филип таковым себя не считал.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты никогда не ищешь в людях низменных побуждений, как делает большинство из нас. Например, все в монастыре уже убеждены, что ты являешься претендентом и приехал сюда, чтобы домогаться их голосов.

— На каком основании они так считают? — возмущенно спросил Филип.

— А ты постарайся взглянуть на свое собственное поведение глазами людей, привыкших подозревать всех и вся. Ты прибыл в день смерти приора Джеймса, словно кто-то тайно известил тебя о ней.

— И как же, по их мнению, я все это подстроил?

— Они не знают, но они убеждены, что ты умнее их. — Катберт снова принялся потрошить угря. — И посмотри, что ты сегодня сделал. Едва приехав, ты распорядился вычистить конюшню. Затем навел порядок во время торжественной литургии, завел разговор о переводе молодого Уильяма Бови в свою обитель; когда всем известно, что перевод монахов из одного места в другое — это привилегия приора. Ты отнес брату Полю горячий камень, тем самым косвенно осудив Ремигиуса. И наконец, ты отдал на кухню божественный сыр, и все мы полакомились им после обеда, и, хотя никто не сказал, откуда он, каждый знает, что такой чудесный вкус может быть только у сыра из Святого-Иоанна-что-в-Лесу.

Филипа смутило, что его действия были столь превратно истолкованы.

— Все это мог сделать кто угодно.

— Кто угодно из старших монахов мог бы сделать что-нибудь одно, но ни один не сделал бы всего этого. Ты пришел и стал распоряжаться! По сути дела, ты уже начал преобразование монастыря. И конечно, Ремигиус и его присные уже сопротивляются. Поэтому-то ризничий Эндрю так и отчитал тебя в галерее.

— Ах вот в чем причина! А я-то не мог понять, что это на него нашло. — Филип в задумчивости полоскал угря. — И я полагаю, по этой же причине мне было отказано в обеде.

— Точно! Чтобы унизить тебя перед другими монахами. Однако я подозреваю, что эти действия возымели обратный результат: ни одно из порицаний не было оправданным, и тем не менее ты достойно принял их. Так что вид у тебя был настоящего праведника.

— Но я делал это не для того, чтобы произвести впечатление.

— Истинные праведники тоже так поступали… Однако звонят к вечерне. Оставь угрей мне, а сам ступай в церковь. После службы будет час раздумий и многие братья, уверен, захотят с тобой побеседовать.

— Не так быстро! — взволнованно произнес Филип. — Только потому, что кто-то решил, что я хочу стать приором, еще не значит, что я действительно собираюсь бороться за это место. — Перспектива принять участие в выборах в качестве одного из кандидатов его страшила, да к тому же он вовсе не был уверен, стоит ли бросать свою преуспевающую обитель и взваливать на себя весь груз проблем Кингсбриджского монастыря. — Мне требуется время, чтобы подумать.

— Я знаю. — Катберт распрямился и взглянул Филипу в глаза. — Когда будешь думать, пожалуйста, помни: чрезмерная гордыня — это, конечно, грех, но как бы чрезмерная скромность не расстроила то, на что есть воля Божия.

Филип кивнул.

— Буду помнить. Благодарю тебя.

Выйдя от старого келаря, он поспешил в церковь. В его голове было полное смятение, когда он присоединился к входящим в храм монахам. Мысль о том, что он может стать приором Кингсбриджа, волновала его. Многие годы в нем кипела злость на бездарное руководство монастырем, и вот теперь у него появился шанс самому все исправить. Но сможет ли он? Дело не в том, чтобы выявить недостатки и распорядиться, как их исправить. Нужно убедить людей, правильно организовать ведение хозяйства, найти деньги. Здесь нужна умная голова. Тяжелая ответственность ляжет на его плечи.

Как всегда, служба подействовала на него успокаивающе. На этот раз монахи были спокойны и торжественны. Слушая знакомые слова молитвы, он снова почувствовал себя способным ясно мыслить.

«А хочу ли я быть приором Кингсбриджа?» — спрашивал он себя и тут же отвечал: «Да!» Взять под свою опеку этот разваливающийся храм, отремонтировать его, покрасить, наполнить пением сотен монахов и голосами тысячи прихожан, читающих «Отче наш», — да ради одного этого стоит желать места приора. А взять монастырское хозяйство, которое необходимо срочно преобразовать, вдохнуть в него жизнь, снова сделать здоровым и продуктивным? Филипу хотелось видеть в монастыре целую толпу мальчишек, обучающихся читать и писать, дом для приезжих, полный света и тепла, чтобы лорды и епископы приезжали сюда и привозили драгоценные подарки. Да, он хотел быть приором Кингсбриджа.

«Что еще двигает мною? — вопрошал Филип. — Когда я представляю себя в роли приора, делающего все это во славу Божию, есть ли гордыня в моем сердце? О да».

Он не мог обманывать себя, находясь в святой Церкви. Его целью была слава Божия, но и собственная слава тоже была желанна. Он вообразил, как будет отдавать приказы, коих никто не посмеет ослушаться, по своему усмотрению принимать решения, отправлять правосудие, карать и миловать. Он представил, как люди будут говорить: «Это Филип из Гуинедда преобразовал монастырь. До него здесь был сплошной срам, а посмотрите, что теперь!»

«Но я просто обязан буду быть сильным приором, — рассуждал он. — Бог дал мне ум, чтобы я мог управлять хозяйством и вести за собой людей. Как келарь Гуинедда и как приор Святого-Иоанна-что-в-Лесу я уже доказал, что это мне по плечу. И монахи довольны. В моей обители старики не мерзнут, а молодые не маются от безделья. Я забочусь о людях».

С другой стороны, трудно сравнивать Гуинедд или Святого-Иоанна-что-в-Лесу с Кингсбриджским монастырем. Дела в Гуинедде всегда шли хорошо. В лесной же обители действительно были свои проблемы, но она крохотная и ею легко управлять. А преобразовать Кингсбридж может лишь человек, обладающий силами Геркулеса. Возможно, потребуются недели, чтобы только разобраться в монастырском хозяйстве: сколько имеется земли, и где, и что это за земля — леса ли, пастбища ли, пшеничные ли поля. Навести порядок в разбросанных угодьях, собрать их в одно целое — это работа на годы. Здесь, увы, не лесная обитель, где от Филипа только и требовалось, что заставить дюжину монахов усердно работать да истово молиться.

«Ну ладно, — признал Филип, — мотивы мои зыбки, а возможности сомнительны. Может быть, мне стоит отказаться. По крайней мере, я буду спокоен, что не поддался гордыне. Но что имел в виду Катберт, говоря, что чрезмерная скромность может расстроить то, на что есть воля Божия?»

«А Богу кто угоден? Ремигиус? Но возможностей у него не больше, чем у меня, а его помыслы ничуть не чище. Есть ли другой претендент? В настоящее время нет. Пока Господь не укажет на кого-то третьего, надо признать, что выбирать придется только между мной и Ремигиусом. Абсолютно ясно, что Ремигиус будет руководить так же, как он делал это, пока приор Джеймс был болен, другими словами, он будет пребывать в безделье и беспечности и позволит монастырю все далее катиться вниз. А я? Я полон честолюбивых помыслов, и, хотя способности мои неизвестны, я приложу все силы, чтобы преобразовать это святое место, и, если Бог даст мне силы, я смогу это сделать».

«Что ж, — сказал он, обращаясь к Богу, когда служба подошла к концу, — я принимаю вызов и буду сражаться за победу изо всех сил, и, если почему-либо я стану неугодным Тебе, Господи, только в Твоей воле будет остановить меня».

Хотя Филип провел в монастырях уже двадцать один год, он впервые столкнулся со смертью приора и выборами нового настоятеля монастыря. Это было единственное событие в монастырской жизни, когда от братьев не требовалось послушания — во время голосования все они становились равными.

Когда-то, если верить преданиям, монахи были равными во всем. Однажды несколько человек решили отказаться от мирских страстей и построить в лесной глуши храм, где смогли бы прожить свою жизнь в молитвах Господу Богу и самоотречении. Они расчистили лес, осушили болото, возделали землю и вместе построили церковь. В те дни они действительно были как братья. Приор считался всего лишь первым среди равных, и все они давали обет следовать Завету Святого Бенедикта, а не приказам монастырских чинов. Увы, единственное, что теперь осталось от той примитивной демократии, это процедура избрания приора или аббата.

Некоторые из монахов не знали, как поступить, и просили, чтобы им подсказали, за кого голосовать, или предлагали поручить решение этого вопроса совету старейшин. Другие, обнаглев, старались воспользоваться случаем и требовали себе всяческих льгот в обмен на поддержку. Большинство же просто боялись ошибиться в своем выборе.

В тот вечер Филип говорил со многими из них и откровенно поведал, что хотел бы занять место приора, ибо чувствует, что, несмотря на свою молодость, сможет справиться с этой обязанностью лучше Ремигиуса. Он ответил на их вопросы, как правило, касавшиеся питания. Все свои беседы он неизменно заканчивал словами: «Если каждый из нас, помолившись, примет обдуманное решение. Господь не оставит нас». В это он и сам верил.

— Наша берет, — сказал Милиус на следующее утро, когда они с Филипом завтракали грубым хлебом и пивом, в то время как помощники повара разводили в очагах огонь.

Филип откусил большой кусок темного хлеба, смочив его добрым глотком пива. Милиус был остроумным, энергичным молодым человеком, протеже Катберта и поклонником Филипа. Прямые темные волосы обрамляли его небольшое, с четкими правильными чертами лицо. Как и Катберт, он был рад, что имеет возможность пропускать большинство служб, предпочитая служить Богу практическими делами. Однако Филип с сомнением отнесся к его оптимизму.

— Каким же образом ты пришел к такому выводу? — скептически спросил он.

— Все люди Катберта — постельничий, лекарь, наставник послушников, я сам — поддержат тебя, ибо нам известно, что ты знаешь толк в хозяйственных делах, а проблема снабжения продовольствием сейчас стоит очень остро. Да и многие другие монахи будут голосовать за тебя по этой же причине: они уверены, ты лучше сможешь справиться с монастырским хозяйством, что в результате должно сказаться на их питании.

0

11

Филип нахмурился.

— Я бы не хотел никого вводить в заблуждение. Своей первейшей задачей я считаю восстановление церкви и улучшение проведения служб. Это важнее телесной пищи.

— Все верно, и они это знают, — поспешно заговорил Милиус. — Вот поэтому-то смотритель дома для приезжих и кое-кто еще будут на стороне Ремигиуса — им больше по душе безделье и спокойная жизнь. Кроме того, его поддержат дружки, которые надеются получить новые должности, — ризничий, надзиратель, хранитель монастырской казны и прочие. Регент хора — приятель ризничего, но, думаю, его можно будет перетащить на нашу сторону, особенно если пообещать назначить хранителя книг.

Филип кивнул. Заботой регента была музыка, и он считал, что присматривать за книгами — вовсе не его дело.

— Это хорошая мысль, — подхватил Филип. — Чтобы собрать собственную коллекцию книг, нам нужен их хранитель.

Милиус встал и начал точить кухонный нож. Энергия из него била ключом, и ему необходимо было чем-то занять руки.

— В голосовании примут участие сорок четыре монаха, — рассуждал Милиус. — По моему разумению, восемнадцать за нас, десять с Ремигиусом, а шестнадцать пока не решили. Чтобы получить большинство, нам надо набрать двадцать три голоса. Это значит, ты должен склонить на свою сторону еще пятерых.

— Когда ты так говоришь, все кажется очень просто, — сказал Филип. — А сколько времени у нас есть?

— Трудно сказать. Когда проводить выборы, решают братья, но, если мы проведем их слишком рано, епископ может отказаться утвердить нашего избранника. А если будем тянуть, он может сам определить дату. Кроме того, у него есть право назначить своего претендента. Однако сейчас он, возможно, еще не получил известие о смерти старого приора.

— В таком случае времени еще достаточно.

— Да. И как только мы убедимся, что имеем большинство, возвращайся в свою обитель и оставайся там, пока все это не закончится.

— Почему? — опешил Филип.

— Близкое знакомство может породить презрение. — Милиус энергично взмахнул отточенным ножом. — Прости меня, если мои слова звучат неуважительно, но ты сам спросил. Сейчас ты как бы окружен ореолом безгрешности, особенно для нас, молодых монахов. В своей скромной обители ты сотворил чудо, вдохнув в нее жизнь и сделав ее вполне самостоятельной. Ты сторонник строгой дисциплины, но ты сытно кормишь своих монахов. Ты прирожденный вождь, но можешь покорно склонить голову и снести укор, словно молоденький послушник. Ты знаешь Священное Писание и умеешь делать лучший в стране сыр.

— А ты не преувеличиваешь?

— Несильно.

— Поверить не могу, что у людей сложилось обо мне такое мнение. Да это же неестественно!

— Конечно, — согласился Милиус, слегка пожав плечами. — И это впечатление развеется, как только они узнают тебя поближе. Если бы ты здесь остался, ты бы потерял свою ауру. Они бы увидели, как ты ковыряешься в зубах и чешешь задницу, услышали, как ты храпишь, и узнали, каков ты есть, когда у тебя плохое настроение, или тебя снедает гордыня, или у тебя болит голова. А я этого не хочу. Пусть они видят, как Ремигиус каждый день совершает все новые и новые ошибки, в то время как твой образ будет оставаться в их памяти сияющим и совершенным.

— Но я не хочу так! — обеспокоенным голосом воскликнул Филип. — В этом есть что-то бесчестное.

— Ничего бесчестного здесь нет, — возразил Милиус. — Это просто трезвое рассуждение о том, как славно, будучи приором, ты смог бы послужить Богу и как плохо правил бы Ремигиус.

Филип покачал головой.

— Я не буду притворяться ангелом. Хорошо, я уеду — так или иначе мне нужно вернуться в лес. Но мы обязаны быть откровенными с братьями. Они должны знать, что выбирают обыкновенного человека, которому свойственно ошибаться и которому нужны будут их помощь и их молитвы.

— Вот это им и скажи! Прекрасно! Им это понравится.

«Его не переспоришь», — подумал Филип и решил поменять тему разговора.

— А каково твое мнение о колеблющихся братьях, которые еще не определились?

— Консерваторы, — не мешкая, ответил Милиус. — Они видят в Ремигиусе пожилого человека, который едва ли будет осуществлять какие-либо перемены, вполне предсказуемого и в настоящее время имеющего реальную власть.

Филип согласно кивнул.

— И они смотрят на меня с беспокойством, как на чужую собаку, которая может укусить.

Зазвонили к молитве. Милиус допил остатки своего пива.

— Сейчас ты подвергнешься нападкам. Не могу предсказать, в какой форме это будет происходить, но они постараются выставить тебя молодым, неопытным, упрямым и не заслуживающим доверия человеком. Сохраняй спокойствие, осмотрительность и благоразумие, а нам с Катбертом предоставь защищать тебя.

Филип почувствовал тревогу. Теперь ему предстояло научиться мыслить по-новому: взвешивать каждый свой шаг, постоянно думая о том, как он будет истолкован другими.

— Обычно, — в его голосе зазвучала нотка протеста, — меня заботит только то, как Бог оценивает мои поступки.

— Знаю, знаю, — нетерпеливо сказал Милиус. — Но не грех помочь и людям увидеть твои действия в правильном свете.

Филип нахмурил брови. Переспорить Милиуса было невозможно.

Они покинули кухню и, миновав трапезную, прошли к часовне. Филип ужасно волновался. Нападки? Что это значит — нападки? Если кто-то пытался его оболгать, он приходил в ярость. Может быть, на этот раз стоит подавить свои чувства ради того, чтобы сохранить спокойствие и солидность? Но в таком случае не поверят ли братья всей этой лжи? Он решил быть самим собой, ну разве что чуть-чуть более рассудительным и возвышенным.

Часовня представляла собой небольшую круглую постройку, примыкающую к восточному входу в собор, обстановку ее составляли расставленные концентрическими кругами скамьи. Огня в помещении не было, и после кухни там казалось холодно. Свет проникал через высокие оконца, расположенные выше уровня глаз, так что монахам оставалось только смотреть друг на друга.

Именно этим Филип и занялся. Собрался почти весь монастырь: братья в возрасте от семнадцати до семидесяти, высокие и низкие, темноволосые и блондины — все в грубых домотканых шерстяных одеждах и кожаных сандалиях. Вот стоит смотритель дома для приезжих — живот надул, красный нос свидетельствует о его пороке, который мог бы быть простительным, если бы он хоть когда-нибудь принимал гостей. А вот постельничий, заставлявший монахов менять одежды и бриться на Рождество и Троицу (мытье же рекомендовалось, но было не обязательно). Прислонившись к дальней стене, стоит старейший брат — худой, задумчивый и невозмутимый старик с посеребренными сединой волосами, который говорил редко, но всегда по делу и который, не будь он таким застенчивым, вполне мог бы стать приором. Тут же и брат Симон с бегающими глазками и беспокойными руками, человек, так часто каявшийся в своих непристойных поступках, что (как шепнул Милиус Филипу) казалось, ему доставляет удовольствие не столько грех, сколько само покаяние. Уильям Бови на этот раз серьезен; брат Поль еле передвигает ноги; Белобрысый Катберт выглядит спокойным. Здесь же и Джон Малыш — тщедушный человечек, хранитель монастырской казны; и надзиратель Пьер, что вчера отказал Филипу в обеде. Оглядевшись вокруг, Филип заметил, что все они смотрели на него, и, смущенный, он опустил глаза.

Вошедшие Ремигиус и ризничий Эндрю сели подле Джона и Пьера. Было ясно, что они не собираются скрывать свои намерения.

Служба началась чтением жития Симеона Пустынника, ибо в тот день отмечался праздник этого святого. Большую часть жизни сей отшельник провел на вершине столпа, и если можно было не сомневаться относительно его способности к самоотречению, то, что касается истинной ценности его подвига, на этот счет у Филипа было сложное чувство. Толпы людей стекались, чтобы посмотреть на него, но действительно ли они приходили, дабы возвыситься духовно, или лишь ради того, чтобы поглазеть на чудака?

После молитвы было чтение главы из книги святого Бенедикта. Читать должен был Ремигиус, и, когда он, держа перед собой книгу, встал, Филип впервые взглянул на него глазами соперника. Живая, энергичная манера держаться и говорить придавала облику Ремигиуса уверенный и знающий вид, что не вполне соответствовало истинному положению вещей. При более внимательном рассмотрении можно было увидеть то, что скрывалось за фасадом: его выпученные голубые глазки беспокойно бегали, его безвольный рот дрожал, а его руки то и дело нервно сцеплялись, даже если внешне он оставался спокойным. Вся его власть зиждилась на высокомерии, нетерпимости и грубости по отношению к подчиненным.

Филип пытался понять, почему Ремигиус решил читать главу сам. Через минуту ему стало ясно.

— Первая ступень покорности — это безоговорочное послушание, — произнес помощник приора. Он выбрал для чтения Главу Пятую, посвященную послушанию, дабы напомнить всем о своем превосходстве и их подчиненности. Это была тактика устрашения. Ремигиус хитрил. — Слуги Божьи живут не по своей воле и не идут на поводу у своих желаний и удовольствий, но следуют повелениям других и, пребывая в монастырях, покорно исполняют приказы своего аббата. И надо отбросить сомнения, ибо сказал наш Господь: «Я пришел, чтобы исполнить не свою волю, но волю Того, Кто послал меня». — Как и ожидалось, Ремигиус гнул свою линию: в данной ситуации он является представителем законной власти.

Затем была поминальная молитва, и, конечно, сегодня все монахи молились за спасение души усопшего приора Джеймса. В конце службы обсуждались монастырские заботы.

Ремигиус начал следующими словами:

— Вчера во время торжественной мессы был нарушен порядок.

Филип почувствовал нечто вроде облегчения. Теперь он знал, откуда ждать нападения. Он не был уверен, что его действия были верными, но он знал, почему так поступил, и был готов защитить себя.

— Сам я, — продолжал Ремигиус, — не присутствовал, ибо меня удержали неотложные дела в доме приора, но ризничий поведал мне о случившемся.

Его перебил Белобрысый Катберт.

— Не стоит упрекать себя за это, брат Ремигиус, — сказал он успокаивающим голосом. — Нам известно, что обычно монастырские дела не должны ставиться выше торжественной литургии, но мы понимаем, смерть нашего возлюбленного приора заставила тебя заняться множеством вопросов, которые не входят в твои обязанности. Я уверен, все согласятся, что раскаиваться тут не в чем.

«Старый хитрый лис», — подумал Филип. Разумеется, Ремигиус и не собирался каяться. Однако Катберт дал всем понять, что тот действительно совершил проступок. Теперь, если Филип и будет обвинен, этим они смогут лишь поставить его на одну доску с Ремигиусом. Кроме того, Катберт еще намекал и на то, что Ремигиусу слишком трудно справляться с обязанностями приора. Всего несколькими добрыми с виду словами Катберт полностью подорвал авторитет Ремигиуса. Помощник приора был в бешенстве. Филип затрепетал в предчувствии своей победы.

Ризничий Эндрю метнул на Катберта неодобрительный взгляд.

— Уверен, никто из нас не стал бы упрекать нашего глубокоуважаемого помощника приора, — сказал он. — Проступок, о котором идет речь, совершил брат Филип, прибывший к нам из обители Святого-Иоанна-что-в-Лесу. В то время как я вел службу, Филип набросился на молодого Уильяма Бови, оттащил его в южный придел и там начал ему выговаривать.

Лицо Ремигиуса выражало сожаление и согласие.

— Все мы должны признать, что Филипу следовало бы подождать окончания службы.

Филип посмотрел на других монахов. Понять, каково их отношение к этим словам, было невозможно — они следил и за происходящим с видом зрителей на поединке, в котором не было ни правых, ни виноватых; их интересовало только, кто победит.

Филип хотел было возразить: «Если бы я стал дожидаться, это безобразие продолжалось бы до конца службы», но вспомнил совет Милиуса и промолчал, а вместо него заговорил сам Милиус:

— Я тоже пропустил торжественную мессу, что, к сожалению, случается часто, ибо ее служат прямо перед обедом. Брат Эндрю, не мог бы ты рассказать, что происходило на хорах перед тем, как брат Филип так поступил. Все ли было чинно и пристойно?

— Молодежь устроила какую-то возню, — угрюмо ответил ризничий. — Я собирался поговорить с ними об этом позже.

— Понятно, что ты смутно помнишь подробности — твои мысли были заняты службой, — снисходительно произнес Милиус. — К счастью, у нас есть надзиратель, чья прямая обязанность — следить за порядком. Скажи нам, брат Пьер, что ты заметил.

Вид у надзирателя был враждебный.

— То же, что и ризничий.

— Тогда, — сказал Милиус, — мне кажется, нам придется спросить самого брата Филипа.

Филип был восхищен умом Милиуса. Ему удалось заставить ризничего и надзирателя сознаться, что они не видели, чем занимались во время мессы молодые монахи. Но хотя Филип и отдавал должное тонкому ходу Милиуса, самому ему претило участие в этой игре. Выборы приора — это не состязание умов, а исполнение воли Божией. Он колебался. Милиус посмотрел на него взором, говорящим: «Ну же, твой шанс!» Но в характере Филипа было упрямство, которое с особой силой проявлялось именно тогда, когда кто-нибудь пытался поставить его в сомнительное с точки зрения нравственности положение. Взглянув Милиусу в глаза, он произнес:

— Все было так, как описали братья.

Лицо Милиуса осунулось. Не веря своим ушам, он уставился на Филипа и открыл рот, но явно не знал, что сказать. Филип сожалел, что так подвел его. «Объяснюсь с ним после, — решил он, — когда успокоится».

Ремигиус уже было собрался с новой силой обрушить свои обвинения, но тут раздался чей-то голос:

— Я бы хотел покаяться.

Все обернулись к говорившему. Это был Уильям Бови, настоящий виновник, который поднялся и, сгорая от стыда, заговорил тихим и чистым голосом:

— Я бросал в наставника комочками грязи и смеялся. Брат Филип пристыдил меня. Я молю Бога о прощении, а братьев прошу наказать меня. — Он резко сел.

Прежде чем Ремигиус успел среагировать, раздался голос другого юноши:

— Я хочу покаяться. Я делал то же самое. Прошу наказать меня.

Эта вспышка признаний вины оказалась заразительной: тут же покаялся третий монах, затем четвертый, за ним пятый.

Правда открылась помимо воли Филипа, и он не мог не чувствовать удовлетворения. Он увидел, что Милиус изо всех сил пытается скрыть победную улыбку. Без сомнения, под самым носом у ризничего и надзирателя произошел маленький бунт.

Крайне раздосадованный Ремигиус постановил наказать виновных неделей полного молчания: это значило, что им запрещалось говорить и никто не имел права к ним обращаться. На самом деле такое наказание было более суровым, чем могло показаться. Филип испытал его, когда был совсем молодым. Даже один день безмолвия было трудно перенести, а целую неделю — просто невыносимо.

Но таким образом Ремигиус дал выход своей злости. Раз уж они сознались, их надо было наказать, хотя этим он признавал, что Филип все-таки был прав. Все его планы провалились, и Филип праздновал победу.

Но поражение Ремигиуса еще не было полным.

— Есть еще один неприятный случай, который мы должны обсудить, — снова заговорил Катберт. — Он произошел сразу после торжественной мессы. — Филип пытался сообразить, к чему это он клонит. — Брат Эндрю обвинил брата Филипа в недостойном поведении. — «Верно, — подумал Филип, — все это знают». — Теперь, — продолжал Катберт, — ясно, что для подобных обвинений есть специальное место и время, как было заведено еще нашими предками. Утро вечера мудренее, обиды надо разбирать на следующее утро в атмосфере спокойствия и сдержанности, когда община своим коллективным разумом может решить проблему. Но, к сожалению, Эндрю пренебрег этим мудрым правилом и устроил сцену в храме, встревожив братьев своими невоздержанными речами. Оставить без внимания такое поведение — значит поступить несправедливо по отношению к наказанным молодым братьям.

«Блестяще придумано», — пронеслось в голове Филипа. Теперь вопрос относительно того, прав или виноват Филип, больше никогда не будет обсуждаться. Любая попытка поднять его немедленно обернулась бы осуждением самих обвинителей. Случилось так, как и должно было случиться, ибо жалобы Эндрю на Филипа были простым лицемерием. И вот теперь Катберт и Милиус дискредитировали Ремигиуса и двух его главных союзников — Эндрю и Пьера.

Обычно красная физиономия Эндрю сделалась пурпурной от бешенства, а Ремигиус казался почти испуганным. Филип был доволен — они заслужили это, — но его беспокоило, что их унижение могло зайти слишком далеко.

— Не подобает молодым братьям обсуждать, какое наказание должны понести старшие, — сказал он. — Пусть помощник приора сам разберется с этим делом. — Взглянув вокруг, он увидел, что монахи одобряют его великодушие, и понял, что невольно заработал еще одно очко.

Казалось, дело сделано. Симпатии собравшихся были на стороне Филипа, и он почувствовал уверенность, что завоевал голоса большинства сомневавшихся. Но тут раздался голос Ремигиуса:

— Не могу не обратить ваше внимание, братья, еще на одно обстоятельство.

Филип вгляделся в лицо помощника приора. Оно выражало отчаяние и решимость. Он взглянул на ризничего и надзирателя и заметил, что они выглядели удивленными. Значит, происходило нечто такое, что не было запланировано. Может быть, Ремигиус намеревался умолять братьев о поддержке?

— Большинство из вас знают, что епископ имеет право предлагать нам своих кандидатов, — сказал он. — Епископ также может отказаться утвердить наш выбор. Такое разделение властей способно привести к спору между монастырем и его преосвященством. Думаю, некоторые наши братья почтенного возраста знают это из собственного опыта. В конце концов, епископ не может заставить нас принять его кандидата, но и мы не можем настаивать на своем, а посему в случае возникновения конфликта он должен решаться путем переговоров. В таком случае исход в значительной мере зависит от вашей, братья, твердой позиции и вашего единства. Особенно единства.

Филип почуял недоброе. Ремигиус, подавив в себе ярость, снова был спокойным и высокомерным. Филип все еще не понимал, что последует за этими словами, но его победное настроение улетучилось.

— Причиной, побудившей меня напомнить вам обо всем этом, послужили два известия, которые я узнал только сегодня, — продолжал Ремигиус. — Первое — от нас, похоже, будет больше одного претендента. — «Это всем известно», — подумал Филип. — И второе — епископ тоже назначит своего кандидата.

Наступило тягостное молчание. Эта новость встревожила обе соперничавшие стороны. Кто-то спросил:

— А знаешь ли ты, кого хочет предложить епископ?

— Знаю, — ответил Ремигиус, и Филип почувствовал, что он лжет. — Ставленником епископа будет брат Осберт из Ньюбери.

От изумления некоторые монахи даже рты раскрыли. Все были потрясены. Они прекрасно знали Осберта, который какое-то время служил в Кингсбридже надзирателем. Он был незаконным сыном епископа и рассматривал Церковь исключительно как источник, дававший ему возможность жить в праздности и достатке. Он и не пытался следовать своим обетам, а лишь притворялся, полностью полагаясь на покровительство отца. Перспектива иметь такого приора, как он, ужасала даже сторонников Ремигиуса. Только смотритель дома для приезжих да парочка его дружков, безнадежно погрязших в грехе, могли приветствовать назначение Осберта в предвкушении дальнейшего ослабления дисциплины и порядка.

— Братья, — напирал Ремигиус, — если мы назовем двух претендентов, епископ может сказать, что у нас нет единства и мы не можем прийти к согласию, а посему он должен решить за нас, и тогда нам придется согласиться с его выбором.

Если же мы не хотим допустить избрания Осберта, нам следует выдвинуть всего одного кандидата, и, следует добавить, это должен быть такой человек, которого трудно будет упрекнуть в том, что он, например, слишком молод или неопытен.

Послышался гул одобрения. Всего минуту назад Филип был уверен в своей победе, но, увы, она ускользнула из его рук. Теперь все монахи были на стороне Ремигиуса, видя в нем наиболее надежного кандидата, человека, способного объединить братьев, дабы противостоять Осберту. Филип не сомневался, что насчет последнего Ремигиус лгал, но это уже не имело значения. Напуганные монахи наверняка поддержат Ремигиуса, вследствие чего Кингсбриджский монастырь ожидали долгие годы дальнейшего упадка.

Не успели братья опомниться, как помощник приора подвел черту:

— А сейчас давайте разойдемся и будем думать и молить Господа Бога, чтобы Он наставил нас на путь истинный. — Он встал и вышел в сопровождении Эндрю, Пьера и Джона, выглядевших хотя и несколько ошарашенными, но все же победителями.

Как только они удалились, все разом заговорили.

— Не думал, что Ремигиус способен выкинуть такой номер, — сказал Милиус.

— Уверен, что он лжет, — с горечью отозвался Филип.

Подошедший к ним Катберт слышал слова Филипа.

— Какая разница, лжет он или нет? Вполне достаточно пригрозить.

— В конечном итоге правда обнаружится, — не унимался Филип.

— Не обязательно, — покачал головой Милиус. — Предположим, епископ не станет двигать Осберта. Ремигиус тут же заявит, что епископ отступил перед единой волей монастыря.

— Я не собираюсь сдаваться, — упрямо сказал Филип.

— Но что еще мы можем сделать? — воскликнул Милиус.

— Мы должны узнать правду.

— Это невозможно.

Филип мучительно искал выход из положения.

— А почему мы не можем просто-напросто спросить? — сказал он.

— Спросить? Что ты имеешь в виду?

— Спросить епископа, что он собирается делать.

— Но как?

— Пошлем в епископский дворец письмо, — вслух размышлял Филип. Он посмотрел на Катберта. Тот пребывал в задумчивости.

— Это можно. Я то и дело посылаю гонцов. Могу и во дворец послать одного.

— И спросишь епископа о его намерениях, — скептически сказал Милиус.

Филип нахмурился.

— Епископ нам ничего не скажет, — согласился с Милиусом Катберт.

Внезапно Филипа осенило, и, найдя решение, он взволнованно ударил кулаком о ладонь.

— Верно! — сказал он. — Епископ не скажет. А архидиакон скажет.
* * *

В ту ночь Филипу снился брошенный младенец, которого они назвали Джонатаном. Ребенок лежал на паперти часовни обители Святого-Иоанна-что-в-Лесу, а Филип находился внутри, служа заутреню, когда из чащи вынырнул волк и крадучись стал пробираться через поляну по направлению к малышу. Филип боялся пошевельнуться, чтобы не нарушить торжественный ход службы и не вызвать нареканий со стороны присутствовавших там Ремигиуса и Эндрю (хотя на самом деле ни один из них в жизни не был в его обители). Он решил закричать, но, как ни старался, ни звука не вырывалось из его раскрывавшегося рта. Наконец он сделал такую отчаянную попытку, что проснулся. Дрожа всем телом, Филип лежал в темноте и слушал, как вокруг него дышат спящие монахи. Постепенно до него стало доходить, что все увиденное было лишь сном.

С тех пор как Филип прибыл в Кингсбридж, он ни разу не вспомнил о Джонатане. Интересно, что он будет делать с этим малышом, если станет приором? Тогда все будет иначе. Младенец, живущий в маленьком, затерявшемся в лесу монастыре, не привлекает особого внимания. Если же его привезти в Кингсбридж, это вызовет настоящий переполох. С другой стороны, что в этом плохого? А люди пусть поболтают языками. Будь Филип приором, он был бы волен поступать, как ему заблагорассудится: мог бы взять в Кингсбридж Джонни Восемь Пенсов, чтобы тот ухаживал за малюткой. Эта мысль ему чрезвычайно понравилась. «Я непременно так и сделаю», — уже подумал Филип, но тут вспомнил, что, скорее всего, стать приором ему не удастся.

Дрожа как в лихорадке, он до рассвета пролежал с открытыми глазами. Помочь себе он уже ничем не мог. Говорить с монахами было бесполезно, ибо страх перед Осбертом затмил их разум. Некоторые из них даже подходили к Филипу и, как будто выборы уже состоялись, выражали свое сочувствие по поводу его поражения. Ему стоило немалых сил сдержать себя и не назвать их продажными трусами. Он только улыбался в ответ и говорил, что всякое еще может случиться. Но его вера была поколеблена. Может случиться, что архидиакона Уолерана не окажется в епископском дворце, или он будет там, но по каким-либо причинам не захочет раскрывать перед Филипом планов епископа, или — что наиболее вероятно, принимая во внимание характер архидиакона, — у него на этот счет имеются собственные соображения.

Когда забрезжил рассвет, Филип вместе с другими монахами встал и отправился в церковь на заутреню. Затем, зайдя в трапезную, намеревался позавтракать, но Милиус перехватил его и незаметным жестом поманил на кухню. Нервы Филипа были напряжены. Должно быть, гонец уже вернулся. Быстро. Наверное, он сразу же получил ответ и еще вчера вечером пустился в обратный путь. Даже если так, все равно очень быстро. Едва ли в монастырской конюшне была хоть одна лошадь, способная с такой скоростью совершить это путешествие. Но каков же ответ?

Тот, кто ждал его на кухне, был не гонец — это был сам архидиакон Уолеран Бигод.

Изумленный Филип уставился на него. Худой, в черном архидиаконском облачении, он сидел, взгромоздившись на табуретку, словно ворон на старом пне. Кончик длинного носа покраснел от холода. Чаша горячего вина согревала его белые костлявые руки.

— Хорошо, что ты приехал, — выпалил Филип.

— Я рад, что ты написал мне, — невозмутимо сказал Уолеран.

— Это правда? — потеряв терпение, спросил Филип. — Епископ назначит Осберта?

Уолеран поднял руку:

— Я разберусь. Катберт как раз рассказывает мне о вчерашних событиях.

Филип скрыл свое разочарование, что не получил прямого ответа. Он изучал лицо архидиакона, стараясь прочитать его мысли. Определенно у Уолерана были свои планы, но что это за планы, догадаться он не мог.

Катберт, которого Филип сначала не заметил, сидел у огня, макая черствый хлеб в пиво, чтобы размочить его для своих старых зубов, и излагал подробности вчерашней службы. Филип нервно ерзал, пытаясь угадать цель визита Уолерана. Он взял было кусочек хлеба, который оказался слишком черствым, затем, чтобы хоть чем-то занять руки, выпил несколько глотков разбавленного пива.

— Таким образом, — подвел наконец черту Катберт, — единственное, что нам оставалось, — это выяснить действительные намерения епископа. К счастью, Филип решился воспользоваться своим знакомством с тобой, и мы направили тебе письмо.

— Ну, теперь ты можешь ответить на наш вопрос? — нетерпеливо спросил Филип.

— Да, могу. — Уолеран поставил чашу, так и не попробовав вина. — Епископ хотел бы, чтобы его сын стал приором Кингсбриджа.

У Филипа замерло сердце.

— Значит, Ремигиус сказал правду.

— Однако, — продолжал Уолеран, — епископ не хочет ссориться с монахами.

Филип нахмурился. Это было весьма похоже на то, что предсказывал Ремигиус, но что-то здесь все-таки не так.

— Но ведь ты проделал весь этот путь не для того, чтобы сказать нам это.

Уолеран с уважением взглянул на Филипа, и тот понял, что его догадка верна.

— Нет, — произнес архидиакон. — Епископ поручил мне изучить настроение монахов. И он уполномочил меня сделать назначение от его имени. Епископская печать находится при мне, и я вправе написать указ о назначении, который станет официальным, обязательным для выполнения документом.

Филип старался переварить услышанное. Уолеран мог издать указ о назначении и скрепить его епископской печатью. Это значило, что решение вопроса о новом приоре епископ отдал в руки Уолерана, который сейчас выступал от его имени.

Филип глубоко вздохнул и сказал:

— Ты согласен с тем, что только что говорил Катберт: назначение Осберта вызовет ссору, которой епископ хотел бы избежать?

— Да, я это понимаю, — ответил Уолеран.

— Значит, ты не назначишь Осберта?

— Нет.

Этому известию монахи будут так рады, что с готовностью проголосуют за любого, кого только пожелает предложить Уолеран.

— Тогда кого же?

— Тебя… — сказал архидиакон, — или Ремигиуса.

— Способности Ремигиуса управлять монастырем…

— Я знаю его способности, — перебил Филипа Уолеран, снова подняв свою белую руку, — и твои тоже. Я знаю, кто из вас мог бы стать лучшим приором. — Он замолчал на время. — Но дело не в этом.

«Что еще?» — недоумевал Филип. Что еще обсуждать, если не вопрос о том, кто может стать лучшим приором? Он посмотрел на присутствовавших. Милиус также был заинтригован, но по лицу Катберта пробежала легкая улыбка, словно ему было известно, что к чему.

— Как и ты, — сказал Уолеран, — я озабочен тем, чтобы столь важные посты в нашей Церкви занимались энергичными и способными людьми, независимо от их возраста, а не вручались в качестве награды за долгую службу старикам, чья набожность гораздо выше, чем их способности управлять.

— Конечно, — поспешно кивнул Филип, считая эту лекцию не вполне уместной.

— А посему вы трое и я должны действовать сообща.

— Не понимаю, к чему ты клонишь, — заговорил Милиус.

— А я понимаю, — заметил Катберт.

Уолеран улыбнулся ему и вновь повернулся к Филипу.

— Буду откровенным, — сказал он. — Сам епископ уже стар. Наступит день, когда он умрет и нам понадобится новый епископ, так же как сегодня нам нужен новый приор, Монахи Кингсбриджа будут избирать его, ибо епископ Кингсбриджский одновременно является и аббатом монастыря.

Филип насупился. Все это к делу не относилось. Они выбирали приора, а не епископа.

Но Уолеран продолжал:

— Конечно, у монахов не будет полной свободы выбора, так как и у архиепископа, и у самого короля могут быть свои виды, но, в конце концов, именно монахи утверждают такое назначение. И когда придет время, вы трое сможете повлиять на это решение.

Катберт кивал, как будто его догадка подтвердилась, но сейчас и до Филипа начала доходить суть слов архидиакона.

— Ты хочешь, чтобы я сделал тебя приором Кингсбриджа. А я хочу, чтобы ты сделал меня епископом, — закончил Уолеран.

Вот в чем дело!

Не говоря ни слова, Филип смотрел на Уолерана. Все было очень просто. Архидиакон хотел заключить сделку.

Филип был потрясен. Конечно, это не совсем то, что покупка или продажа духовного сана, но и здесь чувствовалось что-то неприятное, торгашеское.

Он постарался трезво взглянуть на предложение Уолерана. Он станет приором! При этой мысли его сердце учащенно забилось. И прочь всякую болтовню, когда можно получить в свои руки целый монастырь.

Возможно, в какой-то момент Уолеран сделается епископом. Какой из него выйдет епископ? Конечно же, весьма авторитетный. Похоже, у него не было серьезных недостатков. Возможно, он слишком по-светски, практично подходил к служению Господу, но тогда это же можно сказать и о Филипе. Однако Филип чувствовал, что, в отличие от него, Уолеран мог быть довольно жестоким, но он также чувствовал, что жестокость эта была вызвана решимостью архидиакона защищать и лелеять интересы Церкви.

Кто еще мог бы стать кандидатом, когда в конце концов епископ умрет? Вполне вероятно, Осберт. Случаи, когда, несмотря на официальное требование к священникам соблюдать обет безбрачия, духовный сан переходил от отца к сыну, были отнюдь не редки. Разумеется, будучи епископом, Осберт сможет принести Церкви гораздо больше вреда, чем в качестве приора. Поэтому стоило поддержать даже и худшего, чем Уолеран, кандидата, лишь бы быть уверенным, что Осберт не станет епископом.

А другие претенденты? Бесполезно гадать. Возможно, пройдут годы, прежде чем старый епископ отойдет в лучший мир.

— Мы не можем гарантировать, что ты будешь избран, — сказал Катберт Уолерану.

— Я знаю, — отозвался тот, — Я только прошу, чтобы вы назвали меня кандидатом. Соответственно то же самое и я предлагаю вам взамен.

Катберт кивнул.

— На это я согласен, — торжественно произнес он.

— И я тоже, — сказал Милиус.

Двое монахов и архидиакон посмотрели на Филипа. Терзаемый сомнениями, он колебался, понимая, что негоже так выбирать епископа, но сейчас в руках Уолерана была судьба монастыря. Может быть, неправильно выменивать одну церковную должность на другую — это тебе не базар, — но если он откажется, Ремигиус сможет стать приором, а Осберт — епископом!

Однако разумные доводы сейчас казались тщетными домыслами. Он не мог устоять перед желанием стать приором, несмотря ни на какие «за» и «против». Он вспомнил, как молился накануне Богу и как поведал ему о своем намерении бороться за это место. Сейчас он снова поднял к небесам глаза и в мыслях своих обратился к Всевышнему: «Но, Господи, если не желаешь ты, чтобы сие случилось, сделай неподвижным мой язык, и сомкни мои уста, и сдержи дыхание мое, и пусть онемею я».

Затем он посмотрел на Уолерана и сказал:

— Я согласен.
* * *

Кровать приора была гигантских размеров, в три раза шире любой из тех, на которых когда-либо приходилось спать Филипу. Деревянное ложе находилось на высоте в половину человеческого роста, а сверху на него был положен пуховый матрац. Чтобы уберечь спящего от сквозняков, со всех сторон кровать была задрапирована занавесями, на которых терпеливыми руками набожных женщин были вышиты сцены из библейской жизни. Филип рассматривал ложе с некоторым опасением. Даже то, что приор имел собственную спальню, казалось ему излишней расточительностью — сам он никогда не имел своей спальни, — и вот сегодня он впервые будет спать один. А такая кровать — это уж слишком. Он бы предпочел матрац, набитый соломой, принесенный из общей опочивальни, а этой кровати место в больнице, где она сможет облегчить страдания старых больных монахов. Хотя, конечно, эта кровать не предназначалась исключительно для Филипа. Когда в монастыре остановится какой-нибудь особо знатный гость — епископ, лорд или даже сам король, — он займет эту спальню, а приор найдет себе местечко где-нибудь еще.

— Сегодня ты выспишься от души, — сказал Уолеран не без некоторой неприязни.

— Надеюсь, что да, — неуверенно промолвил Филип.

Все произошло очень быстро. Прямо там же, на кухне, Уолеран написал послание к монастырю, в котором монахам приказывалось незамедлительно провести выборы и желаемым кандидатом назывался Филип. Это послание он подписал именем епископа и скрепил его епископской печатью. Затем все четверо отправились в часовню.

Как только Ремигиус увидел их, он понял, что битва проиграна. Уолеран зачитал послание, и, когда прозвучало имя Филипа, монахи радостно приветствовали его. У Ремигиуса хватило разума отказаться от голосования и признать свое поражение.

И Филип стал приором.

Конец службы Филип провел словно в бреду, затем он направился через лужайку к дому приора, располагавшемуся в юго-восточной части монастыря, дабы вступить во владение своей резиденцией.

Когда он увидел кровать, то понял, что его жизнь изменилась окончательно и бесповоротно. Теперь он был другим, особенным, стоящим особняком от остальных монахов. У него были власть и привилегии. Но на него легла и ответственность. Он один должен был сделать так, чтобы эта маленькая община из сорока пяти монахов смогла выжить и начала процветать. Если они будут голодать, это будет его вина; если они предадутся пороку, ответственным за это будет он; если они опозорят святую Церковь, Бог спросит с него. Но Филип помнил, что сам же и взвалил на себя это бремя, и теперь он должен был его нести.

Первым делом надо будет собрать монахов в церкви и отслужить торжественную мессу. Был двенадцатый день Рождества, праздник Крещения. На службу придут все жители Кингсбриджа и множество народу из окрестных селений. Хороший кафедральный собор с крепкой монашеской общиной и зрелищными богослужениями мог бы привлечь тысячу людей и даже больше. Даже в мрачный собор Кингсбриджа съедутся большинство местных дворян, так как служба — это еще и возможность встретиться с соседями, поговорить о делах.

Но прежде Филип должен был обсудить с Уолераном кое-что еще, и вот теперь они наконец остались одни.

— Те сведения, которые я тебе передал… — начал он. — О графе Ширинге…

— Я не забыл, — кивнул архидиакон, — они могут быть поважнее, чем вопрос о том, кто станет приором или епископом. Граф Бартоломео уже прибыл в Англию. Завтра его ожидают в Ширинге.

— И что ты собираешься делать? — с тревогой спросил Филип.

— Попробую использовать сэра Перси Хамлея. Честно говоря, я надеюсь, он будет сегодня среди прихожан.

— Слышал о нем, но никогда не видел.

— Это такой толстый лорд с безобразной женой и довольно привлекательным сыном. Жену-то ты не пропустишь — она как бельмо на глазу.

— А почему ты думаешь, что они встанут на сторону короля Стефана против графа Бартоломео?

— Они страстно ненавидят графа.

— За что?

— Их сынок, Уильям, посватался к графской дочке, но она ему отказала, и свадьба расстроилась. Хамлеи чувствуют себя оскорбленными и готовы ухватиться за любую возможность отплатить Бартоломео.

Филип удовлетворенно закивал. Он был рад, что это его не касалось, — у него и без того забот полон рот, в Кингсбриджском монастыре хватало своих проблем. А мирскими делами пусть занимается Уолеран.

Они вышли из дома и направились к церкви. Монахи уже ждали. Филип занял свое место во главе колонны, и процессия двинулась.

Филип даже не ожидал, сколь прекрасное чувство он испытает, входя в церковь под пение шедших за ним монахов. Он подумал, что его новое положение символизирует власть, данную ему, дабы творить добро, и поэтому душа его трепетала. Жаль, что его не видел аббат Питер из Гуинедда — старик был бы за него горд.

Он провел монахов на хоры. Особо торжественные мессы, такие, как эта, нередко служились самим епископом. Сегодня ее проведет, однако, архидиакон Уолеран. Как только Уолеран начал, Филип пробежал глазами по толпе прихожан, пытаясь отыскать семью, о которой только что рассказал архидиакон. В центральной части собора стояли около ста пятидесяти человек: те, что побогаче, в тяжелых зимних плащах и добротной кожаной обуви, а простые крестьяне в грубых куртках и валяной или деревянной обувке. Найти Хамлеев было проще простого. Они стояли в первых рядах, неподалеку от алтаря. Сначала Филип увидел леди Хамлей. Уолеран не преувеличивал — виду нее был действительно отталкивающий. Несмотря на поднятый капюшон, можно было разглядеть большую часть ее лица, покрытого отвратительными фурункулами, которые она беспрестанно трогала своими нервными руками. Рядом с ней находился грузный мужчина лет сорока — очевидно, Перси. По его одежде можно было сказать, что этот человек весьма богат и обладает властью, хотя и не принадлежит к высшей аристократии. Их сын прислонился к одной из массивных колонн нефа. Он был статным молодым человеком с ярко-желтыми волосами и узкими надменными глазами. Женитьба на дочери графа позволила бы Хамлеям перешагнуть черту, отделявшую мелкопоместное дворянство от королевской знати. Ничего удивительного, что они пришли в ярость из-за несостоявшейся свадьбы.

Филип вновь сосредоточился на службе. На его взгляд, Уолеран проводил ее, может быть, чуть быстрее, чем следовало бы. Его снова начали одолевать сомнения, правильно ли он поступил, согласившись поддержать кандидатуру Уолерана на пост нового епископа, когда нынешний умрет. Уолеран был человеком знающим, но, похоже, он недооценивал значения религиозных обрядов. Процветание и могущество Церкви были в конечном счете лишь средствами для достижения главной цели — спасения человеческих душ. Однако Филип решил, что не стоит особенно беспокоиться по поводу Уолерана. Дело было сделано, и — кто знает? — старый епископ, возможно, разрушит честолюбивые планы архидиакона и проживет еще лет двадцать.

Прихожане вели себя шумно. Конечно, никто не знал слов молитвы, и только священники да монахи принимали участие в службе, а остальные лишь подхватывали наиболее знакомые фразы да восклицали: «Аминь!» Одни из них в благоговейном молчании следили за службой, другие слонялись туда-сюда, приветствуя друг друга и болтая. «Это простые люди, — сказал себе Филип, — и ты должен что-то сделать, чтобы привлечь их внимание».

Месса тем временем подошла к концу, и архидиакон Уолеран обратился к собравшимся:

— Большинство из вас знают, что возлюбленный наш приор Кингсбриджский скончался. Его тело, которое покоится здесь, в соборе, будет погребено на монастырском кладбище сегодня вечером. Епископ и монахи избрали его преемника. Им стал брат Филип из Гуинедда.

Он замолчал, и Филип поднялся, чтобы вывести процессию из храма. Но Уолеран заговорил вновь:

— У меня есть для вас еще одно печальное известие.

Удивленный Филип снова сел.

— Я только что получил письмо, — продолжал Уолеран.

Не получал он никаких писем. Это Филип знал точно, так как все утро они были вместе. Что на этот раз задумал хитрый архидиакон?

— В этом письме говорится о потере, которая до глубины души огорчит вас. — Он снова сделал паузу.

Кто-то умер, но кто? Уолеран знал об этом еще до своего приезда, но держал в секрете и теперь притворялся, что только что узнал новость. Почему?

Филип мог предположить только одно, и, если его подозрение было верным, значит, Уолеран — человек гораздо более честолюбивый и вероломный, чем можно было вообразить. Неужели он обвел их вокруг пальца? Неужели Филип оказался простой пешкой в игре архидиакона?

Заключительные слова Уолерана подтвердили эту догадку.

— Горячо любимый епископ Кингсбриджский, — торжественно произнес он, — отошел в лучший мир.

0

12

Глава 3
I

И эта сучка там будет, — шипела мать Уильяма — я в этом уверена.

Уильям взглянул на замаячивший вдали фасад Кингсбриджского собора со смешанным чувством страха и желания. Если леди Алина будет присутствовать на крещенской службе, всем им придется испытать болезненное смущение, но тем не менее его сердце учащенно забилось при мысли, что снова увидит ее. Они рысью приближались к Кингсбриджу — Уильям и его отец на боевых конях, а мать на прекрасном жеребце.

За ними ехали три рыцаря и три конюха. Все вместе они составляли внушительный и грозный отряд, и Уильяму было приятно это. Шедшие по дороге крестьяне отскакивали в сторону перед их могучими конями, а мать продолжала кипятиться.

— Все уже знают, даже эти презренные рыбы, — бубнила она сквозь слезы. — Они еще смеются над нами: «Когда невеста не невеста? Когда жених Уилька Хамлей!» Ну, выпорола я одного мужичишку, все равно не помогло. Добраться бы до этой суки! Я бы с нее с живой сняла шкуру и повесила на гвоздь, а саму ее бросила бы воронам на съедение.

Уильяму не хотелось, чтобы она продолжала распространяться на эту тему. Семья была опозорена, виноват был он — или, вернее, так считала мать, — и он не желал, чтобы ему напоминали об этом.

Они прогрохотали по расшатанному мосту и, хлестнув коней, устремились вверх по улице, ведущей к монастырю. Возле кладбища, к северу от собора, два-три десятка коней уже щипали редкую травку, но ни один не мог сравниться с конями Хамлеев. Подъехав к конюшне, они оставили своих красавцев на попечение монастырских конюхов.

Затем они проследовали через лужайку в том же порядке, в котором ехали по дороге: Уильям и его отец по обе стороны от матери, за ними рыцари, а замыкали шествие стремянные. Люди перед ними расступались, но Уильям, видя, как они подталкивают друг друга локтями и кивают, был уверен, что они сплетничают по поводу несостоявшейся свадьбы. Он рискнул украдкой взглянуть на мать и по ее бешеным глазам понял, что мысли ее заняты тем же самым.

Они вошли в церковь.

Уильям ненавидел церкви. Даже в солнечную погоду в них было холодно и сумрачно, а в темных углах и низких проходах всегда стоял затхлый запах. Но что хуже всего, церкви навевали на него мысли о муках ада, а ада он боялся.

Он окинул взглядом собравшихся. Вначале лица людей были едва различимы в полумраке, но через несколько минут его глаза привыкли, однако Алины нигде не было видно. Они прошли боковым нефом, так и не встретив ее. Уильям почувствовал облегчение и одновременно сожаление. И тут он увидел ее, и сердце его замерло.

Алина стояла неподалеку от алтаря в сопровождении неизвестного Уильяму рыцаря, окруженная стражниками и фрейлинами. Он увидел ее со спины, но эта копна темных вьющихся волос могла принадлежать только ей. Она обернулась, и он смог разглядеть ее нежную щеку с ямочкой и гордый прямой нос. Ее почти черные глаза встретились с глазами Уильяма. Он затаил дыхание. Эти темные глаза — и без того большие — расширились еще сильнее, когда она увидела его. Он хотел было сделать вид, что не замечает ее, но не нашел в себе сил отвести взгляд. О, если бы она улыбнулась ему! Ну хотя бы незаметным движением уголков своих пухленьких губ — из вежливости, не более того. Он слегка наклонил голову — скорее кивнул, чем поклонился. Лицо Алины окаменело, и она отвернулась.

Уильям поморщился, словно от боли. Он почувствовал себя как собака, которую пнули прочь с дороги, и теперь ему захотелось забиться куда-нибудь в угол, подальше от посторонних глаз. Он посмотрел по сторонам, желая убедиться, что никто не заметил, как они обменялись взглядами. Продвигаясь вместе с родителями вдоль прохода, он видел, как прихожане, подталкивая друг друга и перешептываясь, посматривают то на него, то на леди Алину, то снова на него. Он сделал над собой усилие, чтобы заставить себя идти с высоко поднятой головой, притворяясь, что никого не замечает. «Да как она смела так поступить с нами? — думал он. — Ведь мы одна из достойнейших семей Южной Англии, а она заставила нас чувствовать себя ничтожествами». При этой мысли он пришел в бешенство, его так и подмывало вытащить меч и наброситься на кого-нибудь или на что-нибудь.

Шериф Ширинга поздоровался с отцом Уильяма, и люди перестали обращать на них внимание, переключившись на поиски новых объектов для сплетен. Уильям все еще кипел. Молодые дворяне бесконечной вереницей подходили к Алине и раскланивались. Им она с готовностью улыбалась.

Началась служба. «Почему все получилось из рук вон плохо?» — недоумевал Уильям. У графа Бартоломео был сын, который унаследует его титул, поэтому единственное, что могла дать ему дочь, — возможность заключить выгодный союз.

Алина была шестнадцатилетней девушкой, явно не расположенной становиться монашкой, значит, можно предположить, что она будет только рада выйти замуж за здорового девятнадцатилетнего дворянина. В конце концов политические соображения вполне могут заставить Бартоломео выдать дочь за какого-нибудь жирного, страдающего подагрой сорокапятилетнего графа или даже лысого лорда лет шестидесяти.

Договорившись о женитьбе, Уильям и его родители и не думали скрывать эту новость, а растрезвонили о ней по всей округе. Знакомство Уильяма со своей невестой рассматривалось всеми как чистая формальность — кроме самой Алины, как оказалось.

Вообще-то, они уже были знакомы. Он встречал ее, когда она была еще совсем маленькой девчушкой с курносым носиком на озорном личике и коротко остриженными непослушными волосами. Своенравная, упрямая, задиристая и бесстрашная Алина всегда была заводилой в ребячьих играх, сама решала, во что они будут играть и кто в какой команде, разнимала ссоры и вела счет. Уильям был очарован ею, хотя в то же время завидовал ее преимуществу в играх и нередко перехватывал инициативу, пытаясь развязать потасовку, но надолго его не хватало, и в конце концов она снова брала игру в свои руки, заставляя его чувствовать себя одураченным, проигравшим, униженным, разозленным… и завороженным. Так было и на этот раз.

После того как умерла ее мать, Алина много путешествовала с отцом, и Уильям встречал ее гораздо реже. Однако достаточно часто, чтобы заметить, что она превращается в восхитительную, неотразимую молодую девушку, и, когда ему сказали, что она должна стать его невестой, он был просто в восторге. Он был уверен в том, что, нравится он ей или нет, Алине придется выйти за него замуж, но он продолжал искать встречи с ней, намереваясь сделать все возможное, чтобы дорога к алтарю была гладкой.

Очевидно, она была девственница. У него же имелся опыт общения с женщинами. Некоторые из девиц, которых ему удалось окрутить, были так же милы, как и Алина. Почти. Хотя ни одна из них не была благородного происхождения. Эти девицы просто не могли устоять, глядя на его прекрасные одежды и горячих коней и на то, как небрежно он тратил деньги на сладкое вино и ленты. И коли уж ему удавалось заманить какую-нибудь в сараи, как правило, в конце концов она более или менее охотно ему отдавалась.

С девушками Уильям обычно обращался весьма бесцеремонно, сначала делая вид, что не испытывает к ним никакого особенного интереса. Но когда он очутился наедине с Алиной, то почувствовал себя не в силах разыгрывать безразличие. На ней было ярко-голубое шелковое платье, ниспадающее свободными складками, но единственное, о чем он мог в тот момент думать, это о теле, что скрывалось под ним, которое очень скоро он будет иметь возможность видеть обнаженным, когда ему заблагорассудится. Он застал ее за чтением книги. Это занятие было свойственно благородным светским дамам. Уильям спросил, что это за книга, пытаясь не думать о том, как под голубым шелком колышутся ее груди.

— «Роман об Александре». Это история о короле по имени Александр Великий, о том, как он завоевал волшебные страны Востока, в которых на виноградных лозах растут драгоценные камни, а растения могут разговаривать.

Уильям и представить себе не мог, что кому-то нравится тратить время на такую глупость, но промолчал. Затем он принялся рассказывать ей о своих лошадях, собаках и успехах в охоте, состязаниях по борьбе и рыцарских поединках. Однако это не произвело на нее особого впечатления. Тогда он заговорил о доме, который для них строил его отец и, чтобы было легче подготовиться к тому времени, когда Алина станет управлять его хозяйством, в общих чертах описал, каким ему видится их будущее жилище. Уильям почувствовал, что его слова все меньше привлекают ее внимание, хотя и не понимал почему. Он подсел к ней как можно ближе и хотел было обнять ее, чтобы облапать и убедиться, действительно ли эти сиськи были такими большими, какими он их воображал, но Алина отпрянула от него, прижав к себе руки и скрестив ноги, и бросила на него такой грозный взгляд, что он вынужден был оставить свою затею и утешиться мыслью, что скоро он сможет делать с ней все, что захочет.

Однако пока они были вдвоем, Алина и виду не подала, что позже собирается устроить какие-либо неприятности.

— Мне кажется, мы не очень подходим друг другу, — спокойно сказала она, но он воспринял ее слова как проявление очаровательной скромности и заверил, что она ему очень даже подойдет. Уильям понятия не имел, что, как только он покинет дом, она ворвется к отцу и заявит, что ни за что на свете не выйдет за него замуж, что лучше уж она уйдет в монастырь и что, если даже ее потащат к алтарю в цепях, супружеской клятвы от нее все равно не добьются. «Сука, — думал Уильям. — Ну и сука». Но в его словах не было той злобы, которая звучала в словах матери. Он вовсе не хотел сдирать кожу с живой Алины, а мечтал лечь на ее горячее тело и целовать ее соблазнительные губы.

Крещенская служба закончилась объявлением о кончине епископа. Уильям надеялся, что эта новость отодвинет на второй план разговоры о его несостоявшейся женитьбе. Процессия монахов покинула храм, и его своды наполнились шумом возбужденных голосов направлявшихся к выходу прихожан. Многие из них были связаны с епископом не только духовно, но и материально — одни арендовали его земли, другие работали на него по найму, — и всех интересовало, кто же станет его преемником и намерен ли этот преемник проводить какие-либо изменения. Смерть господина всегда оказывала то или иное влияние на дальнейшую жизнь находившихся под его властью людей.

Следовавший за своими родителями Уильям был немало удивлен, увидев идущего им навстречу архидиакона Уолерана. Он проворно лавировал в толпе прихожан, словно большой черный пес в стаде пасущихся коров; и, подобно коровам, люди обеспокоенно поглядывали на него и спешили уступить дорогу. Он шел, делая вид, что не замечает крестьян, однако местных дворян удостаивал двумя-тремя словами. Подойдя к Хамлеям, Уолеран поздоровался с Перси и, не взглянув на Уильяма, заговорил с матерью:

— Какой позор с этой свадьбой.

Уильям вспыхнул. Разве этот дурак не понимает, что подобное соболезнование звучит просто неприлично?

Мать не больше Уильяма была расположена говорить на эту тему.

— Я не из тех, кто держит на других злобу, — сказала она.

Уолеран пропустил ее слова мимо ушей.

— Я узнал о графе Бартоломео кое-что такое, что может вас заинтересовать. — Он понизил голос, чтобы не быть услышанным посторонними, и Уильяму пришлось напрячь слух. — Похоже, граф не собирается изменять своей клятве покойному королю.

— Бартоломео всегда был упрямым лицемером, — сказал Перси Хамлей.

Уолеран поморщился. Он хотел, чтобы они слушали, а не комментировали.

— Бартоломео и граф Роберт Глостер не признают короля Стефана, которого, как вам известно, поддерживают Церковь и лорды.

Уильям не мог понять, почему архидиакона так волнует ссора при дворе. Эта же мысль занимала и его отца.

— Но эти два графа не смогут ничего сделать, — вставил он.

Однако мать Уильяма разделяла раздражение Уолерана по поводу реплик Перси.

— Да подожди ты, — зашипела она на него.

— Что я знаю, — проговорил архидиакон, — так это то, что они собираются поднять мятеж и посадить на трон Мод.

Уильям не верил своим ушам. Неужели здесь, под сводами Кингсбриджского собора, своим тихим спокойным голосом, вот так просто, Уолеран действительно мог сделать это страшное, безрассудное заявление. Да за такое могут повесить, и не важно, правда это или нет.

Отец тоже до смерти перепугался, мать же задумчиво произнесла:

— Роберт Глостер — единокровный брат Мод… В этом что-то есть.

Уильям недоумевал, и как это она может так невозмутимо рассуждать о столь потрясающей новости. Но она была очень умной женщиной и почти никогда не ошибалась.

— Тот, кто смог бы избавить нас от графа Бартоломео и предотвратить бунт, — продолжал архидиакон, — заслужил бы вечную благодарность короля Стефана и святой матери Церкви.

— В самом деле? — изумился отец Уильяма, а мать понимающе закивала.

— Ожидается, что завтра Бартоломео вернется домой. — При этих словах Уолеран кого-то увидел и, вновь посмотрев на мать Уильяма, поспешно закончил: — Я думаю, вас, как никого других, это должно заинтересовать.

Он пошел прочь, а Уильям уставился ему вслед. Неужели это действительно было все, что он хотел сказать?

Родители Уильяма снова двинулись к выходу, и он, последовав за ними, вышел через массивную дверь на открытый воздух. Все трое молчали. За последние пять недель Уильям вдоволь наслушался разговоров по поводу того, кто же станет королем, но, когда за три дня до Рождества в Вестминстерском аббатстве короновали Стефана, он решил, что вопрос исчерпан. Теперь, если Уолеран сказал правду, эта проблема встала вновь. Но почему Уолеран обратился именно к ним?

Через лужайку они направились к конюшне. Как только толпа осталась позади и никто уже не мог их услышать, отец взволнованно сказал:

— Какой счастливый случай — тот самый человек, который нанес оскорбление нашей семье, уличен в государственной измене!

Уильям не вполне понимал, почему это был такой уж счастливый случай, однако его мамаша, очевидно, уже смекнула, так как в знак согласия кивнула головой.

— Мы можем схватить его и повесить на первом же дереве, — продолжал отец.

Об этом Уильям не подумал, но теперь и ему стало ясно. Если Бартоломео предатель, он заслуживает смерти.

— Ну теперь мы им отомстим! — воскликнул он. — И вместо наказания получим за это награду от самого короля! Хамлеи снова смогут держать головы высоко поднятыми и…

— Глупцы, — с внезапной злобой прошипела мать. — Вы просто слепые, безмозглые идиоты. Собрались повесить Бартоломео на первом же дереве. А хотите, я скажу, что будет потом?

Они ничего не ответили. Самое разумное — помалкивать, когда мать в таком настроении.

— Роберт Глостер, — сказала она, — начнет отпираться, а затем упадет на грудь королю Стефану и поклянется в любви и преданности, и на том все кончится, если не считать того, что вас двоих вздернут как убийц.

Уильям задрожал. Перспектива быть повешенным приводила его в ужас. Такое может только присниться в дурном сне. Однако он понимал, что мать права: король вполне мог поверить — или притвориться, что поверил, — что никто не осмеливался затевать против него мятеж, а для пущего правдоподобия он, не задумываясь, принесет в жертву парочку жизней.

— Верно, — согласился отец. — Мы свяжем его по рукам и ногам и живехонького доставим королю прямо в Винчестер, а там уже все расскажем и потребуем награду.

— Ну почему ты такой дурак! — презрительно сказала мать. Она была очень возбуждена, и все это волновало ее не меньше, чем отца, но только по-своему… — А разве архидиакон Уолеран не хотел бы притащить связанного изменника к королю? Разве он не хотел бы сам получить награду? Или ты не знаешь, что он спит и видит, как бы стать епископом Кингсбриджским? Почему он предоставил тебе честь арестовать изменника? Почему он предпочел встретиться с нами в церкви, как бы случайно, вместо того чтобы приехать к нам домой? Почему наша беседа была такой краткой и неопределенной?

Она сделала паузу, словно ожидая ответа, но и Уильям, и его отец знали, что в ответе она не нуждалась. Уильям вспомнил, что священники предпочитают быть подальше от кровопролития, и, возможно, поэтому Уолеран не хочет быть втянутым в арест Бартоломео, но, подумав немного, он пришел к выводу, что едва ли Уолерана можно заподозрить в подобной щепетильности.

— Я отвечу вам, — продолжала мать. — Просто он не уверен, что Бартоломео — предатель. Его сведения ненадежны. Не знаю уж, откуда он их взял — может быть, подслушал разговор пьяных, или перехватил письмо, содержавшее намеки на готовящийся заговор, или ему донес кто-то, кому он не больно-то верит. Как бы там ни было, он не горит желанием подставлять собственную шею. И он не станет открыто обвинять графа Бартоломео в предательстве, не будучи уверенным, что все это не окажется лишь пустым вымыслом и он сам не будет обвинен в клевете. Уолеран хочет, чтобы рисковали другие, сделав за него грязную работу, а уж потом, если измену удастся доказать, он будет тут как тут и не упустит случая присвоить себе основную часть заслуг, А если окажется, что Бартоломео невиновен, Уолеран просто не признает того, что сегодня рассказал нам.

Теперь, когда мать разложила им ситуацию по полочкам, все стало ясно. Но без нее Уильям и его отец непременно попались бы на удочку Уолерана. Они с готовностью бросились бы исполнять волю архидиакона, рискуя вместо него собственной шкурой. В политических махинациях у мамаши был острый нюх.

— Ты хочешь сказать, что нам следует забыть обо всем этом? — спросил отец.

— Конечно нет. — Глазки ее блеснули. — Несмотря ни на что, у нас еще есть шанс уничтожить наших обидчиков. — Слуга держал ее жеребца наготове. Мать взяла у него повод и взмахом руки велела убираться прочь. Задумчиво поглаживая шею грациозного животного, она, понизив голос, продолжала: — Нам нужны доказательства заговора, чтобы уже никто не смог усомниться в них, когда мы выдвинем наше обвинение. Добыть эти доказательства надо будет по-тихому, незаметно. Вот тогда мы сможем схватить графа Бартоломео и доставить к королю. Поставленный перед фактами, он во всем признается и станет молить о пощаде. Ну а мы потребуем себе награду.

— И скажем, что Уолеран тут ни при чем, — добавил отец.

Мамаша покачала головой.

— Пусть и он получит свою долю славы и свою награду. Зато архидиакон будет нашим должником. Это нам на руку.

— Ну а как же все-таки раздобыть доказательства? — засуетился Перси.

— Надо найти способ разнюхать обстановку вокруг графского замка, — нахмурив брови, сказала мать. — Дело это непростое. Никто не поверит, что мы приехали с дружеским визитом, — ведь всем известно, как ненавистен нам Бартоломео.

Уильяму в голову пришла мысль.

— Я бы мог поехать, — предложил он.

Его родители были несколько удивлены.

— Думаю, — проговорила мать, — ты действительно вызовешь меньше подозрений, чем твой отец. Но под каким предлогом ты собираешься ехать туда?

Об этом Уильям уже подумал.

— Я мог бы навестить Алину. — При мысли об этой девушке сердце его забилось быстрее. — Я мог бы попросить ее пересмотреть свое решение. В конце концов она меня даже не знает по-настоящему. После нашей встречи она составила обо мне неправильное представление. Я мог бы стать для нее хорошим мужем. Возможно, она хочет, чтобы ее немножко поуговаривали. — Он постарался изобразить на лице циничную улыбку, чтобы родители не догадались, что говорил он вполне серьезно.

— Отличный повод, — одобрила мать. Она пристально посмотрела на Уильяма. — Клянусь Богом, похоже, мальчик унаследовал от своей мамочки немножко ума.
* * *

Когда на следующий день после Крещения Уильям отправился к замку Бартоломео, он, впервые за последние месяцы, почувствовал себя бодрым. Было холодное ясное утро. Северный ветер обжигал уши, а под копытами его боевого коня хрустела замерзшая трава. Поверх алой туники на нем был надет серый плащ из прекрасной фландрской ткани, отделанный кроличьим мехом.

Он ехал в сопровождении своего слуги Уолтера. Когда Уильяму исполнилось двенадцать лет, Уолтер начал обучать его боевым искусствам: верховой езде, охоте, фехтованию и борьбе. Теперь Уолтер стал его слугой, товарищем и телохранителем. Это был громадный верзила. Будучи лет на девять-десять старше Уильяма, он все же был еще достаточно молод, чтобы участвовать в попойках и бегать за девками, но уже достаточно рассудителен, чтобы в случае необходимости уберечь своего хозяина от неприятностей. Короче, он был ближайшим другом Уильяма.

Предвкушение новой встречи с Алиной странным образом возбудило Уильяма, хотя он прекрасно понимал, что ему придется еще раз получить отказ и выслушать оскорбления. Та мимолетная встреча в Кингсбриджском соборе, когда удалось заглянуть в ее черные-черные глаза, вновь зажгла в нем желание овладеть ею. Ему не терпелось заговорить с ней, подойти поближе, увидеть, как она встряхивает копной своих вьющихся волос, как трепещет под платьем ее тело.

В то же время возможность отомстить обострила его ненависть. Волнение охватывало Уильяма при мысли о том, что, может быть, теперь ему удастся смыть позор и унижение, лежащие на нем и его семье.

Жаль только, что у него не было четкого плана действий. Он был абсолютно уверен, что сможет выяснить, насколько достоверно все то, о чем поведал им Уолеран, так как в замке обязательно должны быть какие-то признаки приготовления к войне — оседланные кони, вычищенное оружие, припасенная провизия, — даже если все это будет выдаваться за что-либо еще, например за сборы в дальнее путешествие. Однако убедиться в существовании заговора — это вовсе не то же самое, что найти его доказательства. А что может послужить таким доказательством, Уильям не знал. Он решил смотреть во все глаза и надеяться, что какие-нибудь улики появятся сами собой. И все же он очень беспокоился, что возможность отомстить в конце концов выскользнет из его рук.

Подъезжая, он все больше чувствовал напряжение. А могут ли его вообще не пустить в замок? Уильям чуть было не пришел в отчаяние, но тут осознал, что это едва ли возможно: замок в значительной мере был общественным местом, и закрыть его ворота было бы для графа равносильно объявлению о приближении вражеской армии.

Граф Бартоломео жил в нескольких милях от города Ширинга. Городской замок занимал шериф графства, а у Бартоломео был свой собственный, вокруг стен которого выросла небольшая деревенька, известная под названием Ерлскастл.[6] Уильям прежде уже бывал там, но сегодня он смотрел на него глазами захватчика.

Он увидел широкий и глубокий ров, имеющий форму цифры «8», причем верхний круг этой «восьмерки» был меньше нижнего. Вырытая из рва земля образовывала валы, насыпанные вдоль внутренних берегов обоих кругов.

У основания «восьмерки» через ров был перекинут мост, а земляной вал разрывался — здесь был вход в нижний круг. Единственный вход. Попасть в верхний круг можно было только пройдя через круг нижний и перебравшись через еще один мост, соединявший оба круга. Там-то и находился дворец графа.

Когда Уильям и Уолтер скакали через окружавшее замок поле, они видели множество входящих и выходящих людей. Двое воинов на быстроногих конях переехали через мост и помчались в разных направлениях, а группа из четырех верховых въехала в замок перед самым носом Уильяма и его слуги.

От внимания молодого Хамлея не ускользнуло, что последняя секция моста могла подниматься из массивной каменной сторожевой башни, которая служила входом в замок. Вдоль земляного вала на равных расстояниях также располагались надежные башни таким образом, что в случае нападения все пространство между ними легко простреливалось обороняющимися лучниками. Уильям мрачно подумал: чтобы штурмом овладеть этим замком, потребуется много времени и крови, да и не собрать Хамлеям достаточное для такого дела войско.

Конечно, сегодня замок был открыт. Уильям назвал караульному свое имя и без дальнейших расспросов был впущен. Внутри нижнего круга «восьмерки», спрятавшись от внешнего мира за земляными стенами, находились обычные хозяйственные постройки: конюшни, кухни, мастерские ремесленников, внутренняя башня и часовня.

Вся атмосфера была пропитана каким-то напряжением. Конюхи, оруженосцы, слуги и служанки — все суетились, разговаривая во весь голос, приветствуя друг друга, отпуская шуточки. Ничего не подозревающему человеку это всеобщее возбуждение и беготня могли показаться не более чем нормальной реакцией челяди на возвращение хозяина, но Уильям видел в этом нечто большее.

Он оставил Уолтера с конями, а сам прошел через двор, где, как раз напротив сторожевой башни, был еще один мост. Когда он пересек его, то снова был остановлен караульным. На этот раз его спрашивали, по какому делу он явился.

— Я пришел повидать леди Алину, — сказал Уильям.

Стражник его не знал, но, оглядев с головы до ног, обратил внимание на его дорогой плащ и алую тунику и решил, что это очередной поклонник.

— Ты сможешь найти молодую госпожу в большом зале, — ухмыльнулся он.

В центре двора стояло квадратное трехэтажное каменное здание с толстыми стенами. Это и был дворец. Как обычно, первый этаж занимали подсобные помещения. Большой зал находился на втором этаже. В него вела внешняя деревянная лестница, которую в случае необходимости можно было поднять вовнутрь. На верхнем этаже, очевидно, были расположены графские покои. Должно быть, там будет последнее укрытие Бартоломео, когда Хамлеи придут за ним.

Вся планировка территории представляла собой целый набор всевозможных препятствий для неприятеля. Конечно, это было существенно, но сейчас, когда Уильям старался понять, каким образом можно будет эти преграды преодолеть, он легко догадывался о назначении тех или иных оборонительных ухищрении. Даже если нападающие овладеют мостом и переправятся через ров, им предстоит прорваться через еще один мост и еще одну сторожевую башню и уж затем штурмовать этот надежный дворец. Каким-то образом надо будет попасть на второй этаж — предположим, построив собственную лестницу, — и даже тогда, по всей вероятности, придется выдержать еще один бой, чтобы из зала вверх по лестнице добраться до графских покоев. Этот замок можно взять только хитростью — к такому выводу пришел Уильям и стал так и сяк прикидывать разные способы овладеть зданием.

Поднявшись по ступенькам, он вошел в зал, который был полон людей, но графа среди них не было. В дальнем левом углу виднелась лестница, ведшая наверх, а около нее сидели пятнадцать или двадцать рыцарей и воинов, которые тихими голосами переговаривались между собой. Это было необычно, так как рыцари и воины представляли разные общественные сословия. Рыцари принадлежали к землевладельцам, жившим за счет доходов, получаемых от сдачи в аренду земли, в то время как воинам платили деньги за службу. Эти люди сближались только тогда, когда в воздухе начинало пахнуть войной.

Уильям узнал некоторых из присутствующих: там были Жильбер Кэтфейс, старый суровый вояка со старомодной бородой и длиннющими бакенбардами, еще крепкий, хотя ему уже было за сорок; Ральф из Лайма, любитель принарядиться, сегодня на нем был голубой плащ с красной шелковой подкладкой; Джек Фитц Гильом, уже рыцарь, хотя едва ли старше Уильяма, и некоторые другие, чьи лица казались знакомыми. Уильям кивнул в их сторону, но они не обратили на него особого внимания — его знали, но он был слишком молод, чтобы придавать ему значение.

Он повернулся и, посмотрев в другую сторону, увидел Алину.

Сегодня она была совсем другой. Вчера в соборе на ней была одежда из шелковых, шерстяных и льняных тканей, ее украшали кольца и ленты, на ногах — остроносые ботиночки. Сегодня она была одета в короткую тунику, какие обычно носят крестьянки или дети, ноги босые. Алина сидела на скамье, сосредоточившись над игральной доской, на которой лежали разноцветные фишки. Приподняв тунику, она положила ногу на ногу, открыв свои колени, затем, нахмурившись, сморщила носик. Вчера Алина была ужасно важная, сегодня же она превратилась в беззащитного ребенка, и оттого Уильям находил ее еще более привлекательной. Неожиданно он почувствовал себя уязвленным, что это дитя смогло причинить ему столько неприятностей, и он мучительно искал возможность продемонстрировать ей свое превосходство. Это было чувство, похожее на страсть.

Она играла с пареньком, который был года на три младше ее. Он выглядел беспокойным и непоседливым — игра ему не нравилась. Уильям заметил, что у игравших было семейное сходство. И действительно, этот мальчишка был похож на ту Алину, какую с детства помнил Уильям, с курносым носом и коротко остриженными волосами. Очевидно, это был ее младший брат Ричард, графский наследник.

Уильям подошел поближе. Ричард мельком взглянул на него и снова уставился на доску. Алина была вся в игре. Доска, за которой они играли, по форме напоминала крест и была разделена на квадраты разных цветов. Фишки были изготовлены из слоновой кости — черные и белые. Эта игра, похоже, была разновидностью игры в «девять камешков» и, возможно, привезена из Нормандии отцом в подарок детям. Но Уильяма больше интересовала Алина. Когда она склонилась над доской, ворот ее туники оттопырился и он увидел ее груди. Они были именно такими большими, какими он их и представлял. У него пересохло во рту.

Ричард сделал ход.

— Нет, — сказала Алина, — так нельзя.

— Почему нельзя? — разозлился мальчишка.

— Потому что так не по правилам, глупый.

— А мне наплевать на правила, — капризно заявил Ричард.

— Ты должен соблюдать правила! — вспыхнула Алина.

— Почему это я должен?

— Должен, потому что должен!

— А я не хочу, — сказал он и смахнул доску на пол. Фишки полетели в разные стороны.

Рванувшись с быстротой молнии, Алина влепила ему пощечину. Он вскрикнул. Его гордость была уязвлена столь же сильно, сколь жарко горела его щека.

— Ты… — Он подбирал слова. — Ты чертова потаскуха, — заорал он и, повернувшись, бросился прочь, но не успел пробежать и трех шагов, как врезался в Уильяма.

Тот одной рукой подхватил его и приподнял.

— Смотри, чтобы священник не услышал, какими словами ты называешь свою сестру.

— Больно! — завизжал извивающийся Ричард. — Отпусти!

Уильям еще некоторое время подержал его на весу. Ричард перестал сопротивляться и расплакался. Уильям опустил его на пол, и он убежал, обливаясь слезами.

Алина, широко раскрыв глаза, смотрела на Уильяма — игра забыта, морщинки удивления пролегли по лбу.

— Почему ты здесь? — Ее голос был тихий и ровный, голос умудренного жизнью человека.

Уильям уселся на скамью, чувствуя удовлетворение оттого, что он так по-хозяйски разделался с Ричардом.

— Пришел повидать тебя, — сказал он.

Ее лицо выражало недоверие.

— Зачем?

Уильям устроился так, чтобы можно было наблюдать за лестницей. Он увидел спускающегося в зал человека лет за сорок, одетого как старший слуга — круглая шапочка, короткая туника из дорогой ткани. Слуга сделал кому-то знак рукой, и рыцарь, а за ним воин пошли наверх. Уильям снова взглянул на Алину:

— Я хочу поговорить с тобой.

— О чем?

— О нас с тобой. — Через ее плечо он увидел, что слуга приближается к ним. В походке этого мужчины было что-то женское. В одной руке он держал конической формы кусок сахара грязно-коричневого цвета, в другой — какой-то скрученный корень, похожий на имбирь. Без сомнения, это был управляющий, который только что сходил за драгоценными приправами, хранившимися в графских покоях в закрывающемся шкафу, и теперь нес их повару: сахар, чтобы, по всей вероятности, подсластить пирог из диких яблок, а имбирь, чтобы придать аромат миногам.

Алина проследила за взглядом Уильяма.

— А, Мэттью, привет.

Управляющий улыбнулся и отколол для нее кусочек сахара. Уильям видел, что Мэттью просто обожал свою госпожу. Должно быть, что-то в ее поведении насторожило его, улыбка исчезла, он нахмурил брови и мягким голосом спросил:

— Все в порядке?

— Да, благодарю.

Мэттью взглянул на Уильяма, и на его лице отразилось удивление.

— Молодой Уильям Хамлей, не так ли?

Уильям был смущен тем, что слуга его узнал, но иначе и быть не могло.

— Прибереги свой сахар детям, — проворчал он, хотя сахара ему никто и не предлагал. — Это не для меня.

— Хорошо, господин. — Взгляд Мэттью говорил, что он не собирается связываться с сынками местных дворянчиков. Он повернулся к Алине: — Твой отец привез чудесного шелка. Потом покажу.

— Спасибо, — кивнула она.

Мэттью ушел.

— Женоподобный дурак, — зло сказал Уильям.

— Почему ты был с ним так груб?

— Я не позволяю слугам называть меня «молодой Уильям». — Он с досадой понял, что это было не лучшим началом беседы с дамой, которую он намеревался уговорить стать его женой. Надо быть обаятельным. Он улыбнулся и сказал: — Если бы ты была моей женой, слуги называли бы тебя «леди».

— Ты пришел сюда, чтобы говорить о женитьбе? — проговорила Алина, и Уильям заметил, что в ее голосе прозвучала скептическая нотка.

— Ты ведь не знаешь меня, — возразил он, повысив голос и с отчаянием сознавая, что не может спокойно вести беседу. Уильям собирался сначала немножко непринужденно поболтать, а уж затем приступить к главному, но она оказалась настолько пряма и откровенна, что он был вынужден сразу выложить причину своего прихода. — У тебя сложилось неверное представление обо мне. Уж не знаю, что я такого сделал во время нашей прошлой встречи, что ты так невзлюбила меня, но, какие бы ни были причины, твои выводы слишком поспешны.

Глядя в сторону, Алина обдумывала свой ответ. Уильям увидел, как позади нее в зале показались спустившиеся из графских покоев рыцарь с воином, которые с озадаченным видом поспешили к выходу. Через минуту вниз сошел одетый в церковные одежды человек — очевидно, секретарь графа — и кого-то поманил. Два рыцаря, поднявшись, пошли наверх. Одним из них был Ральф из Лайма, полыхавший алой подкладкой своего плаща, другим — человек постарше, лысый. Было ясно, что ожидавшие в зале были приглашены на аудиенцию к графу. Но зачем?

— И это теперь? — говорила Алина. Она старалась сдержать себя. Возможно, ее переполнял гнев, но у Уильяма было мерзкое ощущение, что ее просто разбирал смех. — После всех этих неприятностей, и злобы, и скандала, когда наконец все начало успокаиваться, ты говоришь, что я совершила ошибку?

Уильям понял, что надеяться ему не на что.

— Ничего не начало успокаиваться — все об этом только и говорят, моя мать все еще в бешенстве, а отец вынужден появляться на людях, опустив голову! — яростно закричал он. — Для нас все осталось по-прежнему.

— Может, хватит о репутации семьи?

В ее голосе прозвучала угроза, но Уильям не придал этому значения. Он вдруг понял, зачем граф вызвал всех этих людей: рассылает гонцов с посланиями.

— О репутации семьи? — рассеянно переспросил он. — А, да.

— Я знаю, мне следовало подумать и о репутации, и о семейных связях, и о прочих вещах, — сказала Алина. — Но это не главное, когда речь идет о замужестве. — На мгновение она задумалась, затем решилась: — Может быть, стоит рассказать тебе о моей матери. Она ненавидела отца. Он вовсе не плохой человек, более того — он великий человек, и я люблю его, но он ужасно черствый и требовательный и никогда не понимал маму. По натуре она была веселой и беззаботной, любила посмеяться, поболтать, послушать музыку, а он сделал ее несчастной. — Уильяму показалось, что на глаза у нее навернулись слезы, но мысли его были заняты графскими посланиями. — Поэтому она и умерла — просто потому, что он не позволил бы ей быть счастливой. Я знаю это. И отец тоже, как видно, знает. И он обещал, что никогда не выдаст меня замуж за нелюбимого человека. Теперь понимаешь?

«Эти послания — приказы, — размышлял Уильям. — Приказы дружкам и союзникам графа Бартоломео быть готовыми к битве. А гонцы — это свидетели».

Пристальный взгляд Алины заставил его встрепенуться.

— Замуж за нелюбимого человека? — повторил он ее последние слова. — А разве я не нравлюсь тебе?

В ее глазах вспыхнул гнев.

— Да ты не слушал меня! — возмущенно воскликнула она. — Ты такой эгоист, что и на минуту не способен проникнуться сочувствием к другому. Что ты делал, когда пришел сюда в прошлый раз? Ты только и болтал о собственной персоне и даже не задал мне ни единого вопроса!

Ее голос перешел в крик, и, когда она остановилась, Уильям заметил, что собравшиеся в зале прекратили разговоры и уставились на них. Он почувствовал себя неловко.

— Не так громко, — произнесен.

— Ты хочешь знать, почему я не люблю тебя? — продолжала она, не обращая внимания на его замечание. — Хорошо, я скажу. Я не люблю тебя, потому что ты грубый и невоспитанный. Я не люблю тебя, потому что ты даже читаешь с трудом. Я не люблю тебя, потому что тебя интересуют только твои собаки, твои лошади да твоя особа.

Жильбер Кэтфейс и Джек Фитц Гильом захохотали. Уильям почувствовал, как краснеет его лицо. Эти мужики были ничто, рыцари, и они смели смеяться над ним, сыном лорда Перси Хамлея. Он встал.

— Ну ладно, — отмахнулся он, пытаясь остановить Алину.

Но было уже поздно.

— Я не люблю тебя, потому что ты самовлюбленный, угрюмый и тупой! — вопила она. Теперь уже смеялись все рыцари. — Я тебя не люблю. Я тебя презираю, ненавижу, и ты мне просто противен. Вот поэтому я не выйду за тебя замуж никогда!

Рыцари наградили ее одобрительными возгласами и хлопками. Уильям весь сжался. Их смех заставил его почувствовать себя маленьким, слабым и беспомощным, как в детстве, когда он вечно всего пугался. Он повернулся и, стараясь справиться с выражением лица, чтобы скрыть свои чувства, под становившийся все громче смех быстрым шагом пошел к выходу. Добравшись наконец до двери, он распахнул ее и, зацепившись ногой за порог, вывалился наружу. Он с грохотом захлопнул за собой дверь и помчался вниз по лестнице. Его душил стыд, и всю дорогу, пока он шел до ворот, в его ушах звенел их издевательский смех.
* * *

На расстоянии около мили от Ерлскастла дорогу на Ширинг пересекал тракт. У этого перекрестка путник мог повернуть либо на север — в Глостер и к уэльсской границе, либо на юг — в Винчестер и к побережью. Уильям и Уолтер повернули на юг.

Обида Уильяма вылилась в ярость. Он был слишком взбешен для того, чтобы разговаривать. Ему хотелось ударить Алину, а всех этих рыцарей просто прикончить. С каким удовольствием он вогнал бы свой меч в каждый смеющийся рот, а потом бы еще и протолкнул — дальше, в глотку! В голове его уже созрел план, как отомстить за себя хотя бы одному из них. И если получится, он еще и добудет требуемое доказательство. Эта надежда дала ему некоторое утешение.

Прежде всего надо схватить графского гонца. Когда дорога пошла лесом, Уильям спешился и повел коня на поводу. Уолтер молча ехал следом, не решаясь заговорить. Дорога сузилась, и Уильям остановился. Он повернулся к Уолтеру.

— Кто лучше владеет ножом, ты или я?

— В ближнем бою сильнее я, — осторожно ответил слуга. — А вот метаешь точнее ты, милорд. — Когда у Уильяма было скверное настроение, все называли его милордом.

— Полагаю, ты сможешь сбить с ног несущегося коня? — продолжал Уильям.

— Если у меня будет хорошая крепкая жердь, то да.

— Тогда пойди и подбери небольшое дерево, выдерни его и обломай ветки. Вот и будет у тебя хорошая крепкая жердь.

Уолтер отправился выполнять приказание.

Уильям провел коней через заросли к небольшой полянке на приличном расстоянии от дороги и там привязал их, затем расседлал и запасся веревками и ремнями от сбруи — достаточной длины, чтобы хватило связать человека по рукам и ногам и еще осталось. Его план не был как следует продуман, но и времени для этого не было, так что оставалось надеяться на удачу.

На обратном пути к дороге он подобрал обломок ветви старого дуба, сухой и тяжелый, который можно будет использовать как дубину.

Уолтер уже ждал его, жердь была готова. Уильям указал место, где должен будет спрятаться слуга, за толстым стволом бука, что рос у дороги.

— Смотри не брось жердь раньше времени, а то конь перепрыгнет через нее, — предупредил он. — Но и не прозевай — если зацепишь за задние ноги, конь не свалится. Лучше всего попасть между передними ногами. И постарайся вогнать конец в землю — так надежнее.

— Мне уже случалось видеть, как это делается, — кивнул Уолтер.

Уильям вернулся ярдов на тридцать назад по дороге в сторону Ерлскастла. Его задачей будет заставить коня понести, чтобы он уже не смог увернуться от жерди Уолтера. Притаившись у самого края леса, он присел и стал ждать. Рано или поздно один из гонцов графа Бартоломео должен здесь проехать. Уильям надеялся, что ждать придется недолго. Он тревожился, сработает ли его план, и ему не терпелось побыстрее осуществить его.

«Когда эти рыцари смеялись надо мной, они и понятия не имели, что я за ними шпионил, — подумал он с некоторым удовлетворением. — Но очень скоро один из них поймет это. И тогда он горько пожалеет, что смеялся, вместо того чтобы упасть на колени и целовать мне ноги. Он будет рыдать, и просить, и умолять, чтобы я простил его, а я буду делать ему все больнее и больнее».

Но не только мысль о расправе утешала его. Если задуманное получится, это может в конечном счете привести к падению графа Бартоломео и возвышению Хамлеев. Тогда уж те, кто хихикал по поводу несостоявшейся свадьбы, задрожат от страха, а кое-кому будет и похуже.

Крах Бартоломео станет одновременно и крахом Алины, что доставляло Уильяму особое удовольствие. Ей придется расстаться со своими чванливыми и высокомерными манерами, когда ее папашу вздернут как изменника. И если она так любит шелка и сахар, то, чтобы получить их, ей придется выйти замуж за Уильяма. Он вообразил ее — робкая и кающаяся, несущая ему из кухни горячий пирог, смотрящая на него снизу вверх своими огромными черными глазами, готовая услужить ему, надеющаяся на ласку, с чуть приоткрытым нежным ртом, просящим поцелуев…

Полет его фантазии был прерван топотом копыт, ударявшихся о скованную зимними холодами дорожную грязь. Он вытащил нож и взвесил его в руке, чтобы получше приноровиться к тяжести и пропорциям клинка. Острие было заточено с обеих сторон, дабы легко входило в плоть. Уильям встал, прижался спиной к дереву, за которым прятался, и, держа нож за лезвие, чуть дыша, стал ждать. Его нервы были напряжены. Он боялся, что может промахнуться, или конь устоит на ногах, или всадник удачным ударом убьет Уолтера и ему придется драться в одиночку…

В приближавшемся топоте копыт что-то все больше настораживало Уильяма. Он увидел, как, озабоченно нахмурив брови, смотрит на него Уолтер — он тоже уже услышал. И тут Уильям понял, в чем дело. Конь был не один. Надо быстро принять решение. Нападать на двоих? Тогда это будет похоже на честный бой. Он решил пропустить их и дождаться одинокого гонца. Жаль, конечно, но в этой ситуации разумнее поступить именно так. Жестом он сделал Уолтеру знак сматываться. Тот кивнул и исчез в зарослях.

Через мгновение показались два всадника. Уильям увидел, как вспыхивает огненно-красный шелк — Ральф из Лайма, а за ним его лысый товарищ. Они рысью прошли милю и скрылись из виду.

Напряжение спало, и Уильям был рад получить подтверждение своему предположению, что граф действительно рассылает этих людей с определенной миссией. Однако его беспокоило, не посылает ли их Бартоломео парами. Это было бы вполне естественной предосторожностью. Обычно люди для большей безопасности старались путешествовать группами. Но, с другой стороны, Бартоломео нужно отправить очень много писем, а количество людей, имеющихся в его распоряжении, ограничено, так что ему может показаться излишней роскошью использовать двух рыцарей для доставки одного письма. Более того, рыцари — люди отчаянные, и определенно они способны дать разбойникам жестокий бой, от которого, правда, будет не много проку, ибо красть-то у рыцарей особенно нечего, если не считать меча, который не так просто продать без лишних расспросов, да коня, которого скорее всего покалечат во время нападения. Пожалуй, в лесу рыцарь мог чувствовать себя в большей безопасности, чем кто-либо другой.

Уильям рукояткой кинжала почесал затылок. И так и так может случиться.

Он снова сел и стал ждать. Лес стоял безмолвный. Выглянуло слабое зимнее солнце, пробиваясь своими дрожащими лучами сквозь густые кроны, и опять спряталось. Желудок Уильяма напомнил ему, что время обеда уже прошло. Совсем рядом дорогу перебежал олень, не подозревающий, что за ним наблюдает голодный человек. Уильям начинал терять терпение.

Если в следующий раз гонцы тоже будут вдвоем, решил Уильям, придется на них напасть. Рискованно, но его преимущество было во внезапности, и еще у него был Уолтер, который в драке просто дьявол. А кроме того, возможно, это будет его последний шанс. Он понимал, что его могут убить, и боялся, но это лучше, чем жить в постоянном унижении. В конце концов, умереть в бою — достойный конец.

Но лучше всего, думал Уильям, если бы появилась Алина, в полном одиночестве, верхом на белой лошади. Уж она бы у них грохнулась и — руки-ноги в синяках — покатилась в ежевику. Колючки до крови разодрали бы ее нежную кожу, а Уильям бы набросился на нее и прижал к земле. Ох уж и поиздевался бы он над ней.

Он забавлялся тем, что в подробностях воображал все ее раны, представлял, как будет вздыматься ее грудь, когда он будет сидеть на ней, и какой непередаваемый ужас застынет на ее лице, когда она поймет, что находится в полной его власти… Но тут он снова услышал топот копыт.

И на этот раз это был только один конь.

Уильям выпрямился, достал нож, прислонился к дереву и прислушался.

Это был добрый, быстроногий конь, не боевой, правда, но, очевидно, вполне приличный рысак. Он нес на себе умеренный вес, должно быть, на всаднике не было доспехов, и приближался ровной, размеренной рысью. Уильям взглянул на Уолтера и кивнул: вот он, свидетель. Затем он поднял правую руку, в которой держал за лезвие нож.

Вдали заржал конь Уильяма.

Несмотря на легкую дробь копыт приближавшегося коня, это ржание было отчетливо слышно в тихом лесу. Рысак замедлил свой бег. Всадник крикнул: «Тпру!» — и перевел его на шаг. Уильям, затаив дыхание, проклинал все на свете. Теперь гонец будет начеку, что сильно усложнит дело. Но было уже поздно, и Хамлею-младшему оставалось лишь пожалеть, что он не отвел своего коня подальше.

Рысак, на котором сидел графский посланник, шел шагом, и Уильям был не в состоянии определить, как велико было оставшееся между ними расстояние. Все получалось не так, как надо. Трудно было подавить искушение высунуться из-за дерева. Он напрягся и изо всех сил старался вслушаться. Внезапно совсем рядом раздался конский храп, а затем в ярде от того места, где стоял Уильям, появился и сам конь. Заметив незнакомого человека, животное отпрянуло, а его хозяин удивленно вскрикнул.

Уильям выругался. Он тотчас понял, что конь может с испугу понести не в ту сторону. Он нырнул обратно и, обойдя дерево, выскочил с другой стороны, сзади коня, с занесенной для броска рукой. Он мельком взглянул на бородатого всадника, который, нахмурив брови, натягивал поводья, — это был старый вояка Жильбер Кэтфейс. Уильям метнул нож.

Бросок получился отменный. Острие ножа вонзилось в крестец животного и на дюйм, а то и глубже вошло в мякоть. Конь подскочил и, прежде чем Жильбер успел среагировать, рванулся бешеным галопом прямо в направлении засады Уолтера.

Уильям побежал следом. В мгновение ока конь пролетел расстояние до того места, где засел слуга. Жильбер даже не пытался сдержать своего рысака — он изо всех сил старался удержаться в седле. Они поравнялись с Уолтером. «Ну же, Уолтер, давай!» — подумал Уильям.

Уолтер так здорово рассчитал свои действия, что Уильям фактически даже не заметил вылетевшую из-за дерева жердь. Он только увидел, как передние ноги коня подкосились, словно силы неожиданно оставили его. Затем задние и передние ноги перепутались, голова опустилась, зад приподнялся, и наконец бедное животное тяжело рухнуло.

Жильбер вылетел из седла. Бежавший за ним Уильям резко остановился подле лежавшего поперек дороги коня.

Приземлился Жильбер удачно. Он перевернулся через голову и встал на колени. Уильям испугался, что он может вскочить и убежать. Но в этот момент из зарослей выскочил Уолтер, который, бросившись вперед, накинулся на Жильбера сбоку и вместе с ним покатился по земле.

Однако очень быстро им удалось обрести равновесие, и вскоре, к своему ужасу, Уильям увидел, что в руке у хитрого Жильбера, встающего на ноги, блеснул клинок. Он перепрыгнул через лежащего коня и, когда Жильбер уже поднял свой кинжал, что было сил ударил его дубиной. Удар пришелся по голове.

Жильбер зашатался, но на ногах устоял. Проклиная стойкость своего противника, Уильям замахнулся для очередного удара, но Жильбер опередил его и успел сделать выпад. Уильям был одет для визита, а не для боя, поэтому отточенное лезвие кинжала без труда рассекло тонкую ткань его шерстяного плаща, и лишь благодаря тому, что он резко отскочил назад, кожа его осталась невредимой. Жильбер продолжал наступать, заставляя Уильяма пятиться и не давая ему взмахнуть дубиной. Яростно орудуя клинком, Жильбер все наседал. Уильям уже не на шутку испугался за свою жизнь, но тут сзади к Жильберу подбежал Уолтер и сбил его с ног.

Уильям с облегчением перевел дух. В какой-то момент он понял, что жизнь его висела на волоске, и теперь благодарил Бога, что тот ниспослал ему Уолтера.

Жильбер сделал отчаянную попытку встать, но Уолтер ударил его по лицу, а подоспевший Уильям пару раз огрел — для пущей уверенности — дубиной. После этого Жильбер наконец затих.

Они перевернули его на живот, и Уолтер сел несчастному на голову, а Уильям связал ему за спиной руки. Затем Уильям стянул с Жильбера высокие черные сапоги и обмотал его щиколотки крепким кожаным ремнем от сбруи.

Он встал и, глядя на Уолтера, осклабился. Тот улыбнулся в ответ. Теперь, когда этот старый хитрый вояка был связан по рукам и ногам, можно было облегченно вздохнуть.

Следующий шаг — заставить Жильбера признаться.

Он начал приходить в себя. Уолтер перевернул его на спину. Когда Жильбер увидел Уильяма, на его лице сначала отразилось то, что он узнал молодого Хамлея, затем удивление, затем испуг. Уильям был доволен. «Жильбер уже жалеет, что смеялся надо мной, — подумал он. — Скоро он будет жалеть об этом еще сильнее».

Конь Жильбера уже поднялся. Он отбежал на несколько ярдов, но остановился и оглянулся, тяжело дыша и вздрагивая каждый раз, когда ветер шелестел листвой в кронах деревьев. Уолтер отправился его ловить, а Уильям подобрал свой нож, выпавший из тела раненого животного.

Но тут послышался топот копыт приближающихся всадников. Они могли появиться с минуты на минуту. Поэтому надо было как можно быстрее оттащить Жильбера в сторону и заставить его лежать смирно. Но никто так и не показался, и Уолтер без особых трудностей поймал коня.

Они положили пленника поперек спины его же коня и отвезли в глубь леса, где Уильям оставил своих собственных лошадей, которые заволновались, почуяв запах крови, сочившейся из раны коня Жильбера. Поэтому Уильям привязал его несколько поодаль.

Уильям огляделся вокруг, подыскивая подходящее для задуманного им дерево. Он остановил свой выбор на старом вязе, из которого на высоте восьми-девяти футов от земли росла крепкая ветвь.

— Вот на этом суку я хочу подвесить Жильбера, — сказал он Уолтеру.

Слуга расплылся в садистской улыбке.

— Что ты собираешься делать с ним, господин?

— Увидишь.

Обветренное лицо Жильбера побелело от страха. Уильям пропустил у него под мышками веревку, завязал ее за спиной и перебросил через ветку.

— Поднимай, — приказал он Уолтеру.

Уолтер схватил Жильбера, но тот стал извиваться и, вырвавшись, упал на землю. Тогда слуга подхватил дубину Уильяма и принялся колотить ею несчастного по голове, пока он не начал терять сознание, затем снова поднял его. Уильям подтянул свободный конец веревки, несколько раз перебросил его через ветвь и надежно закрепил. Уолтер отпустил Жильбера, и его слегка обмякшее тело повисло в ярде от земли.

— Принеси-ка дровишек, — сказал Уильям.

Они сложили дрова под ногами Жильбера, и Уильям, достав огниво, запалил их. Через несколько минут языки пламени начали подниматься. Жар заставил Жильбера очнуться.

Когда он понял, что происходит, то застонал от ужаса.

— Пожалуйста, — взмолился Жильбер. — Пожалуйста, отпусти меня. Прости, что я смеялся над тобой. Прошу тебя, смилуйся.

Уильям молчал. Стенания Жильбера тешили его самолюбие, но не этого он добивался.

Когда огонь начал обжигать босые пятки Жильбера, он, спасаясь от жара, подогнул колени. По его лицу струился пот. От тлеющей одежды потянуло паленым. Уильям решил, что пора приступать к допросу. Он заговорил:

— Зачем ты сегодня явился в замок?

Жильбер уставился на него широко открытыми глазами.

— Засвидетельствовать почтение графу. Разве это возбраняется?

— С какой это стати?

— Граф только что вернулся из Нормандии.

— И ты не получал приказа приехать?

— Нет.

«Может быть, это на самом деле так», — размышлял Уильям. Допрос пленного оказался не таким простым делом, как ему казалось. Он задумался.

— Что сказал тебе граф, когда ты появился в его покоях?

— Он поприветствовал меня и поблагодарил за мой визит.

Уильяму показалось, что глаза Жильбера подозрительно забегали.

— Что еще? — спросил он.

— Он поинтересовался, как моя семья, как имение.

— Больше ничего?

— Ничего. Почему тебя интересует, что он сказал?

— А говорил ли он что-нибудь о короле Стефане и королеве Мод?

— Ничего. Поверь мне!

Жильбер не мог больше держать колени поджатыми, и его ноги стали опускаться в разгорающийся костер. Но через секунду он взвыл от нестерпимой боли, и его тело забилось в конвульсиях, а колени мгновенно согнулись. Он решил, что сможет ослабить свои страдания, если будет раскачивать ноги туда-сюда. Однако каждый раз, когда ступни оказывались в пламени, из его груди вырывался крик.

Уильяма мучили сомнения: может быть, Жильбер все же говорит правду? Поди узнай. И вероятно, наступит момент, когда муки станут просто невыносимыми и, отчаявшись получить облегчение, этот старый вояка будет готов сказать все, что угодно. Поэтому очень важно, чтобы он не догадался, что от него хотят услышать. И кто бы мог подумать, что пытать людей — такое трудное занятие.

Он заставил себя говорить спокойно и даже непринужденно.

— Ну и куда же ты сейчас направляешься?

— Ну тебе-то что до этого? — завопил Жильбер от боли и досады.

— Так куда же?

— Домой.

Похоже, способность быстро соображать покидала его. Уильям знал, где он живет: отсюда на север. Жильбер ехал не в том направлении.

— Куда ты направляешься? — снова спросил Уильям.

— Что тебе от меня надо?

— Я знаю, что ты врешь, и хочу, чтобы ты сказал мне правду. — Уильям услышал, как Уолтер одобрительно хрюкнул, и подумал: «У меня начинает получаться». — Итак, куда ты направляешься? — в четвертый раз повторил он.

Жильбер был слишком измучен, чтобы продолжать раскачиваться. Завывая от боли, он остановился над костром и, спасаясь от огня, вновь поджал ноги. Но уже разгоревшееся пламя лизало его колени. Уильям почувствовал показавшийся знакомым запах, от которого его слегка замутило, и через минуту он понял, что это был запах жарящегося мяса. Волосы, покрывавшие ноги Жильбера, обгорели, кожа начала чернеть и трескаться, а выступивший жир с шипением капал в костер. Уильям как зачарованный смотрел на мучения своего пленника. Крики несчастного приводили его в блаженный трепет. Ему было так приятно ощущать власть над этим человеком. Это чем-то напоминало ему ощущение, которое он испытывал, когда подкарауливал в каком-нибудь укромном месте девушку и, повалив ее на землю, задирал ей юбку, зная, что никто не услышит ее крики и ничто уже не сможет остановить его.

Почти с сожалением он снова произнес:

— Куда ты направляешься?

— В Шерборн! — завизжал Жильбер.

— Зачем?

— Во имя Иисуса Христа, умоляю, сними меня. Я все тебе расскажу.

Уильям почуял близкую победу. Его сердце радостно забилось. Осталось только чуть-чуть поднажать. Он повернулся к Уолтеру:

— Убери-ка его ноги из огня.

Схватив Жильбера за тунику, Уолтер потянул в сторону так, чтобы языки пламени больше не доставали до его ног.

— Ну, — сказал Уильям.

— В Шерборне и его окрестностях у графа Бартоломео пятьдесят рыцарей, — начал Жильбер, давясь от рыданий. — Я должен собрать их и привести в Ерлскастл.

Уильям улыбнулся. Ему было лестно осознавать, что все его догадки в точности подтвердились.

— И что же граф намерен предпринять с этими рыцарями?

— Этого он не сказал.

— Пусть он еще немного поджарится, — сказал Уильям Уолтеру.

— Нет! — взвизгнул Жильбер. — Я все скажу!

Уолтер колебался.

— Только быстро, — предупредил Уильям.

— Они собираются воевать за королеву Мод, против Стефана, — выложил Жильбер.

Вот оно — доказательство! Уильям наслаждался своим успехом.

— А если я спрошу тебя об этом перед моим отцом, подтвердишь ли ты сказанное только что? — спросил он.

— Да, да!

— А когда мой отец спросит тебя об этом перед сам им королем, скажешь правду?

— Да!

— Богом поклянись.

— Клянусь Господом Богом, я скажу правду!

— Аминь, — удовлетворенно произнес Уильям и начал затаптывать костер.
* * *

Они привязали Жильбера к седлу и, ведя его коня в поводу, шагом тронулись в путь. Несчастный рыцарь был чуть живой, и Уильям, опасаясь, что он умрет, старался обращаться с ним не слишком грубо, ибо от мертвого не будет никакого проку. А когда они переправлялись через ручей, он даже плеснул холодной воды на обожженные ноги Жильбера. Тот сначала застонал от боли, но, похоже, в конце концов это несколько облегчило его страдания.

Уильяма переполняло чудесное чувство триумфа, к которому примешивалось нечто вроде досады. Он еще никогда никого не убивал и теперь жалел, что не мог убить Жильбера. Ведь подвергнуть человека пытке и не убить его — это то же самое, что раздеть девчонку и не изнасиловать ее. И чем больше он об этом думал, тем больше ему хотелось женщину.

Может быть, когда доберется до дому… нет, там времени не будет. Ему придется обо всем рассказать родителям, и они захотят, чтобы Жильбер повторил свое признание в присутствии священника, а возможно, и еще каких-нибудь свидетелей, ну а затем они обдумают план захвата графа Бартоломео, который обязательно нужно осуществить завтра, пока Бартоломео не успел собрать слишком много воинов. И кроме того, Уильям еще не придумал, как исхитриться и овладеть замком без длительной осады…

Он ехал, погруженный в невеселые размышления о том, что, по всей вероятности, пройдет немало времени, прежде чем он хотя бы увидит более или менее привлекательную женщину. И тут прямо перед ним на дороге появилось то, о чем он сейчас мечтал.

Навстречу ему брела группка из пяти человек. И среди них была темноволосая женщина лет двадцати пяти, не девушка уже, но достаточно молодая. По мере ее приближения интерес Уильяма все возрастал: она была настоящей красавицей с мысиком сходящимися на лбу волосами и глубоко сидящими глазами насыщенного золотого цвета. У нее была стройная, гибкая фигурка и гладкая, загорелая кожа.

— Задержись, — сказал Уильям Уолтеру, — и загороди рыцаря, пока я буду с ними разговаривать.

Путники остановились и озабоченно посмотрели на Уильяма. Без сомнения, они составляли семью: высокий мужчина, бывший, очевидно, мужем, юноша, уже вполне взрослый, вот только без бороды, и две малявки. Мужчина показался Уильяму знакомым.

— Где-то мы уже встречались, — сказал он.

— Я знаю тебя, — отозвался мужчина. — И твоего коня знаю — вместе с ним вы чуть не убили мою дочь.

Уильям начал припоминать, как его конь пронесся совсем рядом с девчонкой, едва не раздавив ее.

— А-а, ты строил мне дом. И когда я всех уволил, ты стал требовать расчета и чуть ли не угрожал.

Мужчина не стал отрицать. Он продолжал стоять, молча глядя на Уильяма.

— Ну сейчас ты не так дерзок, — ухмыльнулся Уильям. Было видно, что вся семья голодает. Похоже, день складывался очень удачно для того, чтобы свести счеты с теми, кто посмел оскорбить Уильяма Хамлея. — Есть хотите?

— Хотим, — сердито буркнул строитель.

Уильям снова взглянул на женщину. Она стояла, слегка расставив ноги, и, гордо вздернув подбородок, бесстрашно смотрела ему прямо в глаза. Алина разожгла в нем желание, и теперь ему нужна была эта женщина, чтобы утолить свою похоть. Он был уверен, что уж она-то потешит его: будет извиваться и царапаться. Тем лучше.

— Ведь ты не женат на этой девке, а, строитель? — сказал Уильям. — Я помню твою жену — уродливую корову.

Страдание исказило лицо строителя.

— Моя жена умерла.

— Ну а с этой ты в церковь не ходил, не так ли? Просто у тебя нет ни пенни, чтобы заплатить священнику. — За спиной Уильяма кашлянул Уолтер, кони нетерпеливо били копытами. — Предположим, я дам тебе денег на еду, — продолжал Уильям, дразня строителя.

— Я с благодарностью возьму их, — ответил мужчина, хотя Уильям видел, что такое раболепство дается ему с огромным трудом.

— Я говорю не о подарке. Я хочу купить твою женщину.

Но тут женщина заговорила сама:

— Мальчик, я не продаюсь.

Очевидное презрение, звучавшее в ее словах, разозлило Уильяма. «Когда мы останемся наедине, — подумал он, — я тебе покажу, кто я есть, мальчик или мужчина». Он повернулся к строителю:

— Я дам тебе за нее фунт серебром.

— Она не продается.

Злость Уильяма закипала все сильней. Какая глупость! Он предлагает голодному целое состояние, а тот отказывается!

— Если ты, дурак, не возьмешь деньги, — пригрозил он, — я просто разрублю тебя мечом и выебу ее на глазах у детей!

Рука строителя скользнула под плащ. «Должно быть, у него есть оружие, — мелькнуло в голове Уильяма. — Кроме того, он очень большой и, хоть тощий, как лезвие ножа, может устроить отчаянную драку, чтобы спасти свою бабу». Тем временем женщина распахнула свой плащ, и ее ладонь легла на рукоятку длиннющего кинжала, висевшего у нее на поясе. Юноша тоже был достаточно крупным, чтобы наделать неприятностей.

Тихим, но твердым голосом заговорил Уолтер:

— Господин, сейчас не время для этого.

Уильям неохотно кивнул. Он должен был доставить Жильбера в имение Хамлеев. Дело было слишком важным и не могло быть отложено ради ссоры из-за бабы. Придется потерпеть.

Он взглянул на эту небольшую семью из пяти оборванных, голодных людей, которые были готовы до конца сражаться с двумя здоровенными мужчинами, вооруженными мечами и сидящими на конях. Он не мог их понять.

— Ладно, тогда подыхай с голоду, — бросил Уильям и, пришпорив своего коня, рысью помчался прочь.

0

13

II

Когда они прошли около мили от того места, где произошла встреча с Уильямом Хамлеем, Эллен сказала:

— Может, пойдем помедленнее?

До Тома наконец дошло, что он идет, делая немыслимо гигантские шаги. Да, он испугался. В какой-то момент казалось, ему и Альфреду уже не избежать схватки с двумя вооруженными всадниками! А у Тома даже не было оружия. Ведь потянувшись к своему молотку, он с досадой вспомнил, что давным-давно выменял его на мешочек овса. Он не знал, почему Уильям в конце концов отступил, но ему хотелось убраться как можно дальше от того места, а то, не ровен час, молодой лорд еще передумает.

Тому не удалось найти работу ни во дворце епископа Кингсбриджского, ни в других местах. Однако неподалеку от Ширинга была каменоломня, а, в отличие от строительных площадок, на каменоломнях работники требовались круглый год. Конечно, Том привык к более квалифицированной и высокооплачиваемой работе, но об этом не приходилось и мечтать. Он просто хотел прокормить семью. Каменоломня эта принадлежала графу Бартоломео, которого, как сказали Тому, можно было найти в его замке, что стоял в нескольких милях к западу от города.

Теперь, после того как он сошелся с Эллен, положение казалось ему еще более безвыходным, чем до того. Он знал, она бросилась в его объятия из одной лишь любви, не задумываясь о возможных последствиях. Очевидно, она просто не представляла, как непросто будет Тому получить работу. Она не могла даже допустить и мысли, что им не удастся пережить зиму, и Том старался не разрушать ее иллюзии, ибо всем сердцем желал, чтобы она осталась с ним. Но в конечном счете для женщины дороже всего на свете ее ребенок, и Том боялся, что однажды она все же покинет его.

Вместе они были уже неделю — семь дней отчаяния и семь ночей радости. Каждое утро Том просыпался, чувствуя себя счастливым и сильным. Но наступал день, и его начинал мучить голод, дети уставали, а Эллен впадала в уныние. Бывали дни, и добрые люди подкармливали несчастных — как в тот раз, когда монах угостил их сыром, — а случалось, что им приходилось жевать лишь тонко нарезанные кусочки высушенной на солнце оленины из запасов Эллен. И все же это было лучше, чем ничего. А когда опускалась ночь, они укладывались спать, жалкие и замерзшие, и, чтобы согреться, крепко прижимались друг к другу. Проходило несколько минут, и начинались ласки и поцелуи. Поначалу Том порывался как можно быстрее овладеть Эллен, но она деликатно останавливала его: ей хотелось продлить их любовную игру. Том старался удовлетворять все ее желания и в результате сам сполна испытал волшебную прелесть любви. Отбросив стыд, он изучал тело Эллен, лаская такие ее места, до которых у Агнес никогда даже не дотрагивался: подмышки, уши, ягодицы. Одни ночи они проводили, накрывшись с головой плащами и весело хихикая, а в другие их переполняла нежность. Как-то, когда они ночевали в монастырском доме для гостей и изнуренные дети уже спали крепким сном, Эллен была особенно настойчива; она направляла действия Тома и показывала ему, как можно возбудить ее пальцами. Он подчинялся, словно в сладком дурмане, чувствуя, как ее бесстыдство зажигает в нем страсть. Насытившись же любовью, они проваливались в глубокий, освежающий сон, в котором не было места страхам и мучениям прошедшего дня.

Был полдень. Том рассудил, что Уильям Хамлей уже далеко, и решил остановиться передохнуть. Из еды, кроме сушеной оленины, у них ничего не было. Правда, в то утро, когда на одном хуторе они попросили хлеба, крестьянка дала им немного эля в большой деревянной бутылке без пробки, которую она разрешила забрать с собой. Половину эля Эллен припасла к обеду.

Том уселся на краю большущего пня. Рядом с ним пристроилась Эллен. Сделав хороший глоток эля, она передала бутылку Тому.

— А мяса хочешь?

Он покачал головой и стал пить. Том легко мог бы выпить все до последней капли, но оставил немного и детям.

— Прибереги мясо, — сказал он Эллен. — Может, в замке нас покормят.

Альфред поднес ко рту бутылку и мигом ее осушил.

Увидя это, Джек явно упал духом, а Марта расплакалась. Альфред же довольно глупо осклабился.

Эллен посмотрела на Тома. Немного помолчав, она сказала:

— Не следует допускать, чтобы такие поступки оставались для Альфреда безнаказанными.

— Но ведь он больше их, — пожал плечами Том, — ему и надо больше.

— Да ему всегда достается львиная доля. А малыши тоже должны что-то получать.

— Вмешиваться в детские ссоры — только время тратить, — отмахнулся Том.

В голосе Эллен зазвенели металлические нотки:

— Ты хочешь сказать, что Альфред может как угодно издеваться над детьми, а тебе до этого и дела нет?

— Он вовсе не издевается над ними. А дети вечно ссорятся.

Она озадаченно покачала головой.

— Я не понимаю тебя. Ну во всем ты добрый и внимательный человек. И только там, где дело касается Альфреда, ты просто слепец.

Том чувствовал, что она преувеличивает, но, не желая расстраивать ее, сказал:

— В таком случае дай малышам мяса.

Эллен развязала свой мешок. Все еще сердясь, она отрезала по кусочку сушеной оленины для Марты и Джека. Альфред тоже протянул руку, но Эллен даже не взглянула на него. Том подумал, что ей все же следовало бы дать и ему кусочек — ничего страшного Альфред не сделал. Просто Эллен не понимает его. Он большой парень, с гордостью размышлял Том, и аппетит у него под стать. Ну вспыльчив немного, так если это грех, то надо проклинать добрую половину всех подростков.

Они немного отдохнули и снова двинулись в путь. Джек и Марта побежали вперед, все еще пережевывая жесткое как подошва мясо. Несмотря на разницу в возрасте — Марте было семь лет, а Джеку, наверное, одиннадцать или двенадцать, — дети здорово подружились. Марта находила Джека чрезвычайно привлекательным, а Джек, похоже, радовался совершенно новой для него возможности играть с другим ребенком. Жаль только, что он не нравился Альфреду. Это удивляло Тома: он-то надеялся, что Джек, который был еще совсем мальчишкой, будет слушаться Альфреда, однако этого не случилось. Конечно, Альфред был сильнее, но маленький Джек явно умнее.

Все же большого значения Том этому не придавал. Они были всего лишь мальчишками. Его голова была слишком забита другими вещами, чтобы тревожиться еще и по поводу ребячьих ссор. Порой он с беспокойством спрашивал себя, удастся ли ему вообще когда-нибудь получить работу. Так можно день за днем шататься по дорогам, пока один за другим все они не перемрут: однажды морозным утром найдут замерзшее и безжизненное тело кого-нибудь из детей, другие тоже ослабнут и не смогут перебороть лихорадку, Эллен изнасилует и убьет какой-нибудь проезжий головорез вроде Уильяма Хамлея, а сам Том совсем исхудает и в один прекрасный день уже не сможет подняться и останется лежать среди леса, пока сознание не покинет его.

Эллен, конечно же, бросит его еще до того, как все это случится. Она вернется в свою пещеру, где осталась кадушка с яблоками и мешок орехов, которых будет достаточно для двоих, чтобы дотянуть до весны, но для пятерых этого мало… Если она уйдет, его сердце не выдержит.

Он подумал о своем младенце. Монахи назвали его Джонатаном. Тому нравилось это имя. Монах, угостивший их сыром, сказал, что оно означает Дар Божий. Том представил себе маленького Джонатана таким, каким он родился: розовым, лысеньким, все тело в складочках. Должно быть, он теперь совсем другой, ведь для новорожденного неделя — это большой срок. Наверное, подрос и глазищи стали огромными. Он научился уже реагировать на окружающий его мир: вздрагивает от громких звуков и успокаивается, когда ему поют колыбельную. А чтобы отрыгнуть, он поднимает уголки ротика. Монахам-то, поди, невдомек, что это газики, и они принимают это за улыбку.

Том надеялся, что они хорошо заботятся о нем. Судя по тому монаху, что вез сыр, люди они были добрые и умелые. Да что там говорить, конечно, они смогут лучше ухаживать за малышом, чем Том, у которого нет ни дома, ни пенса за душой. «Если когда-нибудь мне доверят большое строительство и я буду зарабатывать по четыре шиллинга в неделю плюс питание, я непременно пожертвую деньги этому монастырю», — подумал он.

Они вынырнули из леса, и вскоре впереди показался графский замок.

Том воспрянул духом, но заставил себя несколько умерить свой энтузиазм: позади были месяцы разочарования, и теперь он пришел к выводу, что чем больше надежды питаешь, тем больнее переживаешь, получив отказ.

По дороге, что пролегла через голые поля, они подошли к замку. Марта и Джек наткнулись на подбитую птицу, взрослые тоже остановились посмотреть. Это был воробышек, такой маленький, что они запросто могли и не заметить его. Когда Марта наклонилась над ним, он метнулся в сторону, явно не в состоянии взлететь. Марта поймала и подняла его, бережно держа это крошечное создание в своих сложенных лодочкой ладошках.

— Дрожит! — прошептала она. — Я чувствую, как он дрожит. Испугался, должно быть.

Птичка перестала вырываться и спокойно сидела в руках Марты, уставившись своими блестящими глазками на окружавших ее людей.

— Похоже, у нее сломано крыло, — предположил Джек.

— Дай-ка посмотреть, — сказал Альфред и взял воробья из ручек сестры.

— Мы могли бы ухаживать за ним, — пролепетала Марта. — Может быть, он еще поправится.

— Не поправится, — отрезал Альфред и быстрым движением своих больших рук свернул птице шею.

— О Боже! — воскликнула Эллен.

Марта заплакала. Уже во второй раз за этот день.

Альфред рассмеялся и бросил воробья на землю.

Джек подхватил его.

— Мертвый, — вздохнул он.

— Да что с тобой, Альфред? — взорвалась Эллен.

— С ним все в порядке, — вмешался Том. — Все равно птица была обречена.

Он двинулся дальше, остальные последовали за ним. Эллен опять рассердилась на Альфреда, и это вывело Тома из себя. Ну стоит ли нервничать из-за какого-то проклятого воробья? Том-то помнил, что значит быть четырнадцатилетним мальчишкой с телом мужчины: все на свете раздражает. Эллен говорит: «Там, где дело касается Альфреда, ты просто слепец». Нет, она не может понять.

Деревянный мост, перекинутый через ров к воротам замка, был ветхим и ненадежным, однако, возможно, этого и хотел граф, ибо для нападающих мост служит проходом, и чем скорее он рухнет, тем целее будет замок. Оборонительные укрепления были земляные со стоящими на равных расстояниях каменными башнями. Сразу за мостом возвышались две надвратные башни, соединенные между собой галереей. «Каменных работ более чем достаточно, — подумал Том, — не то что все эти замки, построенные из глины и дерева. Завтра я мог бы уже работать». Он вспомнил, как лежит в руке хороший инструмент, когда он обрабатывает поверхность каменного блока и шлифует его лицевую сторону, как пересыхает от пыли в горле. «Завтра вечером, может быть, я наемся до отвала — едой, которую я заработаю, а не выпрошу».

Подойдя поближе. Том наметанным глазом каменщика заметил, что бойницы надвратных башен пришли в негодность. В некоторых местах камни вообще вывалились, оставив парапет без защиты. Да и в арке ворот многие блоки едва держались.

При входе в замок стояли два часовых, выглядевших весьма настороженно. Очевидно, они ожидали каких-то неприятностей. Один из них спросил Тома, чем тот занимается.

— Я каменщик, надеюсь получить работу на графской каменоломне.

— Поищи управляющего графа, — подсказал часовой. — Его зовут Мэттью. Скорее всего, ты найдешь его в большом зале.

— Спасибо, — кивнул Том. — А каков он из себя?

Часовой ухмыльнулся, бросив взгляд на своего напарника.

— Ни мужик, ни баба. — И они оба засмеялись.

Том решил, что скоро он поймет смысл этой шутки. Он вошел в ворота, за ним Эллен и дети. Внутренние постройки были, главным образом, деревянные, хотя некоторые стояли на каменных основаниях, а одно здание было полностью из камня — очевидно, часовня. Проходя по двору. Том обратил внимание на то, что стоящие вдоль рва башни нуждались в ремонте, бойницы были повреждены. Они пересекли еще один ров и остановились у вторых ворот, что преграждали вход на верхний остров. Том сказал стражнику, что ищет управляющего Мэттью. Войдя внутрь, они подошли к квадратному каменному дому. На уровне земли была расположена дверь, которая, по всей вероятности, вела в подземелье, а наверх вела деревянная лестница.

Поднявшись по этой лестнице, они вошли в зал и сразу же увидели и графа, и его управляющего. О том, что это были именно они. Том догадался по их одеждам. Граф Бартоломео был одет в вышитую по краям длинную тунику с широкими манжетами на рукавах. На Мэттью была короткая туника того же покроя, что и на Томе, но из более тонкой материи, а на голове у него красовалась маленькая круглая шапочка. Граф сидел подле очага, рядом с ним стоял управляющий. Том приблизился и остановился на почтительном расстоянии в ожидании, когда его заметят. Граф Бартоломео был высоким человеком лет эдак за пятьдесят, с седыми волосами и бледным, худым, высокомерным лицом. Великодушным он не выглядел. Управляющий был моложе. При виде его женоподобной фигуры Том невольно вспомнил брошенные стражником слова.

В зале были еще несколько человек, но ни один из них не обратил внимания на Тома. Он ждал со страхом и с надеждой. Беседе графа с управляющим, казалось, не будет конца. Наконец она закончилась, и, поклонившись, управляющий повернулся. Том сделал шаг вперед и с замирающим сердцем выговорил:

— Не ты ли будешь Мэттью?

— Я.

— Меня зовут Том. Я мастер-каменщик. Я хороший работник, а мои дети голодают. Я слышал, здесь есть каменоломня. — Он затаил дыхание.

— Каменоломня есть, но не думаю, что нам нужны на нее работники, — сказал Мэттью. Он оглянулся на графа, который почти незаметно покачал головой. — Нет. Мы не можем тебя нанять.

Сердце Тома разрывалось оттого, с какой быстротой было принято это решение. Если бы люди были более серьезными и как следует подумали над его предложением и отказали ему с сочувствием, ему легче было бы перенести это. Том видел, что Мэттью не был жестоким человеком, просто у него было слишком много забот, а Том с его голодной семьей — всего лишь очередная забота, от которой управляющий постарался отделаться как можно быстрее.

В отчаянии Том сказал:

— Я бы мог заняться ремонтом замка.

— У нас есть мастер, который делает все, что нам требуется.

Подобные мастера «на все руки от скуки» обычно были плотниками.

— Я каменщик, — не унимался Том. — Я умею складывать надежные стены.

Этот спор начал уже раздражать Мэттью, и он было собрался сказать что-нибудь грубое, но взглянул на детей, и его лицо смягчилось.

— Я бы рад дать тебе работу, но мы не нуждаемся в тебе.

Том кивнул. Теперь ему оставалось только смиренно принять то, что сказал управляющий, и с несчастным видом попросить Христа ради чего-нибудь поесть да пустить переночевать. Но с ним была Эллен, и он, боясь, что она повернется и уйдет, решил сделать еще одну попытку и заговорил голосом, достаточно громким, чтобы его услышал граф:

— В таком случае, надеюсь, в ближайшее время вам не придется воевать.

Его слова произвели такой эффект, которого он никак не ожидал. Мэттью вздрогнул, а граф, вскочив на ноги, резко спросил:

— Почему ты так говоришь?

Том понял, что задел за живое.

— Потому что оборонительные сооружения замка пришли в негодность, — сказал он.

— Что именно? — всполошился граф. — Говори по существу, человек!

Граф был раздражен, но внимателен. Том глубоко вздохнул. Другого шанса ему уже не представится.

— В кладке сторожевой башни осыпался раствор и образовались щели, в которые можно просунуть лом. Враг может запросто при помощи рычага вытащить один-два блока, и, когда в стене появятся бреши, ее очень легко разрушить. Кроме того… — Он тараторил на одном дыхании, боясь, что его прервут или начнут с ним спорить. — Кроме того, бойницы разрушены до самого парапета, в результате твои лучники и рыцари окажутся незащищенными от…

— Я знаю, для чего предназначены бойницы, — перебил его граф. — Что-нибудь еще?

— Да. Твой дворец имеет подвальное помещение, в которое ведет деревянная дверь. Если бы я был нападающим, я бы взломал эту дверь и поджег склад.

— А если бы ты был графом, как бы ты поступил?

— Я бы заранее подготовил каменные блоки и достаточное количество песка и извести для раствора да поставил бы каменщика, готового в случае опасности быстро замуровать эту самую дверь.

Граф Бартоломео уставился на Тома. Его светло-голубые глаза прищурились, а бледное чело нахмурилось. Выражение его лица не говорило ни о чем. Уж не обиделся ли он на Тома за то, что тот так отозвался об оборонительных сооружениях замка? Невозможно предсказать, какова будет реакция лорда на критику. Лучше уж не высовываться и предоставить господам самим совершать свои ошибки, но Том был отчаявшимся человеком.

Наконец граф, похоже, принял решение. Он повернулся к Мэттью и сказал:

— Найми этого человека.

Том заставил себя подавить подкативший к горлу крик радости. Он не мог поверить своим ушам. На губах Эллен засияла счастливая улыбка. «Ура!» — закричала Марта, которая не обладала сдержанностью взрослых.

Граф Бартоломео отвернулся и заговорил со стоявшим неподалеку рыцарем. Мэттью улыбнулся Тому.

— Вы сегодня обедали? — спросил он.

Том проглотил слюну. Он чуть не плакал от счастья.

— Нет еще.

— Я провожу вас на кухню.

С готовностью последовав за управляющим, они покинули зал и, пройдя по мосту, вернулись в нижний двор. Кухня представляла собой большую деревянную постройку, стоящую на каменном основании. Мэттью велел им подождать на улице. В воздухе висел сладковатый аромат: очевидно, пекли пирожные. У Тома потекли слюнки и от голода подвело живот.

Через минуту появился Мэттью, держа в руках кувшин с пивом, который он передал Тому.

— Сейчас вам вынесут хлеба и холодной свинины, — сказал он и ушел.

Том сделал глоток и протянул кувшин Эллен. Она дала немного Марте, попила сама и передала пиво Джеку. Прежде чем тот начал пить, Альфред попытался выхватить кувшин, но Джек отвернулся, держа его подальше от Альфреда. Тому не хотелось, чтобы между детьми разгорелась новая ссора, тем более сейчас, когда все складывалось так хорошо. Он уже было собрался вмешаться и тем самым нарушить свое правило не обращать внимания на ребячьи склоки, но тут Джек вдруг снова повернулся и покорно отдал кувшин Альфреду.

Тот, схватив сосуд, принялся жадно пить. Том, который сделал только глоток, думал, что кувшин пройдет по кругу еще разок, но Альфред, похоже, собрался осушить его. И в этот момент случилось нечто непонятное. Когда Альфред перевернул кувшин, чтобы прикончить последние капли пива, что-то, похожее на маленькую зверушку, упало ему на лицо.

Он заорал от испуга, бросил кувшин и, смахнув мохнатый комочек, отпрыгнул назад.

— Что это?! — завопил он. Непонятный предмет шлепнулся на землю. Побледнев и дрожа от омерзения, Альфред уставился на него.

Это был мертвый воробей.

Том поймал взгляд Эллен, и они оба посмотрели на Джека. Все было ясно: Джек взял у Эллен кувшин, затем на минуту отвернулся, словно стараясь увернуться от Альфреда, а затем с удивительной готовностью вдруг отдал его…

Сейчас он тихо-мирно стоял и смотрел на ошарашенного Альфреда. На его умном полудетском-полувзрослом лице играла чуть заметная улыбка.
* * *

Джек знал, что поплатится за это.

Альфред обязательно отомстит ему. Возможно, он ударит Джека в живот, когда остальные отвернутся. Это был его излюбленный удар, так как он очень болезненный и не оставляет следов. Джек уже несколько раз видел, как Альфред проделывал это с Мартой.

Но ради того, чтобы посмотреть, как завизжит перепуганный Альфред, когда мертвая птица упадет ему на физиономию, стоило стерпеть даже удар в живот.

Альфред ненавидел его. Дотоле это чувство было незнакомо Джеку. Мать всегда любила его, а других людей он просто не знал. Для враждебности у Альфреда не было никаких видимых причин. Казалось, точно так же он относился и к Марте. Он вечно ее щипал, таскал за волосы, толкал и с наслаждением ломал любую безделушку, которой она дорожила. Мать Джека видела это и не одобряла, но отец Альфреда, похоже, думал, что такое поведение абсолютно нормально, хотя сам он был человеком добрым и ласковым и, без сомнения, очень любил Марту, что одновременно и удручало, и трогало.

Никогда в жизни Джеку не было так интересно. Все вокруг буквально очаровывало его. И, несмотря на стычки с Альфредом, несмотря на постоянное чувство голода и то, как больно было ему видеть, что мать почти все внимание уделяет не ему, а Тому, Джека просто ошеломила эта беспрестанная череда непонятных явлений и новых ощущений.

Последним из увиденных им чудес был замок. До этого он только слышал о замках: в лесу длинными зимними вечерами мать учила его декламировать chansons[7], французские поэмы о рыцарях и чародеях, — большинство из них были очень длинные, порой в несколько тысяч строк, — и в этих историях все события происходили как раз в замках. Никогда прежде не видев настоящего замка, Джек думал, что это что-то вроде пещеры, в которой он жил, только несколько больших размеров. Действительность потрясла его воображение: замок был таким огромным, а внутри было так много зданий и такая толпа людей, и все заняты — подковывают лошадей, таскают воду, кормят кур, пекут хлеб и носят, и носят самые разные вещи: сено для полов, дрова для очагов, мешки с мукой, тюки материи, мечи, седла, кольчуги… Том рассказал ему, что земляной вал и ров были созданы не природой, а руками десятков людей, работавших сообща. Джек верил Тому, но ему казалось немыслимым, что все это было сделано человеком.

Ближе к вечеру, когда работать стало уже темно, все устремились в большой зал дворца. Зажгли свечи и развели побольше огонь в очаге. Собаки тоже прибежали погреться. Несколько мужчин и женщин взяли стоявшие в стороне доски и козлы и, соорудив столы, составили их в форме буквы «Т», затем к верхней перекладине «Т» придвинули стулья, а по обеим сторонам вертикальной линии поставили скамьи. Джек никогда не видел, как множество людей работают вместе, и был поражен тем, что это доставляло им удовольствие. Они улыбались и даже смеялись, поднимая тяжеленные доски, то и дело покрикивая «А-ап», или «На меня давай, на меня!», или «Опускай помалу». Джек завидовал тому духу товарищества, что царил среди них, и спрашивал себя, сможет ли и он когда-нибудь разделить его с ними.

Вскоре все уселись на скамьи. Слуга разложил на столе большие деревянные миски и деревянные же ложки, затем снова обошел вокруг стола и положил в каждую миску по толстому куску черствого ржаного хлеба. Другой слуга, принеся деревянные кружки, разливал в них пиво из нескольких больших кувшинов. И Джек, и Марта, и Альфред, сидевшие рядышком на самом дальнем конце стола, — все получили по кружке с пивом, так что воевать было не за что. Джек поднял было свою кружку, но мать велела ему немного подождать.

Когда пиво было разлито, зал погрузился в тишину. Джек ждал, как всегда, завороженно глядя, что же теперь произойдет. Минуту спустя на лестнице, ведущей в графские покои, появился сам Бартоломео. Он спустился в зал в сопровождении управляющего Мэттью, трех или четырех богато одетых людей, мальчика и прелестного создания, красивее которого Джек никогда не видел.

Это была девушка или женщина — он точно не знал, — одетая в белую тунику с невероятно длинными рукавами, которые, пока она плавно скользила по ступенькам, змейкой стелились следом. У нее были густые темные вьющиеся волосы, обрамлявшие очаровательное личико, и темные-темные глаза. Теперь Джек понял, что имелось в виду в chansons, когда в них шла речь о прекрасной принцессе, живущей в замке. Ничего удивительного, что все рыцари так безутешно плакали, когда принцесса умерла.

Когда девушка сошла вниз, Джек разглядел, что она была совсем еще юной, всего на несколько лет старше его самого. Гордо держа свою изящную головку, она, словно королева, прошла во главу стола и села рядом с графом Бартоломео.

— Кто это? — зашептал Джек.

— Должно быть, графская дочка, — ответила Марта.

— А как ее зовут?

Марта пожала плечами, однако сидевшая рядом с Джеком чумазая девчушка шепнула ему:

— Ее имя Алина. Красавица!

Граф поднял свою чашу за Алину, затем медленно обвел глазами сидевших за столом и выпил. Это был сигнал, которого ждали. Все по примеру своего господина, прежде чем выпить, в знак приветствия подняли чаши.

Ужин принесли в огромных дымящихся котлах. Сначала еда была подана графу, затем его дочери, потом мальчику, после него сидевшим во главе стола знатным особам, и уже после них каждый накладывал себе сам. В тот день на ужин была приготовлена тушенная со специями рыба. Джек сначала съел рыбу, а затем принялся за хлеб, обмакивая его в жирный соус, оставшийся на дне миски. Пережевывая, он неотрывно глядел на Алину, все в ней привлекало его: будь то грациозные движения, которыми она накалывала на кончик ножа кусочки рыбы, или властный голос, которым она подзывала слуг и отдавала им приказания. Казалось, все они любили ее и тут же подходили на ее зов, с улыбкой слушали ее распоряжения и спешили исполнить ее желания. Джек заметил, что сидевшие за столом молодые люди то и дело поглядывали на нее и некоторые из них начинали рисоваться, когда им казалось, что она смотрит в их сторону. Но ее больше заботили пожилые гости отца, и она постоянно следила, чтобы у них было достаточно хлеба и вина, задавала им вопросы и внимательно выслушивала ответы. Джек пытался понять, что должен чувствовать человек, когда с ним заговорит прекрасная принцесса, а затем, глядя своими огромными глазами, станет выслушивать его.

После ужина двое мужчин и женщина, взявши колокольцы, барабан и сделанные из костей животных и птиц дудочки, стали выводить протяжные мелодии. Граф закрыл глаза и весь, казалось, погрузился в музыку, но Джеку не понравился этот навязчивый, меланхоличный мотив. Ему больше по душе были веселые песни, что пела мать. Да и остальные, сидевшие в зале, похоже, были того же мнения, ибо они беспрестанно ерзали и шаркали ногами, а когда музыка закончилась, облегченно вздохнули.

Джек надеялся, что ему удастся поближе рассмотреть Алину, но, увы, как только музыканты кончили играть, она встала и пошла наверх, где, очевидно, у нее была собственная спальня.

Дети и кое-кто из взрослых, чтобы скоротать вечер, играли в шахматы и «девять камешков», а более трудолюбивые занялись изготовлением ремней, головных уборов, носков, перчаток, посуды, свистулек, игральных костей и прочих нужных вещей. Джек сыграл в шахматы несколько партий и все выиграл, но, когда проигравший ему воин не на шутку рассердился, Эллен постаралась побыстрее увести сына. Он бродил по залу, прислушиваясь к разговорам людей. Некоторые из них вполне разумно рассуждали о земледелии и домашней скотине или о епископах и королях, другие же просто шутили, хвастались или рассказывали забавные истории. Но для Джека все они были одинаково интересны.

Свечи одна за другой стали гаснуть, граф удалился в свои покои, а оставшиеся шестьдесят или семьдесят человек, завернувшись в одежду, стали укладываться спать на покрытом сеном полу.

Как обычно, мать легла с Томом, накрывшись его широченным плащом и обняв его так, как она обнимала Джека, когда тот был совсем маленьким. Он с завистью смотрел на них, слушая, как они о чем-то шепчутся, и его мама время от времени тихо, игриво смеется. А чуть позже их тела начали ритмично двигаться под плащом. Когда Джек впервые увидел, как они делают это, он ужасно разволновался, думая, что, чем бы они там ни занимались, должно быть, это очень больно, но они целовались, и, хотя его мать порой стонала, он чувствовал, что стонала она от удовольствия. Джек сам не понимал почему, но ему не хотелось задавать ей вопросы на эту тему. Сейчас же, при свете угасавшего в очаге огня, он увидел, как то же самое делает и другая пара, и вынужден был признать, что, должно быть, это нормально. «Еще одна загадка», — подумал он и через минуту заснул.

Ни свет ни заря дети были уже на ногах, но завтрак подавали только после мессы, а мессу служили, только когда встанет граф, и поэтому им пришлось ждать. Слуги, которые поднимались раньше всех, поручили им натаскать дров на весь день. Врывавшийся через постоянно открывавшуюся дверь холодный воздух выстудил помещение, и взрослые начали просыпаться. Когда дети покончили с дровами, они увидели Алину…

Как и в прошлый вечер, она спустилась в зал по лестнице, но сегодня она выглядела совсем иначе. На ней была надета короткая туника, на ногах — валеные башмаки. Вьющиеся волосы, убранные назад и затянутые лентой, открывали изящную линию подбородка, маленькие ушки и белоснежную шею. Ее темные глаза, казавшиеся вчера серьезными и взрослыми, сегодня искрились весельем и радостью; ее губы улыбались. Алину сопровождал тот самый мальчик, что во время ужина сидел рядом с ней и графом, выглядевший на год-два старше Джека. Он с любопытством разглядывал незнакомых детей, но первой заговорила Алина.

— Вы кто? — спросила она.

— Мой отец каменщик, который будет ремонтировать замок. Меня зовут Альфред, это моя сестра Марта, а это Джек.

Когда она подошла поближе, Джек с благоговением почувствовал запах лаванды. И как это человек может пахнуть цветами?

— Сколько тебе лет? — Алина продолжала разговаривать с Альфредом.

— Четырнадцать. — Джек видел, что Альфред тоже очарован ею. — А тебе сколько? — набравшись смелости, выпалил Альфред.

— Шестнадцать. Есть хотите?

— Хотим.

— Пошли со мной.

Следом за ней дети вышли из зала и спустились по ступенькам.

— Но до мессы они не дают завтрак, — снова заговорил Альфред.

— Они делают то, что говорю им я, — вскинув голову, сказала Алина.

Через мост она провела их в нижний двор и велела дожидаться возле кухни, сама же вошла внутрь.

— Правда, хорошенькая? — повернувшись к Джеку, прошептала Марта.

Он молча кивнул. Через несколько минут Алина вышла, держа в руках кувшин с пивом и буханку пшеничного хлеба. Разломив хлеб, она дала каждому по куску, а затем пустила по кругу кувшин.

— А где твоя мама? — робко спросила Марта.

— Моя мама умерла, — проговорила Алина.

— Тебе грустно?

— Было грустно, но это случилось давным-давно. — Она кивнула на стоящего рядом мальчика: — Ричард даже не помнит.

Джек понял, что Ричард, по всей вероятности, ее брат.

— Моя мама тоже умерла, — сказала Марта, и к ее глазам подступили слезы.

— Когда? — спросила Алина.

— Неделю назад.

Джек обратил внимание, что слезы Марты не сильно тронули Алину, если только таким образом она не пыталась спрятать собственное горе.

— Постой, — она вдруг удивленно посмотрела на Марту, — кто же тогда та женщина, что пришла с вами?

— Это моя мама, — подал голос Джек. Ему жуть как хотелось что-нибудь ей сказать.

Алина взглянула на него, словно впервые увидела.

— А где в таком случае твой отец?

— У меня нет его, — ответил Джек. Уже то, что она смотрела на него, заставляло его испытывать волнение.

— Он тоже умер?

— Нет, — сказал Джек. — Просто у меня никогда не было отца.

С минуту все молчали, а потом Алина, Ричард и Альфред грохнули от смеха. Озадаченный Джек смотрел на них непонимающими глазами, а они заливались все сильнее. Он почувствовал себя оскорбленным. Что смешного, если у него никогда не было отца? Даже Марта улыбалась, забыв про слезы.

— Тогда откуда же ты появился, — язвительно спросил Альфред, — если у тебя не было отца?

— Из мамы. Все малыши появляются из своих мам, — сказал совершенно сбитый с толку Джек. — Отцы-то здесь при чем?

Они захохотали еще громче. Ричард весело запрыгал, показывая на Джека пальцем, а Альфред, повернувшись к Алине, заявил:

— Да он ничего не понимает. Мы его в лесу нашли.

У Джека от стыда запылали щеки. Он был так счастлив говорить с Алиной, а теперь она считает его законченным дураком, лесным дикарем, и, что еще хуже, он действительно не знал, почему они смеялись над его словами. Ему хотелось плакать, отчего стало совсем противно. Хлеб застрял в горле, и не было сил проглотить его. Джек посмотрел на Алину. Ее милое личико раскраснелось от смеха. Это было невыносимо. Он бросил на землю хлеб и ушел.

Он брел куда глаза глядят, пока не уткнулся в земляной вал замка. По его пологому склону он вскарабкался на вершину и сел на холодную землю, глядя вдаль, жалея себя и ненавидя и Альфреда, и Ричарда, и даже Марту с Алиной. «У принцесс нет сердца», — решил он.

Зазвонили к утренней мессе. Церковные службы были для него еще одной загадкой. На языке, который не был ни английским, ни французским, священники пели гимны и разговаривали со статуями, с картинами и даже с существами, которые были вообще невидимы. Если это было возможно, мать Джека старалась избегать посещения служб. Поскольку население Ерлскастла потянулось к часовне, Джек, чтобы не быть замеченным, стремглав перебежал на другую сторону вала и притаился.

Замок был окружен ровными голыми полями, а вдалеке начинался лес. Два ранних путника шагали по направлению к воротам. Небо было затянуто низкими серыми тучами. «Может быть, пойдет снег?» — подумал Джек.

Он увидел еще двоих гостей, приближавшихся к замку. Эти были верхом. Они скакали во весь опор, быстро настигая первую пару. Подъехав к деревянному мосту, они перевели коней на шаг. Всем четверым придется дождаться окончания мессы, прежде чем они смогут заняться делами, ибо службу посещали все, кроме стоявших на часах стражников.

Внезапно раздавшийся совсем рядом голос заставил Джека подпрыгнуть.

— Ах, вот ты где. — То была его мать. Джек обернулся, и она сразу же поняла, что сын чем-то расстроен. — Что случилось?

Он хотел, чтобы она утешила его, но вместо этого заставил свое сердце ожесточиться и произнес:

— Скажи, мама, у меня был отец?

— Да. — Она опустилась рядом с ним. — У всех есть отцы.

Он отвернулся. Это она была виновата в его унижении, так как до сих пор ни разу не рассказывала об отце.

— И где он теперь?

— Он умер.

— Когда я был маленьким?

— Еще до того, как ты родился.

— Но как же он мог быть моим отцом, если умер еще до моего рождения?

— Видишь ли… дети получаются из семени. А семя выходит из мужского членика и сеется у женщины внутри. Затем у нее в животике из этого семени вырастает ребеночек, и, когда наступает срок, он выходит на свет Божий.

С минуту Джек молчал, переваривая услышанное. Он подозревал, что все это связано с тем, что они делают по ночам.

— Том собирается посеять в тебя семя?

— Может быть.

— И тогда у тебя будет еще один ребенок?

Она кивнула.

— Твой братишка. Ты хотел бы?

— Мне все равно, — сказал Джек. — Том уже отнял у меня тебя. Так что брат ничего не изменит.

Она обняла и прижала его к себе.

— Никто никогда не сможет отнять меня у тебя.

Ему стало немного лучше.

Они еще помолчали какое-то время, потом она сказала:

— Холодно здесь. Пойдем посидим до завтрака у огня.

Джек кивнул. Они встали и, перебравшись через земляной вал замка, сбежали по его внутреннему склону во двор. Тех четверых, что прибыли этим утром, видно не было. Возможно, они пошли в часовню.

Проходя по мосту в верхний двор, Джек спросил мать:

— А как звали моего отца?

— Так же, как и тебя, — Джек, — ответила она. — Джек Шербур.

Это было ему приятно. Он носил то же имя, что и его отец.

— Значит, если появится еще какой-нибудь Джек, я могу говорить, что меня зовут Джек Джексон.

— Можешь. Люди не всегда называют тебя так, как тебе хочется… Но ты можешь попробовать.

Джек кивнул. Теперь он чувствовал себя гораздо лучше. Впредь он будет звать себя Джек Джексон. Ему уже не было так стыдно. В конце концов он узнал, что такое отцы. И еще он узнал имя своего папы. Джек Шербур.

Они подошли к сторожевой башне верхнего двора. Здесь часовых не было. Мать Джека остановилась и нахмурилась.

— Чует мое сердце, что-то здесь не то, — сказала она.

Ее голос звучал спокойно и обыденно, но в нем слышалась тревожная нотка, от которой по спине Джека пробежал холодок и появилось предчувствие беды.

Его мать направилась в сторожевую башню. Мгновение спустя Джек услышал ее сдавленный возглас. Он побежал за ней. Мать застыла от потрясения — ладони прижаты к губам, глаза уставились в пол.

Часовой лежал на спине, раскинув руки, с перерезанным горлом. Рядом с ним разлилась целая лужа свежей крови. Без сомнения, он был мертв.

0

14

III

Уильям Хамлей и его отец выехали в полночь. С ними была почти сотня конных рыцарей и воинов. В арьергарде ехала мать. Все это войско, освещаемое пылающими факелами, укутанные от морозного ночного воздуха лица, должно быть, наводили ужас на жителей деревень, через которые они проносились по пути в Ерлскастл. Когда они домчались до перекрестка дорог, было еще совсем темно. Здесь они пустили коней шагом, чтобы дать им отдохнуть и не создавать лишнего шума. А когда забрезжил рассвет, войско Хамлеев укрылось в лесу, что окружал замок графа Бартоломео.

Уильям не сосчитал точное количество ратников, которых он видел в замке, — за это упущение мать бранила его нещадно, даже несмотря на то что, как пытался он ей объяснить, многие из находившихся там воинов ждали, когда их пошлют с поручением, в то время как другие вполне могли прибыть и после его отъезда, так что на этот подсчет все равно нельзя было бы положиться. Но, как сказал отец, это было бы лучше, чем ничего. По приблизительной же оценке Уильяма, было там около сорока воинов. Таким образом, если за последние несколько часов не произошло серьезных изменений, Хамлеи будут иметь преимущество даже большее, чем два против одного.

Конечно, обложить замок им не удастся. Однако они разработали план, как его захватить, не прибегая к осаде. Трудность заключалась лишь в том, что дозорные непременно заметят приближение неприятеля и успеют закрыть ворота задолго до того, как отряд окажется у них. Нужно было найти способ сохранить ворота замка открытыми в течение того времени, которое потребуется войску, чтобы домчаться туда из своего лесного укрытия.

Конечно же, только мать Уильяма могла решить эту проблему.

— Нужен отвлекающий удар, — сказала она, почесывая на щеке фурункул. — Нечто такое, что посеет в них панику, и они заметят наше войско только тогда, когда будет уже слишком поздно. Что-нибудь вроде пожара.

— Если придет кто-то чужой, — возразил Перси Хамлей, — и устроит пожар, это тем более встревожит их.

— Все должно быть сделано по-хитрому, — подал голос Уильям.

— Именно так, — нетерпеливо сказала мать. — И ты должен будешь сделать это, когда они соберутся на мессу.

— Я? — опешил Уильям.

Итак, начало операции было возложено на него.

Утреннее небо светлело невыносимо медленно, Уильям нервничал, теряя терпение. Ночью он и его мать с отцом внесли в план некоторые уточнения, и все равно уверенности в его удачном осуществлении не было: Уильяма с товарищами могли по каким-то причинам просто не пустить в замок, или они могли вызвать подозрение, и тогда было бы уже невозможно действовать исподтишка, или их могли схватить прежде, чем они успеют хоть что-нибудь сделать. Но даже если план удастся, предстоит сражение, первое настоящее сражение Уильяма. Будут раненые и убитые, и одним из этих неудачников вполне может оказаться он сам. От страха у него сжались кишки. Там будет и Алина, а случись ему потерпеть поражение, она, конечно же, все узнает. Но, с другой стороны, если он станет победителем, это произойдет на ее глазах. Уильям вообразил, как ворвется в ее спальню с окровавленным мечом в руке. Вот тогда она пожалеет, что выставила его на посмешище.

Из замка донесся звон колокола, созывающего прихожан на утреннюю мессу.

Уильям кивнул, и двое, отделившись от его группы, полем пошли по направлению к замку. Это были Раймонд и Рэннульф, воины с суровыми лицами и крепкими мускулами, всего на несколько лет старше Уильяма. Он сам их выбрал: на то отец наделил его полной свободой действий. Что же касается старшего Хамлея, то он поведет главные силы атакующих.

Уильям смотрел, как Раймонд и Рэннульф быстро шагают по замерзшему полю. Когда до замка оставалось рукой подать, он взглянул на Уолтера, пнул его коня, и они рысью рванулись вперед. Часовые на башнях должны были увидеть, что к замку приближаются две пары первых посетителей: одна пара пешая, другая — конная. Все это выглядело абсолютно невинно.

Расчет Уильяма был верным. Они с Уолтером обогнули Раймонда и Рэннульфа примерно в сотне ярдов от замка. У моста они спешились. Сердце Уильяма замерло. Если он не справится со своим заданием, то и весь штурм сорвется.

У ворот стояли двое стражников, Уильям не мог отделаться от кошмарной мысли, что в замке его ждет засада и, как только он подойдет, на него набросится дюжина воинов, которые изрубят его на куски. Стражники выглядели настороженно, но волнения не проявляли. Они были без доспехов, в то время как у Уильяма и Уолтера под плащами были надеты кольчуги.

Страх буквально парализовал Уильяма, во рту у него пересохло. Один из стражников узнал его.

— Привет тебе, лорд Уильям, — весело крикнул он. — Снова пожаловал просить руки госпожи, а?

«Прости, Господи», — слабым голосом прошептал Уильям и вонзил в живот стражнику кинжал, резким движением направив лезвие вверх — под ребра, к сердцу.

Захрипев, несчастный изогнулся и широко раскрыл рот, словно собираясь закричать. Шум мог все испортить. Потеряв голову, не зная, что делать, Уильям рванул кинжал на себя и, ударив им в перекошенный от боли рот, пропихнул в горло. Крик умирающего захлебнулся в хлынувшей крови. Его глаза закрылись. Когда он уже рухнул на землю, Уильям выдернул свой кинжал.

Испуганный неожиданной возней, конь Уильяма попятился. Уильям поймал его за узду и взглянул на Уолтера, который только что расправился со вторым стражником. Слуга действовал более умело, одним движением перерезав своей жертве горло, так что тот умер, не издав ни звука. Про себя Уильям решил, что это надо запомнить: может пригодиться в следующий раз, когда ему потребуется добить кого-то без лишнего шума. И тут его словно осенило. «Я сделал это! — восторженно подумал он. — Я убил человека!»

Он почувствовал, что больше не испытывает страха.

Передав поводья Уолтеру, он побежал вверх по винтовой лестнице сторожевой башни. Наверху располагалось помещение, где находился механизм для подъема моста. Двух ударов мечом оказалось достаточно, чтобы разрубить толстый канат, конец которого Уильям выбросил в окно. Упав на берег рва, канат плавно и почти бесшумно сполз в воду. Теперь уже никто не сможет поднять этот мост, когда налетит отцово войско. Обрубить подъемный канат моста они решили, окончательно продумывая прошлой ночью все детали своего плана.

Раймонд и Рэннульф подошли как раз в тот момент, когда Уильям уже спускался вниз. Первым делом им надо было сломать гигантские обитые железом дубовые ворота, закрывавшие арку, под которой был проход с моста на внутреннюю территорию замка. Они вытащили принесенные с собой деревянные молотки и зубила и принялись выбивать строительный раствор, в котором крепились мощные металлические петли. Ударявшиеся о зубила молотки производили глухой, тяжелый грохот, который казался Уильяму невыносимо громким.

Между тем он, не теряя времени даром, оттащил мертвых стражников в сторожевую башню. Поскольку все местное население присутствовало на мессе, можно было надеяться, что тела убитых обнаружат, только когда будет уже слишком поздно.

Он взял у Уолтера поводья своего коня, и они вышли из-под арки и через двор направились к конюшне. Уильям, с трудом заставив себя идти нормальным, неторопливым шагом, тайком поглядывал на стоявших на сторожевых башнях часовых. А что, если кто-нибудь из них видел, как упал в ров канат подъемного моста? Не смущает ли их стук молотков? Но они безразлично смотрели на шедших по двору незнакомцев, а стук молотков, который начал уже таять в ушах Уильяма, должно быть, наверху был и вовсе не слышим. Уильям почувствовал облегчение. Задуманный Хамлеями план осуществлялся.

Они вошли в конюшни и, не завязывая, лишь набросили на жердь поводья своих коней, чтобы животные могли легко убежать. Затем Уильям достал огниво, высек искру и поджег лежавшее на полу сено. Оно было грязным, а местами и мокрым, но тем не менее начало медленно разгораться. Уильям запалил его еще в нескольких местах. Тем же самым был занят и Уолтер. С минуту они стояли, глядя, как разгорается огонь. Почуявшие запах дыма лошади начали волноваться в своих стойлах. Уже уходя, Уильям на мгновение задержался. Пламя набирало силу… как и их план.

Выбравшись из конюшен, они снова очутились посреди двора. Под аркой ворот Раймонд и Рэннульф все еще отбивали раствор вокруг петель. Уильям и Уолтер повернули в сторону кухни, делая вид, будто собираются попросить какой-нибудь еды, что выглядело бы вполне естественно. Во дворе не было ни души — все молились. Как бы мимоходом посмотрев на часовых, Уильям убедился, что они совсем не обращали внимания на то, что происходит внутри замка, а внимательно глядели вдаль, через окружавшие замок поля, как, в общем-то, и должно было быть. Тем не менее Уильям все время ожидал, что кто-нибудь выскочит из одного из домов и окликнет их, и тогда им придется убить его прямо здесь, посреди двора, и если это увидят, их песенка будет спета.

Они обогнули кухню и направились к мосту, что вел в верхний двор. Проходя мимо часовни, они услышали приглушенные звуки церковной службы. Уильям с замиранием сердца подумал, что и граф Бартоломео был там — ничего не подозревающий и не ведающий, что в миле от замка стоит войско, четверо врагов уже пробрались в его крепость, а его конюшни объяты пламенем. И Алина была в часовне — стоит, наверное, на коленях, молится. «Скоро она будет на коленях передо мной», — подумал Уильям, и кровь застучала у него в висках.

Они вступили на мост. Разрубив подъемный канат и сломав ворота, они обеспечили беспрепятственный проход своему войску по первому мосту. Но граф мог все же ускользнуть от них по второму и отсидеться за стенами верхнего двора. Поэтому следующей задачей Уильяма было поднять этот мост и тем самым запереть графа в нижнем дворе.

Они подошли ко вторым воротам. Из сторожевой башни навстречу им вышел часовой.

— Рано пожаловали, — сказал он.

— Нас вызвал к себе граф, — заявил Уильям. Он приблизился к стражнику, но тот сделал шаг назад. Нельзя было допустить, чтобы он отступил слишком далеко, ибо тогда он выйдет из-под арки и его увидят часовые, охраняющие крепостной вал верхнего двора.

— Граф сейчас в часовне, — сказал стражник.

— Что ж, нам придется подождать. — Этого человека надо было убить быстро и без шума, но Уильям не знал, как к нему подойти. Он бросил на Уолтера вопросительный взгляд, но тот с невозмутимым видом спокойно ждал.

— Во дворце есть очаг, — предложил стражник. — Пойдите обогрейтесь пока. — Уильям медлил, и стражник начал проявлять беспокойство. — Чего вы ждете? — с некоторым раздражением спросил он.

Уильям отчаянно искал, что бы такое еще сказать.

— А нельзя ли что-нибудь поесть? — нашелся он наконец.

— Только после мессы, — ответил часовой. — Завтрак подают во дворце.

Уильям увидел, как Уолтер незаметно отходит в сторону. Если бы только стражник немного повернулся, Уолтер смог бы подобраться к нему сзади. Уильям сделал несколько шагов, якобы собираясь пройти мимо. При этом он говорил:

— Я не в восторге от гостеприимства твоего графа. — Часовой, глядя на него, поворачивался. — Мы приехали издали…

Уолтер сделал прыжок.

Он набросился на часового, левой рукой резко запрокинул ему голову, а правой, сжимавшей нож, полоснул по горлу. Уильям облегченно выдохнул. Все было сделано мгновенно.

За это утро они вдвоем уже убили трех человек. Уильям ощутил волнующее чувство власти. «После сегодняшнего дня никто больше не посмеет смеяться надо мной!»

Уолтер оттащил убитого в башню. Ее конструкция была точно такой же, что и первой: винтовая лестница вела в помещение, где находился механизм подъема моста. Уильям побежал наверх, Уолтер за ним.

Вчера Уильяму не удалось разнюхать, что из себя представляет это помещение. Да он и не думал этого делать, а если бы даже захотел, ему было бы очень трудно найти подходящий предлог. Он предполагал, что там находится подъемное колесо или хотя бы крутящийся барабан с ручкой, но никакого механизма там не было и в помине — только канат да ворот. Единственный способ поднять мост — тянуть канат. Уильям и Уолтер ухватились за него и что было сил потащили, но мост даже не скрипнул. Для этого дела требовался десяток здоровых мужиков.

Некоторое время Уильям пребывал в растерянности. Странно. Первый мост имел здоровенное подъемное колесо, с которым они с Уолтером могли бы легко справиться. И тут он понял, что внешний мост поднимается каждую ночь, в то время как этот — только в случае нападения.

Так что сколько ни ломай голову, а придумать ничего не удастся. Теперь надо было решить, что делать дальше. Если им не удалось поднять мост, то по крайней мере они могли закрыть ворота, что должно будет хотя бы задержать графа.

Они поспешили вниз. Когда Уильям был уже у подножия лестницы, он вдруг остановился, словно пораженный громом. Похоже, не все были в часовне. Он увидел, что из башни выходят женщина и ребенок.

Ноги Уильяма задрожали. Он сразу узнал эту женщину. Она была женой строителя, которую вчера он пытался купить за фунт серебра. Она тоже увидала его, и ее сверлящие, медового цвета глаза словно заглянули ему внутрь. Уильям даже и не рассчитывал, что ему удастся притвориться невинным посетителем, ожидающим графа: он понял — ее не провести. Сейчас главное было не дать ей поднять тревогу. А сделать это можно было, только убив ее, быстро и тихо, так, как они убили стражников.

Ее всевидящие глаза читали его мысли. Схватив ребенка, она бросилась прочь. Уильям рванулся к ней, но она оказалась проворнее его. Со всех ног она побежала в сторону дворца. Уильям и Уолтер помчались за ней.

Женщина бежала легко, словно летела, а на них были надеты тяжелые кольчуги, да еще громоздкое оружие стесняло движения. Добежав до лестницы, что вела в большой зал дворца, она с визгом понеслась вверх по ступенькам. Уильям, подняв глаза, оглядел крепостной вал. По крайней мере двое часовых услышали ее крики. Игра закончилась. Тяжело дыша, Уильям и Уолтер остановились у подножия лестницы. Два, три, затем четыре стражника уже спешили с крепостного вала вниз. Женщина скрылась за дверью большого зала, крепко держа за руку своего сына. Больше она их не интересовала: теперь, когда часовые подняли тревогу, какой смысл убивать ее?

Уильям и его верный слуга вытащили мечи и, встав плечом к плечу, приготовились драться за свои жизни.
* * *

Когда священник поднял над алтарем гостию,[8] Том почувствовал, что с лошадьми что-то случилось. Он отчетливо слышал, как тревожно они ржали и били копытами. А через минуту кто-то, прервав монотонное пение священника, громко сказал:

— Пахнет дымом!

Теперь уже все ясно почувствовали запах гари. Том был выше других, и, встав на цыпочки, он выглянул из окна часовни. В конюшнях бушевало пламя.

— Пожар! — крикнул он, и, прежде чем успел сказать что-либо еще, его голос утонул в криках собравшихся. В дверях образовалась давка. Служба была забыта. Том задержал Марту, опасаясь, что в толчее ее могли покалечить, и велел Альфреду тоже оставаться со всеми. Его беспокоило, где сейчас были Эллен и Джек.

Не прошло и минуты, а в часовне, кроме них троих да раздосадованного священника, уже никого не осталось.

Том вывел детей на улицу. Кругом бегали возбужденные люди: одни спасали лошадей, другие таскали воду, чтобы заливать огонь. Эллен видно не было. Уцелевшие лошади носились по двору, обезумев от пожара и царившей в замке суматохи. Стоял ужасный топот копыт. Прислушавшись на мгновение, Том нахмурился: ужасный топот… даже слишком — словно не два-три десятка, а сотни лошадей несутся во весь опор. Внезапно ему в голову пришла страшная мысль.

— Марта, постой здесь минутку, — приказал он. — Посмотри за ней, Альфред.

Он подбежал к крепостному валу и начал карабкаться по насыпи. Склон был крутой. С трудом добравшись до вершины, тяжело дыша, он посмотрел вдаль.

Его догадка подтвердилась, и он почувствовал, как страх, словно ледяными тисками, сжал его сердце. Конное войско, человек под сто, мчалось через грязное поле по направлению к замку. Вид его был ужасен. Том уже мог разглядеть металлический блеск кольчуг и обнаженных мечей. Кони неслись во весь опор, из их ноздрей вырывались струи горячего пара, окутывая войско словно туманом. Их седоки пригнулись, устремленные вперед, суровые и беспощадные. И не было слышно ни гиканья, ни криков, а только оглушительный грохот сотен ударяющихся о землю копыт.

Том оглянулся. Почему же никто не слышит, что приближается вражеское войско? Да просто топот копыт глушится крепостным валом и сливается с шумом царящей во дворе паники. Но почему тогда часовые ничего не заметили? Потому что все они покинули свои посты и бросились тушить пожар. Да, тот, кто осуществил это нападение, должно быть, очень умен. Теперь только Том мог предупредить о приближении врага.

А где же Эллен?

В то время как топот копыт становился все слышнее, его глаза шарили по двору, большая часть которого была скрыта густым белым дымом от горящих конюшен. Эллен он не видел.

Неподалеку от пруда он узнал графа Бартоломео, который пытался организовать доставку воды для тушения пожара. Сбежав с насыпи. Том кинулся к пруду. Не слишком ласково он схватил графа за плечо и, стараясь перекричать всеобщий шум, завопил ему прямо в ухо:

— Это нападение!

— Что?

— Нас атакуют!

Мысли графа были заняты пожаром.

— Атакуют? Кто?

— Послушай! — закричал Том. — Сотня коней!

Граф насторожился. Том следил, как изменялось выражение его бледного аристократического лица.

— Клянусь Богом — ты прав. — Он вдруг испугался. — Ты видел их?

— Видел.

— Кто… Впрочем, какая разница кто! Сотня коней, говоришь?

— Да…

— Петер! Ральф! — призвал граф своих офицеров, отвернувшись от Тома. — Это набег. Пожар устроен, чтобы отвлечь внимание. Нас атакуют! — Так же как и граф, сначала они ничего не могли понять, но, когда прислушались, испугались. — Велите воинам приготовить мечи! Живей, живей! — приказал граф и снова повернулся к Тому. — Пойдешь со мной, каменщик. Ты крепкий — поможешь закрыть ворота. — Он побежал через двор, Том поспешил за ним. Если бы им удалось вовремя закрыть ворота и поднять мост, враг был бы остановлен.

Добравшись до сторожевой башни, сквозь арку они увидели приближающееся войско. Сейчас оно было уже совсем близко — меньше мили от замка — и, как заметил Том, начало постепенно растягиваться: впереди неслись самые быстроногие кони, а те, что похуже, отстали.

— Ты только посмотри на ворота! — завопил граф.

Том посмотрел. Две огромные, обитые железом дубовые створки ворот лежали на земле. Петли были вырваны из стены. «Кто-то здесь уже побывал», — догадался Том. В животе у него похолодело.

Оглянувшись, он посмотрел во двор, все еще стараясь отыскать Эллен. Но ее нигде не было видно. Что же с ней стало? Сейчас всякое могло случиться. Ему надо было быть рядом с ней, чтобы защитить ее.

— Мост! — крикнул граф.

Том понял, что лучший способ защитить Эллен — это остановить врага. Граф кинулся вверх по винтовой лестнице, и Том заставил себя последовать за ним. Если они поднимут мост, то и нескольких воинов будет достаточно, чтобы защитить вход в замок. Но когда он взглянул на подъемный механизм, его сердце упало. Трос был обрублен.

Граф Бартоломео проклинал все на свете.

— Чтобы придумать такое, надо быть коварным, как дьявол, — с горечью сказал он.

Тому стало ясно, что тот, кто разломал ворота, обрубил канат подъемного моста и устроил пожар, должно быть, все еще находится где-то в замке. Он с опаской озирался, пытаясь угадать, где могли спрятаться эти незваные гости.

Граф посмотрел в узкое окошко бойницы.

— О Боже! Они уже почти здесь. — Он побежал вниз по лестнице.

Том следовал за ним по пятам. Под аркой ворот несколько рыцарей торопливо застегивали пряжки ремней, на которых висели их мечи, и надевали шлемы. Граф Бартоломео принялся отдавать приказы:

— Ральф и Джон! Отгоните на ту сторону моста несколько лошадей и перегородите ими дорогу. Ричард, Петер, Робин! Возьмите еще кого-нибудь и займите позицию здесь. — Проход был узким, поэтому несколько воинов могли бы по крайней мере некоторое время сдерживать нападающих. — Ты, каменщик, уводи слуг и детей в верхний двор.

Том был рад, что у него появилась возможность поискать Эллен. Прежде всего он побежал к часовне. Испуганные Альфред и Марта стояли там, где он оставил их несколько минут назад.

— Идите во дворец! — крикнул он. — Встретите других детей или женщин, скажите им, чтобы шли с вами — приказ графа. Живо!

Они убежали.

Том огляделся вокруг. Чуть позже и он последует за ними: в нижнем дворе оставаться нельзя. Но сейчас у него было несколько минут, чтобы исполнить поручение графа. Он бросился к конюшням.

— Прекратите тушить огонь, замок атакуют, — заорал он что было мочи. — Уводите детей во дворец!

От едкого дыма у него выступили слезы. Протерев глаза, он побежал к небольшой кучке людей, смотревших, как пламя пожирает конюшни, и передал им приказание графа. Затем — к конюхам, окружавшим метавшихся лошадей. Однако Эллен нигде не было.

Задыхаясь в дыму и кашляя, Том помчался через двор назад к мосту, перекинутому на верхний остров. Там он остановился, хватая ртом воздух, и оглянулся. Людской поток устремился через мост. Том был почти уверен, что Эллен и Джек уже находятся в замке, но мысль о том, что, возможно, они все же не успели скрыться, приводила его в ужас. Он видел, как небольшой отряд рыцарей бился в рукопашном бою под аркой нижних ворот. Только это и можно было разглядеть — все остальное заволокло дымом. Внезапно рядом с ним, словно из-под земли, вырос граф Бартоломео.

— Спасайся! — крикнул он Тому, и в этот момент нападавшие хлынули в ворота замка, расшвыривая обороняющихся рыцарей. Том повернулся и побежал через мост.

Пятнадцать или двадцать графских воинов стояли у вторых ворот, готовые защищать верхний двор. Они расступились, чтобы пропустить графа и Тома. Когда их ряд снова сомкнулся, Том услыхал, как сзади по деревянному мосту застучали копыта. Шансов у оборонявшихся не было никаких. В глубине души Том прекрасно понимал, что это был хитро спланированный и отлично осуществленный набег. И все же главной его заботой была Эллен и дети. Сотня кровожадных, до зубов вооруженных головорезов с минуты на минуту могла ворваться и наброситься на них. Он кинулся ко дворцу.

На середине деревянной лестницы, что вела в большой зал, он оглянулся. Рыцари, оборонявшие ворота, почти моментально были сметены напавшими на них всадниками. Граф Бартоломео уже бежал по ступенькам вслед за Томом. Им оставались считанные минуты, чтобы войти внутрь и поднять лестницу. В мгновение ока Том преодолел оставшееся расстояние и влетел в зал… и тут он убедился, что нападавшие были еще умнее, чем он о них думал.

Вражеские лазутчики, которые сломали ворота, перерезали трос подъемного моста и подожгли конюшни, пробрались во дворец и теперь нападали на каждого, кто пытался найти в нем убежище.

Сейчас они стояли в большом зале дворца, четыре страшных воина, одетые в кольчуги. Вокруг них лежали окровавленные тела мертвых и раненых рыцарей, которые были безжалостно зарезаны, как только вошли внутрь. Потрясенный, Том увидел, что главарем этой банды был Уильям Хамлей.

Том уставился на него, застыв от удивления. Уильям словно опьянел от крови. Том уже собрался было попрощаться с жизнью, но тут один из людей Уильяма схватил его за руку и отшвырнул в сторону.

Итак, Хамлей напали на замок графа Бартоломео. Но почему?

Перепуганные слуги и дети сбились в кучу в дальнем конце зала. Похоже, убивали только воинов. Том пошарил глазами по залу и, к своему величайшему облегчению, вознося хвалу Господу, увидел и Альфреда, и Марту, и Эллен с Джеком, стоявших среди графской челяди, до смерти напуганных, но, несомненно, целых и невредимых.

Прежде чем он успел к ним подбежать, у двери начался бой. Ввалившиеся в зал Бартоломео и два его рыцаря были встречены поджидавшими их врагами. Один из людей графа был тут же убит, но другой, подняв меч, бросился защищать своего господина. На помощь Бартоломео прибежали еще несколько рыцарей, и на маленьком пятачке завязалась отчаянная схватка, а поскольку орудовать мечами было невозможно, в ход пошли кинжалы и кулаки. В какой-то момент показалось, что защитники графа начали одерживать верх, но затем они вынуждены были обороняться и с тыла, ибо прорвавшиеся в верхний двор воины Хамлеев уже взбирались по лестнице дворца.

— Довольно! — заревел чей-то могучий голос.

Противники замерли, и бой прекратился.

Тот же самый голос произнес:

— Бартоломео, граф Ширинг! Ты сдаешься?

Том увидел, как повернулся граф и взглянул на дверь. Рыцари расступились.

— Хамлей, — неуверенно прошептал граф. Затем он повысил голос и сказал: — Обещаешь ли ты, что не тронешь мою семью и моих слуг?

— Обещаю.

— Поклянись.

— Клянусь Богом.

— Я сдаюсь, — проговорил граф Бартоломео.

Том обернулся. Через весь зал к нему бежала Марта. Он подхватил ее на руки, а затем подошел и обнял Эллен.

— Мы спасены! — воскликнула она со слезами на глазах. — Мы все спасены.

— Спасены! — грустно сказал Том. — Но снова нищие.
* * *

Ликовавший Уильям вдруг посерьезнел и замолчал. Ведь он сын лорда Перси, и не к лицу ему вопить и улюлюкать, словно простому воину. Он придал лицу выражение надменного удовлетворения.

Они победили. Он справился со своей задачей. Не без трудностей, конечно, но справился, и нападение было осуществлено столь успешно главным образом благодаря проделанной им подготовительной работе. Он потерял счет своим жертвам, а сам уцелел. Внезапно он почувствовал, что его лицо в крови. Он вытер ее, но она снова выступила. Это была его кровь. Уильям провел рукой по лицу, затем по голове. Нащупал рану. Он не надел шлем специально, чтобы не вызвать подозрения, и только теперь, поняв, что ранен, ощутил боль. Он не расстроился. Ведь полученные в бою раны — это признак доблести.

Его отец остановился в дверях напротив графа Бартоломео. Жестом побежденного граф протянул ему свой меч — рукояткой вперед. Перси взял его, и вновь раздались победные крики воинов.

Когда они наконец смолкли, Уильям услышал голос Бартоломео:

— Почему ты это сделал?

— Ты замышлял мятеж против короля.

Осведомленность лорда изумила графа, и на его лице появился страх. Уильям, затаив дыхание, гадал, признает ли перед всем народом наголову разбитый Бартоломео свое участие в заговоре. Но тот, вновь обретя самообладание, расправил плечи и гордо произнес:

— Я буду защищать свою честь перед королем.

Отец кивнул:

— Как хочешь. Вели своим людям сложить оружие и покинуть замок.

Тихим голосом граф отдал своим рыцарям распоряжение, и они один за другим начали подходить к Перси, бросая к его ногам свои мечи. Уильям наслаждался, глядя на них. «Вы только посмотрите, как покорны они моему отцу!» — с гордостью думал он.

— Окружи графских лошадей и привяжи, — приказал Перси одному из своих рыцарей. — Возьми еще людей, пусть разоружат мертвых и раненых. — Конечно, оружие и лошади побежденных принадлежали победителям: воинов Бартоломео отпустят на все четыре стороны безоружных и, естественно, пешком. Люди Хамлея также опустошат графские закрома. Награбленное погрузят на конфискованных лошадей и отправят в Хамлей, деревню, чье имя носила эта семейка. Отец сделал знак подойти другому рыцарю и сказал: — Отбери тех, кто работал на кухне, и скажи им, чтобы готовили обед. Всех остальных — вон. — После битвы воины были голодны, и теперь им предстоял пир. Прежде чем войско отправится восвояси, лучшие продукты из запасов графа Бартоломео будут съедены, а отборные вина выпиты.

Минутой позже рыцари, окружавшие отца Уильяма и Бартоломео, расступились, образовав проход, и в зал явилась мамаша.

Среди всех этих здоровенных вояк мать выглядела просто крошечной, а когда она размотала закрывавший лицо шарф, те, кто видел леди Хамлей впервые, содрогнулись от ее уродства.

— Большая победа, — проговорила она довольным голосом, посмотрев на отца.

Уильяму хотелось сказать: «Все это благодаря мне. Правда, маменька?» — но он прикусил язык, а вместо него заговорил отец:

— Это Уильям постарался. Молодец!

Мать повернулась к сыну, с нетерпением ожидавшему от нее поздравления.

— В самом деле?

— Да, — сказал отец. — Мальчик неплохо поработал.

— Возможно, так оно и есть, — произнесла мать, согласно кивнув.

Обрадованный материнской похвалой, Уильям глупо осклабился.

Она взглянула на графа Бартоломео.

— Графу следовало бы поклониться мне.

— Этому не бывать, — возмутился Бартоломео.

— Притащите-ка сюда его дочь, — приказала мать.

Уильям посмотрел по сторонам. На какое-то время он совсем позабыл об Алине. Он пробежал глазами по лицам слуг и детей и сразу же увидел ее, стоящую рядом с Мэттью, этим женоподобным управляющим. Уильям подошел, взял ее за руку и подвел к матери. Мэттью последовал за ними.

— Отрежьте ей уши, — велела мать.

Алина пронзительно закричала.

Уильям почувствовал, как по его бедрам пробежало странное волнение.

Лицо Бартоломео сделалось серым.

— Ты обещал, что не тронешь ее, если я сдамся, — сказал он, обращаясь к Перси.

— Все будет зависеть от твоего послушания, — проговорила мать.

«Это разумно», — согласился Уильям.

Бартоломео все еще казался непокорным.

«Интересно, — думал Уильям, — кому маменька поручит отрезать Алине уши?» Может быть, ему? Эта мысль его ужасно волновала.

— На колени! — приказала мать графу.

Бартоломео медленно опустился на колени и склонил голову.

Уильям почувствовал легкое разочарование.

— Посмотрите на это! — воскликнула мать, обращаясь к собравшимся. — Вот что ожидает человека, который посмеет оскорбить Хамлеев! — Она вызывающе обвела взглядом зал. Сердце Уильяма затрепетало от гордости. Честь его семьи была восстановлена.

Мать, повернувшись, замолчала, и теперь вновь заговорил отец:

— Отведите его в спальню и хорошенько охраняйте.

Бартоломео встал.

— Девчонку тоже туда, — добавил отец.

Уильям крепко схватил Алину за руку. Ему доставляло удовольствие касаться ее. Он отведет ее в спальню, и неизвестно, что там может случиться. Если их оставят наедине, он сможет сделать все, что угодно: сорвать с нее одежды и любоваться ее наготой или…

— Разреши и Мэттью пойти с нами. Он позаботится о моей дочери, — попросил граф.

Отец мельком взглянул на Мэттью.

— Кажется, его можно не опасаться, — с ухмылкой сказал он. — Ладно.

Уильям посмотрел на лицо Алины. Оно было бледным, но, напуганная, она выглядела еще прекрасней. Ее беззащитный вид так возбуждал! Ему хотелось подмять под себя это, словно яблоко, налитое тело и, раздвигая ей ляжки, увидеть в ее глазах страх. В порыве страсти он приблизил к ней свое лицо и прошептал:

— Я все еще хочу на тебе жениться.

Отшатнувшись, Алина громким, полным презрения голосом воскликнула:

— Жениться? Да я лучше умру, чем выйду за тебя замуж! Ты мерзкая самодовольная жаба!

Ее слова вызвали у рыцарей улыбку, а кое-кто из челяди даже захихикал. Уильям почувствовал, как краснеет его лицо.

Неожиданно подскочившая мамаша влепила Алине звонкую пощечину. Бартоломео рванулся было, чтобы защитить ее, но рыцари держали его крепко.

— Заткнись! — рявкнула леди Хамлей на Алину. — Ты больше не знатная дама — ты дочь заговорщика и очень скоро будешь подыхать с голоду в нищете. Ты уже не подходишь моему сыну. Убирайся прочь с моих глаз! И чтобы я больше не слышала от тебя ни слова!

Алина отвернулась. Уильям отпустил руку девушки, и она пошла вслед за отцом. Провожая ее взглядом, Уильям почувствовал, что сладость победы приобрела горький привкус.
* * *

Джек подумал, что она вела себя как настоящая героиня, ну прямо как принцесса из старинной баллады. Он, благоговея от восторга, следил, как с высоко поднятой головой она поднималась по лестнице, и, пока не скрылась за дверью, в зале была полная тишина. Казалось, будто погасло небесное светило. Широко раскрытыми глазами Джек уставился на то место, где она только что стояла.

— Кто здесь повар? — очнувшись наконец, спросил один из рыцарей.

Вконец перепуганный повар не смел пошевельнуться, но кто-то указал на него.

— Приготовишь обед, — сказал ему рыцарь. — Возьми своих помощников и ступай на кухню. — Повар и еще с полдюжины человек вышли из толпы. Рыцарь повысил голос. — Все остальные выметайтесь! Проваливайте из замка. И если вам дороги ваши жизни, не пытайтесь прихватить с собой того, что вам не принадлежит. Живо! Наши мечи залиты кровью, но, если что, можем и добавить. Шевелитесь!

Все поспешили к выходу. Мать Джека взяла его за руку, а Том нес Марту. Альфред держался рядом. Они были одеты в плащи, а кроме одежды и ножей для еды, у них ничего не было. Вместе с остальными они спустились по лестнице, перешли по мосту в нижний двор, пересекли его и, ступая по валявшимся у сторожевой башни створкам ворот, без промедления покинули замок. Когда они, перебравшись через ров, ступили на поле, напряженное молчание оборвалось, словно обрезанная тетива, и все разом, громкими, взволнованными голосами; заговорили о выпавшем на их долю испытании. Джек просто шел и слушал. Каждый вспоминал, какую храбрость он проявил, защищая замок. Джек храбрости не проявил — он просто убежал. Честно говоря, храброй оказалась одна только Алина. Когда она пришла во дворец и обнаружила, что там была западня, она прежде всего проявила заботу о слугах и детях: велела им сидеть смирно, подальше от сражавшихся воинов, кричала на рыцарей Хамлея, когда те слишком грубо обращались со своими пленниками или поднимали мечи на безоружных мужчин и женщин, и вообще вела себя совершенно бесстрашно.

— О чем задумался? — спросила Джека мать, взъерошив ему волосы.

— Хотелось бы узнать, что теперь будет с принцессой.

Мать понимала, что он имел в виду леди Алину.

— Ведь она как принцесса из поэмы, живущая в замке. Вот только рыцари не такие благородные.

— Это правда, — согласилась мать.

— А что с ней станет?

Она покачала головой.

— Я действительно не знаю.

— Ее мама умерла.

— Тогда ее ждут тяжелые времена.

— Мне тоже так кажется. — Джек помолчал. — Она смеялась надо мной, потому что я не знал, что такое отцы. Но все равно она мне понравилась.

Мать положила руку ему на плечо.

— Прости, что я не рассказала тебе об этом раньше.

Он коснулся ее руки, как бы принимая извинения. Они молча шли вдоль дороги. Время от времени от идущих отделялась какая-нибудь семья и направлялась через поле к дому родственников или знакомых, у которых можно было попросить еды и подумать, что делать дальше. Но большинство так гурьбой и дошли до самого перекрестка дорог, а там одни направились на север, другие на юг, а третьи продолжили свой путь в город Ширинг. Мать отошла от Джека и, взяв под руку Тома, остановила его.

— Куда пойдем? — спросила она.

Казалось, он удивился, словно считал, что все должны идти туда, куда он их поведет, и не задавать лишних вопросов. Джек уже замечал, что мать частенько заставляла Тома делать вот такое же удивленное лицо. Должно быть, его предыдущая жена была совсем другим человеком.

— Мы идем в Кингсбриджский монастырь, — ответил Том.

— Кингсбриджский монастырь! — Похоже, мать была потрясена. Почему, Джек не знал.

Но Том ничего не заметил.

— Вчера вечером я слышал, там теперь новый приор, — продолжал он. — А новый настоятель обычно хочет подремонтировать или перестроить церковь.

— А старый приор умер?

— Да.

Эта новость почему-то успокоила мать. «Наверное, она знала старого приора, — подумал Джек, — и не любила его».

Наконец и Том услышал тревожную нотку в ее голосе.

— Ты не хочешь идти в Кингсбридж? — спросил он.

— Мне уже приходилось там бывать. Отсюда до него больше дня пути.

Джек-то знал, что длинных путешествии мать не боялась и это никак не могло послужить причиной ее беспокойства.

— Даже немного больше, — сказал ни о чем не догадывавшийся Том. — Мы сможем добраться туда только завтра к полудню.

— Ладно, — задумчиво проговорила мать, и они продолжили свои путь.

Чуть позже у Джека заболел живот. Какое-то время он не мог понять отчего. Во время нападения на замок он никак не пострадал, да и Альфред уже два дня и пальцем его не трогал. В конце концов до него дошло.

Просто он снова хотел есть.

0

15

Глава 4
I

Кингсбриджский собор имел неприветливый вид. Это было низкое, словно припавшее к земле, массивное строение с толстыми стенами и крошечными оконцами, построенное задолго до рождения тома, во времена, когда строители еще не понимали всей значимости архитектурных пропорций. Поколение же тома уже знало, что пусть и более тонкие, но прямые, идеально ровные стены могут быть прочнее толстых и что в таких стенах можно делать большие окна, имеющие форму арки, которую венчает идеальный полукруг. Издалека собор выглядел кривобоким, и, когда том подошел поближе, он увидел, что одна из двух башен западного фасада была разрушена. Это обрадовало его. Очень вероятно, что новый приор хотел бы восстановить ее. Надежда подгоняла Тома. Получить наконец работу, а затем, как случилось в Ерлскастле, быть свидетелем разгрома и пленения нового хозяина — это было просто ужасно. Он чувствовал, что второго такого удара судьбы ему уже не выдержать.

Том взглянул на Эллен. Он боялся, что придет день, когда она решит, что они скорее умрут с голоду, чем он найдет работу, и бросит его. Она улыбнулась ему, но затем, глядя на нечеткие контуры громадины Кингсбриджского собора, снова нахмурилась. Том уже заметил, что в присутствии священников или монахов она всегда чувствовала себя неуютно. Ему оставалось лишь строить догадки: может быть, это потому, что перед лицом Церкви они еще не были женаты?

Монастырский двор был полон деятельной суеты. Тому приходилось видеть разные монастыри, но Кингсбридж был особенным. Он выглядел так, будто уже три месяца в нем шла генеральная уборка. Возле конюшни двое монахов чистили лошадей, а третий драил сбруи, в то время как молодые послушники выгребали из стойла навоз. Еще несколько монахов мели и скребли дом для приезжих, что находился по соседству с конюшней, и тут же стоял воз сена, которое постелют на чистый пол.

Однако у разрушенной башни никто не работал. Том внимательно осмотрел груду камней, оставшуюся от нее. Было ясно, что башня развалилась несколько лет назад, ибо под действием дождей и морозов осколки камней уже притупились, строительный раствор был смыт водой, а сама куча просела на дюйм-два в мягкую землю. Было просто удивительно, что в течение столь долгого срока башню так и не восстановили — ведь кафедральные соборы считались престижными. Должно быть, старый приор был либо ленивым, либо бездарным, либо и то и другое. Похоже, Том прибыл сюда как раз вовремя.

— Никто не узнает меня, — сказала Эллен.

— А когда ты здесь была? — спросил Том.

— Тринадцать лет назад.

— Ничего удивительного, что они забыли тебя.

Проходя мимо западного фасада церкви. Том открыл большую деревянную дверь и заглянул внутрь. Неф был темным и мрачным, с толстыми колоннами и деревянным потолком. Однако и здесь несколько монахов белили стены длинными кистями и подметали утоптанный земляной пол. Новый приор явно собирался привести в порядок весь монастырь. Это был обнадеживающий знак. Том прикрыл дверь.

За церковью, на подсобном дворе, стайка послушников, собравшихся вокруг корыта с грязной водой, острыми камнями соскребала сажу и жир с котлов и разной другой посуды. От постоянного погружения в ледяную воду костяшки их пальцев покраснели. Увидев Эллен, они захихикали и отвернулись.

У одного из послушников Том спросил, где можно найти келаря. Строго говоря, ему нужно было обратиться к ризничему, в обязанности которого входило следить за состоянием церкви, но в монашеской среде келари обычно были гораздо более доступными. В конце концов, в любом случае решение будет принимать приор. Послушник направил его в подвал одного из зданий, окружавших подсобный двор. Том вошел в открытую дверь. Эллен и дети последовали за ним. Остановившись, они стали вглядываться в полумрак.

Том сразу определил, что это здание было новее и построено значительно добротнее, чем церковь. Воздух был сухим, и запаха гнили не чувствовалось. От целого букета ароматов хранившихся здесь продуктов у Тома заболел живот, ибо с тех пор, как он последний раз ел, прошло уже два дня. Когда глаза привыкли к темноте, он увидел, что в этом помещении был хороший каменный пол, а низкие толстые колонны поддерживали сводчатый потолок. Через минуту он заметил высокого лысого человека с венчиком седых волос на голове, который из бочки ложкой насыпал в котел соль.

— Ты келарь? — спросил Том, но монах поднял руку, делая ему знак помолчать, и Том увидел, что он считает.

— Два по двадцать и девятнадцать, три по двадцать, — закончил наконец монах и положил ложку.

Том снова заговорил:

— Я Том, мастер-строитель, хотел бы восстановить северо-западную башню собора.

— А я Катберт, по прозвищу Белобрысый, келарь, и я хотел бы увидеть, как ты это сделаешь. Но нам надо спросить об этом приора Филипа. Слышал, что у нас теперь новый приор?

— Слышал. — Катберт показался Тому дружелюбным монахом, вполне мирским и добродушным. Он бы не прочь поболтать. — Судя по всему, новый приор намерен подновить монастырь?

Катберт кивнул.

— Но он не очень-то расположен платить за это. Заметил, что всю работу выполняют монахи? И он не собирается больше нанимать работников — говорит, что в монастыре и так уже слишком много служек.

Это была неприятная новость.

— А что монахи думают по этому поводу? — осторожно спросил Том.

Катберт рассмеялся, и его старческое лицо покрылось морщинами.

— А ты тактичный человек, Том Строитель. Ты думаешь, что не часто можно увидеть монахов, работающих усердно. Но новый приор никого не заставляет. Просто он трактует Завет Святого Бенедикта таким образом, что те, кто трудится физически, могут есть мясо и пить вино, те же, кто только читает и молится, должны питаться лишь соленой рыбой и разбавленным пивом. Он может продемонстрировать тебе и детальное теоретическое подтверждение этого, однако добровольцев у него хоть отбавляй, особенно среди молодежи. — Похоже, Катберт вовсе не осуждал нового приора, а просто был несколько озадачен.

— Но как бы хорошо ни питались монахи, — сказал Том, — они все равно не смогут построить каменную стену. — Говоря это, он вдруг услышал плач ребенка. Эти звуки словно тронули струны его сердца. Как странно, что в монастыре был младенец.

— Что ж, поговорим с приором, — согласился Катберт, но Том едва ли слышал его. Похоже было, что кричавший малыш был еще совсем маленьким — неделя ил и две от роду. И крик этот приближался. Том поймал взгляд Эллен. Она тоже казалась потрясенной. Затем в дверях появилась чья-то тень. У Тома пересохло в горле. Держа на руках младенца, вошел монах. Том посмотрел налицо малютки. Это был его сын.

Том с трудом сдерживал себя. Детское личико было красным, кулачки сжаты, в открытом ротике виднелись беззубые десны. Без сомнения, малыш плакал не от боли или слабости — просто он требовал пищи. Это был здоровый, сильный крик нормального ребенка, и, убедившись, что с его сыном все хорошо. Том почувствовал облегчение и слабость.

Монах, что держал на руках младенца, был веселым малым лет двадцати с непослушными волосами и довольно глупой ухмылкой. В отличие от большинства монахов, он никак не отреагировал на присутствие женщины. Улыбнувшись всем, он заговорил с Катбертом:

— Джонатану нужно еще молочка.

Тому хотелось взять ребенка на руки. Он изо всех сил старался сделать каменное лицо, чтобы его выражение не выдало того, что творилось у него в душе. Он незаметно взглянул на детей. Они знали только то, что брошенного младенца подобрал священник. Но им даже не было известно, что этот священник отвез его в маленький лесной монастырь. И сейчас на их лицах не было написано ничего, кроме легкого любопытства. Они никак не связывали этого ребенка с тем, что остался лежать в лесу.

Катберт взял черпак и небольшой кувшинчик и налил в него молока из стоявшей здесь же бадьи.

— Можно я подержу ребенка? — попросила Эллен молодого монаха. Она протянула руки, и он передал ей малыша. Том с завистью глядел на нее, всем сердцем стремясь прижать к себе этот теплый крохотный комочек. Эллен покачала младенца, и он на некоторое время успокоился.

— Ага, Джонни Восемь Пенсов — хорошая нянька, но у него нет женских рук, — заметил келарь.

Эллен улыбнулась монаху:

— Почему тебя зовут Джонни Восемь Пенсов?

Вместо него ответил Катберт.

— Потому что до шиллинга у него не хватает восьми пенсов, — сказал он, постучав по голове пальцем, как бы говоря, что у Джонни не все в порядке с мозгами. — Но он, кажется, понимает, что нужно бессловесным созданиям, лучше, чем любой нормальный человек. Воистину, на все воля Божия…

Эллен придвинулась к Тому и протянула ему ребенка. Она прочитала его мысли. Том взглянул на нее полными благодарности глазами и взял крохотное дитя в свои большие руки. Через одеяльце, в которое был завернут малыш, он чувствовал, как бьется его сердце. Материя была дорогой, и Том недоумевал, где удалось монахам раздобыть такую мягкую шерсть. Он прижал ребенка к груди и покачал его. Это получалось у него не так хорошо, как у Эллен, и малыш снова заплакал. Что ж, пусть поплачет: этот громкий, напористый крик, словно музыка, звучал в его ушах, ибо означал, что брошенный им сын был крепок и здоров. Как ни тяжело это было, но Том вынужден был признать, что, оставив ребенка в монастыре, он поступил верно.

— А где он спит? — спросила у Джонни Эллен.

На этот раз Джонни ответил сам:

— В нашей опочивальне у него есть своя кроватка.

— Наверное, он постоянно будит вас по ночам?

— Мы все равно встаем в полночь на заутреню, — сказал Джонни.

— Конечно! Я совсем забыла, что у монахов такие же бессонные ночи, как и у матерей.

Катберт вручил Джонни кувшинчик с молоком. Тот привычным движением одной руки взял у Тома ребенка. Расставаться со своим маленьким сынишкой Тому ни за что не хотелось, но в глазах монахов у него вообще не было никаких прав на этого малыша, и ему пришлось уступить. Через минуту Джонни с ребенком на руках вышел, и Том с трудом заставил себя подавить желание броситься вслед за ним и крикнуть: «Постой! Это мой сын. Верни мне его». Стоявшая рядом Эллен с трогательным сочувствием сжала ему руку.

Теперь у Тома появилась еще одна причина желать остаться в монастыре. Если он будет здесь работать, он сможет каждый день видеть маленького Джонатана, и получится так, что вроде бы он никогда его и не бросал. Но это казалось слишком чудесным, чтобы быть правдой. Он даже не смел надеяться на такой исход.

Своими проницательными глазами Катберт смотрел на Марту и Джека, у которых при виде наполненного жирным молоком кувшина, что забрал Джонни, глаза чуть не вылезли из орбит.

— Не хотят ли ребятишки молочка? — спросил он.

— О да, спасибо, отче, хотят, — с готовностью ответил Том. Он и сам бы не отказался.

Катберт, зачерпнув молока, разлил его в две деревянные кружки и протянул их Марте и Джеку. Они выпили залпом; вокруг ртов у них остались большие белые круги.

— Хотите еще? — предложил Катберт.

— Да! — хором ответили они. Том взглянул на Эллен, зная, что, должно быть, ее переполняет то же чувство, что и его: бесконечная благодарность за то, что малышей наконец покормили.

Вновь наполнив кружки, Катберт мимоходом спросил:

— А откуда же вы, люди добрые, пришли?

— Из Ерлскастла, что неподалеку от Ширинга, — ответил Том. — Мы ушли оттуда вчера утром.

— Ели что-нибудь с тех пор?

— Нет, — признался Том. Он знал, что Катберт спрашивал от чистого сердца, но ему было крайне неприятно признаваться в том, что сам он не смог накормить своих детей.

— Возьмите тогда яблок, чтобы подкрепиться до ужина, — сказал келарь, указывая на стоящую возле двери бочку.

Альфред, Эллен и Том подошли к бочке, в то время как Марта и Джек допивали свое молоко. Альфред, накинувшись на яблоки, старался набрать их столько, сколько мог удержать, но Том, стукнув его по рукам, тихо проговорил:

— Возьми только два или три.

Альфред взял три.

С чувством искренней благодарности Том съел свои яблоки, и боль в животе немного утихла; но он все-таки не мог не думать о том, скоро ли наступит время ужина. Он обрадовался, припомнив, что, как правило, чтобы сэкономить свечи, монахи ели до темноты.

Катберт внимательно рассматривал Эллен.

— Уж не знаю ли я тебя? — в конце концов произнес он.

— Не думаю, — смутилась Эллен.

— Ты кажешься мне знакомой, — неуверенно сказал он.

— Я жила неподалеку отсюда, когда была ребенком.

— Ах вот оно что. Хотя у меня-то чувство, что ты выглядишь старше, чем должна бы.

— Наверное, у тебя очень хорошая память.

— Видно, недостаточно хорошая, — нахмурился он, глядя на нее. — Уверен, здесь есть что-то еще… Ну да ладно. А почему вы ушли из Ерлскастла?

— Вчера на рассвете на него напали и захватили, — ответил Том. — Граф Бартоломео обвиняется в измене.

Катберт был просто потрясен.

— Господи, спаси нас! — воскликнул он и вдруг стал похож на старую деву, испугавшуюся быка. — Измена!

За дверью раздались чьи-то шаги. Том обернулся и увидел входящего монаха. Катберт сказал:

— А вот и наш новый приор.

Том сразу узнал его. Это был Филип, тот самый монах, которого они встретили, направляясь в епископский дворец, и который угостил их изумительным сыром. Теперь все встало на свои места: новый приор Кингсбриджа — это бывший приор лесной обители, и, когда он перебрался сюда, он привез с собой и маленького Джонатана. Сердце Тома забилось от новой надежды. Филип был человеком добрым, и Том, кажется, понравился ему. Наверняка новый приор даст ему работу.

Филип тоже узнал Тома.

— Привет тебе, мастер-строитель, — сказал он. — Не больно-то удалось подзаработать в епископском дворце, а?

— Нет, не больно, отец. Архидиакон мне отказал, а епископа в это время там не было.

— Воистину не было — он был на небесах, хотя тогда мы этого не знали.

— Епископ умер?

— Да.

— Это уже не новость, — нетерпеливо вмешался в их разговор Катберт. — Том и его семья только что пришли из Ерлскастла. Граф Бартоломео схвачен, а его замок разграблен!

Филип словно застыл.

— Уже, — прошептал он.

— Уже? — повторил Катберт. — Почему ты говоришь «уже»? — Было видно, что он души не чаял в Филипе, но беспокоился о нем, как беспокоится отец о сыне, который был на войне и вернулся домой с мечом на поясе и жутковатым блеском в глазах. — Ты знал, что это должно было случиться?

Филип пребывал в некотором смятении.

— Н-нет, не совсем, — неопределенно сказал он. — До меня доходили слухи, что граф Бартоломео занял враждебную королю Стефану позицию. — К нему вернулось самообладание. — Все мы можем благодарить Господа за содеянное. Стефан обещал защитить Церковь, в то время как Мод, возможно, стала бы притеснять нас, как это делал ее покойный отец. Да, конечно… Это хорошая новость. — Он выглядел таким удовлетворенным, словно это было дело его собственных рук.

Но Тому не хотелось продолжать разговор о графе Бартоломео.

— Для меня в ней нет ничего хорошего, — сказал он. — Днем раньше граф нанял меня, чтобы я укрепил оборонительные сооружения замка. Я не успел проработать и одного дня.

— Какой позор! — проговорил вдруг Филип. — Кто же захватил замок?

— Лорд Перси Хамлей.

— А-а, — кивнул Филип, и Том почувствовал, что новость, которую он сообщил, только подтвердила ожидания приора.

— Ты, я вижу, наводишь здесь порядок, — начал Том, стараясь направить тему разговора в нужное ему русло.

— Пытаюсь, — проговорил Филип.

— Уверен, ты хотел бы восстановить башню.

— Восстановить башню, отремонтировать крышу, намостить пол — да, все это я хочу сделать. А ты, конечно же, хочешь получить работу, — добавил он, очевидно только сейчас поняв, зачем Том здесь. — Я рад бы тебя нанять, но, боюсь, мне нечем будет тебе заплатить. Сей монастырь нищ.

Том почувствовал, будто получил удар кулаком. Он уже был почти уверен, что найдет здесь работу — все говорило за это. Не веря своим ушам, он уставился на Филипа. Просто невероятно, что у монастыря не было денег. Правда, келарь говорил, что всю дополнительную работу монахи делали сами, но даже если и так, монастырь всегда мог одолжить денег у евреев-ростовщиков. Том чувствовал, здесь его дорога подошла к концу. Неизвестно, что придавало ему силы на протяжении всей зимы идти в поисках работы, но теперь этот источник иссяк — и силы и воля покинули его. «Все. Больше не могу, — подумал он. — Я выдохся».

Видя его страдания, Филип сказал:

— Могу предложить тебе ужин, место для ночлега и завтрак.

Злость и отчаяние переполняли Тома.

— Благодарю тебя, — раздраженно произнес он, — но я бы предпочел все это заработать.

Услышав в голосе Тома злые нотки, Филип приподнял брови, но голос его прозвучал мягко:

— Проси Бога. Молитва — это не попрошайничество. — Он повернулся и вышел.

Семейство Тома выглядело несколько испуганным, и он понял, что, должно быть, не смог скрыть своей злости. Раздосадованный, он вслед за Филипом выскочил во двор и остановился, уставившись на махину старой церкви и пытаясь справиться со своими чувствами.

Через минуту к нему подошли Эллен и дети. Желая успокоить его, Эллен обняла Тома за талию. При виде этого послушники начали толкать друг друга локтями и перешептываться. Том не замечал их.

— Я буду молиться, — мрачно сказал он. — Я буду молиться, чтобы молния ударила в эту церковь и сровняла ее с землей.
* * *

За последние два дня Джек научился бояться будущего.

В своей короткой жизни ему никогда не приходилось задумываться о том, что будет послезавтра, но, если бы и пришлось, он бы наверняка знал, чего следует ожидать. В лесу один день был похож на другой, а времена года сменялись медленно. Теперь же он понятия не имел, где завтра окажется, что будет делать и будет ли что-нибудь есть.

Самым худшим из всего был голод. Джек потихоньку ел траву и листья, стараясь облегчить приступы боли в животе, но желудок все равно болел, только по-другому. Марта, с которой они все время ходили вместе, была так голодна, что часто плакала. Она жалобно смотрела на него, и то, что он не мог облегчить ее страдания, было даже хуже его собственного голода.

Если бы они все еще жили в пещере, он бы знал, куда пойти, чтобы убить утку, или набрать орехов, или стащить яиц; но в городах, деревнях и на незнакомых дорогах он чувствовал себя в полной растерянности. Все, что он знал, — это то, что Том должен найти работу.

До вечера они просидели в доме для гостей, в котором была всего одна комната с земляным полом и очагом посередине, точно такая, в каких жили крестьяне, но Джеку, который всю жизнь провел в пещере, этот дом показался прекрасным. Его интересовало, как его строили, и Том рассказал ему. Надо свалить два молодых дерева и, обрубив ветки, соединить под углом, затем еще два обработать таким же образом и установить на расстоянии четырех ярдов от первых, верхушки двух получившихся треугольников соединить коньковым брусом. Параллельно этому брусу крепятся легкие планки, которые соединяют стороны треугольников и образуют скаты упирающейся в землю крыши. Из плетеного тростника делаются квадратные решетки и укладываются на планки, а чтобы не протекала вода, их обмазывают глиной. Стены строятся из воткнутых в землю палок, щели между ними замазывают той же глиной. В одной из стен есть дверь, а окон в таком доме нет.

Мать Джека постелила на пол свежее сено, и Джек при помощи огнива, которое он всегда носил при себе, разжег огонь. Когда рядом никого не было, он спросил мать, почему приор не нанял Тома, ведь совершенно очевидно, что работа для него есть.

— Кажется, он предпочитает экономить деньги, пока церковью еще можно пользоваться, — ответила она. — Вот если бы эта церковь рухнула, им бы пришлось ее отстраивать, а поскольку развалилась только одна башня, они думают, что и так проживут.

Когда дневной свет начал уже угасать, с кухни пришел служка и принес котелок с похлебкой да длиннющую — с человеческий рост! — буханку хлеба — все им. Похлебка была сварена на мясных костях, с овощами и приправами, и на ее поверхности блестел жир. Хлеб был приготовлен из смеси ржи, ячменя и овса, да еще в муку были добавлены сушеный горох и фасоль. Альфред сказал, что это самый дешевый хлеб, но для Джека, который лишь несколько дней назад впервые попробовал вкус хлеба, он казался просто волшебным. Джек ел, пока не заболел живот. Альфред ел, пока все не доел.

Когда они уселись у огня, стараясь переварить съеденное, Джек спросил Альфреда:

— А почему башня разрушилась?

— Возможно, молния ударила, — ответил Альфред, — или случился пожар.

— Но там же нечему гореть, — удивился Джек. — Ведь она вся каменная.

— Тупица, крыша-то не каменная, — презрительно сказал Альфред. — Крыша-то деревянная.

Джек на минуту задумался.

— А если крыша загорится, все здание обязательно рухнет?

— Когда как, — пожал плечами Альфред.

Какое-то время они сидели молча. По другую сторону очага Том и мать Джека о чем-то тихо разговаривали.

— Забавно получается с этим ребенком, — сказал вдруг Джек.

— Что забавно? — буркнул Альфред.

— Ну, ваш малыш пропал в лесу, далеко-далеко отсюда, и вот теперь в монастыре живет ребенок.

Казалось, ни Альфред, ни Марта не находили в таком совпадении ничего странного, и Джек выбросил это из головы.

Сразу после ужина монахи отправились спать, и, поскольку таким голодранцам, как семья Тома, свечи не полагались, они просто сидели и смотрели на огонь, пока он не угас, а потом все улеглись на сене.

Джеку не спалось, он думал. Ему в голову пришла мысль, что, если бы сегодня ночью собор сгорел, все их проблемы были бы разом решены. Приор нанял бы Тома отстраивать церковь, все они жили бы в этом прекрасном доме и на веки вечные были бы обеспечены мясной похлебкой и хлебом.

«Будь я на месте Тома, — размышлял он, — я бы сам поджег церковь. Я бы тихонько встал, пока все спят, и, прошмыгнув в церковь, запалил бы там огонек, а потом, пока он будет разгораться, проскользнул бы обратно и притворился спящим, когда поднимут тревогу. А когда все начнут заливать пламя водой, как это делали во время пожара в замке графа Бартоломео, я бы присоединился к ним, якобы желая помочь поскорее потушить огонь».

Альфред и Марта крепко спали — Джек слышал их ровное дыхание. Том и Эллен сначала занимались тем, чем они обычно занимались под плащом Тома, а затем тоже заснули. Судя по всему, идти поджигать собор Том не собирался.

Но на что же тогда он рассчитывал? Или они будут бродить по дорогам, пока не помрут с голоду?

Джек слышал, как все четверо медленно и ровно дышали, что указывало на их крепкий и безмятежный сон. И тут его осенило, что он и сам может поджечь собор.

При этой мысли сердце Джека заколотилось от страха.

Встать ему надо очень тихо. Чтобы было теплее, да и для безопасности, дверь дома была закрыта на задвижку, но, возможно, ему удастся открыть ее и выскользнуть на улицу, не разбудив никого. Двери церкви могут быть и закрыты, но наверняка найдется какой-нибудь лаз, достаточный для того, чтобы в него протиснулся ребенок.

Только бы пробраться внутрь, а там уже Джек сможет добраться до крыши. За последние две недели он многое узнал, ведь Том все время только и рассказывал Альфреду о том, как строятся дома, и хотя Альфреду все это было неинтересно, зато Джек слушал, затаив дыхание. Среди прочего он выяснил, что во всех больших церквах имеются встроенные в стены лестницы, для того чтобы во время ремонта можно было легко пробраться в верхнюю часть здания. Вот по такой лестнице он и залезет под крышу.

Он сел, прислушиваясь, как в темноте дышат спящие. Он различил хриплое дыхание Тома, вызванное (так сказала ему мать) тем, что он годами вдыхал каменную пыль. Альфред захрапел было, но перевернулся на другой бок и затих.

Устроив пожар, Джеку надо будет быстро вернуться в дом для приезжих. А что сделают монахи, если поймают его? В Ширинге он видел связанного мальчика его возраста, которого пороли за то, что тот украл из лавки кусок сахара. Мальчик ужасно визжал, а упругий хлыст оставлял на его попке кровавые следы. Это было даже страшнее, чем когда рыцари убивали друг друга во время битвы в Ерлскастле, и вид истекающего кровью мальчика потом долго преследовал Джека. Его ужасала мысль, что такое могло случиться и с ним.

«Если я сделаю это, — подумал он, — я никогда никому не расскажу».

Он снова лег, закутался в плащ и закрыл глаза.

Он лежал и гадал, закрыта дверь церкви или нет. Если закрыта, он сможет забраться в окно. Никто его не увидит, если он пойдет к собору с севера. Опочивальня монахов была с южной стороны, скрытая галереей, а на северной стороне не было ничего, кроме кладбища.

Он решил сначала пойти и посмотреть, возможно ли это.

Сено захрустело под его ногами. Он снова прислушался к дыханию спящих. Все было тихо: даже мыши перестали копошиться. Он сделал еще шаг и снова прислушался. Никто не проснулся. Потеряв терпение, он быстро сделал три шага по направлению к двери. Когда он остановился, мыши, решив, что больше нечего бояться, снова принялись скрестись, а люди продолжали спать.

Кончиками пальцев он дотронулся до двери, затем опустил руки на засов. Это был дубовый брус, лежавший на паре скоб. Джек ухватил его снизу и приподнял. Брус оказался тяжелее, чем он ожидал. Он снова опустил его. Брус с грохотом лег на скобы. Джек застыл, весь превратившись в слух. Хриплое дыхание Тома прервалось. «Что я скажу, если меня поймают? — растерянно думал Джек. — Я скажу, что хотел выйти… хотел выйти… Знаю. Я скажу, что хотел выйти пописать». Придумав отговорку, он облегченно вздохнул. Том заворочался. Джек ждал, когда раздастся его глубокий, хриплый голос, но так и не дождался: дыхание Тома снова стало ровным.

Дверная щель отливала серебряным светом. «Должно быть, луна», — смекнул Джек. Он опять взялся за брус, глубоко вдохнул и попытался его поднять. Теперь он уже знал его вес. Приподняв, он потянул засов на себя, но скобы не пускали. Джек поднатужился, поднял брус еще на дюйм и наконец освободил его. Затем он прижал его к груди, чтобы несколько ослабить напряжение рук, и начал медленно опускаться — сначала на одно колено, потом на другое. Положив брус на пол, он на минуту замер, стараясь успокоить дыхание. Боль в руках ослабла. В темноте слышалось только равномерное посапывание спящих.

Джек осторожно приоткрыл дверь. Скрипнула железная петля, и в щель ворвался поток холодного воздуха. Он поежился. Плотнее запахнув плащ, он выскользнул на улицу и прикрыл за собой дверь.

На тревожном небе сквозь рваные тучи проглядывала луна. Дул холодный ветер. Джеку захотелось вернуться в тепло дома. Неясные очертания громадной церкви с ее разрушенной башней поднимались над остальным и постройками монастыря, чернея и серебрясь в лунном свете; мощные стены и крохотные окна делали ее похожей на замок. Она была отвратительна.

Кругом ни души. Только в деревне, за монастырскими стенами, несколько крестьян еще засиделись у камелька за кружкой пива, да их жены — за рукоделием при свечах, но здесь ничто не нарушало ночного покоя. Джек в нерешительности стоял и смотрел на церковь, а она, мрачно насупившись, смотрела на него, словно догадываясь о том, что было у него на уме. Передернув плечами, он стряхнул страх и пошел через лужайку к западному фасаду.

Дверь оказалась закрытой.

Он зашел за угол, на северную сторону, и взглянул на окна собора. Нередко, чтобы внутрь не проникал холод, окна церквей затягивали полупрозрачными холстами, но здесь, похоже, этого не делали. Их размеры были достаточны для того, чтобы Джек смог пролезть, но располагались они слишком высоко. Он потрогал пальцами каменную кладку, пощупал трещины, из которых давно уже осыпался строительный раствор, однако они были чересчур малы, чтобы зацепиться за них. Нужно было найти что-то вроде лестницы.

Он хотел было притащить камни, что лежали у разрушенной башни, и соорудить из них импровизированные ступени, но уцелевшие блоки оказались неподъемными, а из бесформенных осколков лестница не получится. Джека не оставляло ощущение, что днем ему на глаза попадалось нечто такое, что идеально подошло бы для этой цели, и он изо всех сил старался вспомнить. Он чувствовал, что это «нечто» было где-то совсем рядом и просто ускользало из памяти. Но тут он взглянул через залитое лунным светом кладбище на конюшню, и его осенило: то, что он искал, было небольшой деревянной подставкой, состоявшей из двух ступенек и использовавшейся для посадки на высоких лошадей. Джек видел, как, расчесывая конскую гриву, на ней стоял один из монахов.

Он направился к конюшне. Вполне возможно, что подставку и не убирали на ночь, ибо никакой ценности она не представляла. Он шел тихо, но лошади все равно почуяли его, и одна-две обеспокоенно захрапели и зафыркали. Испугавшись, он остановился. Не исключено, что в конюшне спит конюх. С минуту Джек стоял неподвижно, вслушиваясь в темноту, но никаких звуков, которые свидетельствовали бы о присутствии человека, не было, да и лошади в конце концов успокоились.

Подставки нигде не было. Возможно, она стояла у стены. Джек всмотрелся. Но так как стена оказалась в тени, разглядеть что-либо было просто невозможно. Осторожно подойдя к конюшне справа, он пошел вдоль нее. Лошади снова услышали его, и близость чужого человека обеспокоила их. Одна из них заржала. Джек застыл. Мужской голос прикрикнул: «Тихо, тихо!» И тут он увидел подставку, стоящую прямо у него под носом, так близко, что, сделай он еще шаг, обязательно споткнулся бы о нее. Он подождал, когда стихнет возня в конюшне, наклонился и, подняв деревянные ступеньки, взвалил их на плечо. Стараясь не шуметь, он повернулся и пошел к церкви. В конюшне было тихо.

Взобравшись на верхнюю ступеньку подставки, Джек понял, что до окна ему все равно не достать. Какая досада! Он не мог даже заглянуть внутрь. Он еще ни на что не решился, но то, что он был не в состоянии что-либо сделать по причинам чисто практическим, раздражало его: он хотел сам принять решение. Жаль, что Джек не был таким же высоким, как Альфред.

Оставалось испробовать еще один способ. Он отошел, разбежался и, оттолкнувшись одной ногой от подставки, подпрыгнул. Без труда достав до подоконника, он ухватился за каменную раму, затем рывком подтянулся и продвинул тело вперед. Но когда он попытался пролезть в окно, его ожидал сюрприз: оно имело железную решетку, которую, возможно из-за ее черного цвета, он не заметил снизу. Стоя на коленях на подоконнике, Джек обеими руками обследовал ее. Она было надежной и предназначалась, очевидно, специально для того, чтобы, когда церковь закрыта, никто не мог пробраться внутрь.

Разочарованный, он спрыгнул на землю. Подняв деревянную подставку, он отнес ее на место. На этот раз лошади не всполошились.

Джек посмотрел на развалины башни, черневшие слева от главного входа. Он осторожно влез на кучу камней, пытаясь заглянуть в церковь и ища лаз среди беспорядочного нагромождения булыжников. Когда луна спряталась за тучу, он, дрожа от холода, стал ждать ее появления. Он опасался, что его вес, как бы мал он ни был, мог нарушить равновесие камней и вызвать обвал, который если не придавит его самого, то уж наверняка всех разбудит. Когда снова выглянула луна, Джек пробежал глазами по каменной кладке и решил рискнуть. С замирающим сердцем он начал карабкаться. В основном блоки надежно держались в стене, однако один или два раза камни под его весом угрожающе зашатались. Если бы он проделывал все это днем, когда рядом всегда есть кто-то, кто в случае чего готов помочь, и когда не о чем волноваться, ему наверняка было бы легче, но сейчас он был слишком встревожен и уверенность покинула его. Когда же его нога соскользнула с гладкого булыжника и он чуть не грохнулся вниз, Джек решил прекратить это занятие.

Он находился достаточно высоко, чтобы видеть крышу бокового придела, который с северной стороны примыкал к нефу. Он надеялся, что в ней могла быть дыра или хотя бы зазор между крышей и каменной кладкой, но ничего похожего там не оказалось: крыша уходила прямо в развалины башни, и было совершенно очевидно, что здесь пролезть негде. Джек почувствовал одновременно и разочарование и облегчение.

Он начал осторожно спускаться, глядя через плечо вниз и тщательно выбирая, куда поставить ногу. Чем ближе была земля, тем уверенней он себя чувствовал. Когда наконец осталось только несколько футов, он прыгнул и благополучно приземлился на траву.

Он решил обойти вокруг. За последние две недели Джек видел несколько церквей, и все они были приблизительно одинаковой формы. Самой большой их частью был неф, который всегда выходил на запад. С севера и с юга к нефу примыкали две пристройки, которые Том называл трансептами или поперечными нефами. А восточная часть церкви называлась алтарем. Алтарь был не такой большой, как неф. Кингсбриджский собор отличался от остальных церквей только тем, что по обеим сторонам западного входа у него имелись две башни, как бы в противовес поперечным нефам.

У северного трансепта была дверь. Джек попробовал ее открыть, но она оказалась запертой. Он пошел дальше: с востока двери не было вообще. Он остановился и посмотрел через поросший травой двор. В дальнем юго-восточном углу монастыря стояли два дома: больница и резиденция приора. В обоих было темно и тихо. Он завернул за угол и вдоль южной стены алтаря дошел до южного поперечного нефа, под прямым углом примыкавшего к основному зданию. Этот трансепт, как рука ладонью, заканчивался круглым зданием, которое все называли часовней. Между трансептом и часовней был узкий проход, ведущий к галерее. По этому-то проходу Джек и прошел.

Он очутился на квадратной соборной площади с лужайкой посередине и мощеной дорожкой по периметру. Светлый камень арок в сиянии луны казался призрачно белым, а на тенистой дорожке была кромешная тьма. Джек подождал, пока привыкнут глаза.

Он стоял на восточной стороне площади. Слева была видна дверь в часовню, еще дальше слева, у самого конца дорожки, — другая дверь, которая, как ему казалось, вела в опочивальню монахов. Справа же Джек увидел дверь в южный трансепт церкви. Он потянул ее. Закрыта.

Джек направился по дорожке вдоль северной стороны площади и наткнулся на дверь церковного нефа. Но она тоже была закрыта.

Западная дорожка упиралась в трапезную. Как, должно быть, много продуктов надо припасти, чтобы каждый день кормить всех этих монахов, подумал Джек. Тут же находился фонтанчик: в нем монахи мыли руки перед едой.

Джек продолжил путь по южной дорожке. Дойдя до ее середины, он увидел арку и, свернув в нее, очутился в маленьком проходе. Справа от него была трапезная, слева — опочивальня. Он вообразил, как по другую сторону каменной стены крепким сном спят монахи. В конце прохода не оказалось ничего, кроме грязной тропинки, спускавшейся к реке. Джек некоторое время постоял, глядя на блестевшую в сотне ярдов от него воду. Без всякой причины ему на память пришла история о рыцаре, которому отрубили голову, но он продолжал жить; и как-то непроизвольно Джек представил этого рыцаря без головы, выходящего из реки и идущего к нему по пологому склону. И, хотя никого не было, он струсил и, повернувшись, заспешил к галерее. Там он чувствовал себя в большей безопасности.

Под аркой Джек остановился, глядя на освещенную луной лужайку. Чутье подсказывало ему, что в таком громадном здании где-то должна быть лазейка, но где — он не знал. В глубине души он был даже рад этому. Ведь он намеревался сделать что-то ужасно опасное, и, коли уж это оказалось невозможно, тем лучше. С другой стороны, его страшила мысль, что им придется покинуть монастырь и утром снова пуститься в путь, — их ждали бесконечные дороги, голод, разочарование и озлобленность Тома, слезы Марты. И всего этого можно было избежать благодаря одной лишь искре, высеченной из огнива, которое он носил в подвешенном у пояса маленьком мешочке.

Краешком глаза Джек заметил какое-то движение. Он вздрогнул, его сердце забилось чаще. Он повернул голову и, к своему ужасу, увидел призрачную фигуру со свечой в руке, в молчании скользящую по направлению к церкви. Он с трудом подавил подступивший к горлу крик. За первой фигурой следовала вторая. Джек отступил в тень арки и, прижав ко рту кулак, впился в него зубами, чтобы заставить себя не расплакаться в голос. Он услышал какие-то жуткие стоны. В непередаваемом ужасе он вытаращил глаза. Затем сознание его начало проясняться: то, что он видел, было процессией монахов, шедших из опочивальни в церковь к полночной службе и певших псалом. Даже когда Джек понял, что к чему, паническое состояние еще какое-то время не оставляло его, но затем оно схлынуло, уступив место облегчению, и его охватила безудержная дрожь.

Монах, шедший во главе процессии, огромным железным ключом отпер дверь церкви, и вереница черных фигур проследовала внутрь. Никто не обернулся, никто не взглянул в сторону Джека. Похоже, большинство из них пребывало в полусне. Дверь церкви осталась открытой.

Ноги Джека так ослабли, что он был не в состоянии сдвинуться с места.

«Я мог бы войти, — подумал он. — Я не должен ничего делать, когда буду в церкви. Просто посмотрю, можно ли забраться наверх. Я вовсе не собираюсь устраивать пожар. Только посмотрю и все».

Он глубоко вздохнул, затем вышел из-под арки и перебежал через лужайку. Возле открытой двери он помедлил и заглянул внутрь. На алтаре и на хорах, где расположились монахи, горели свечи, но их свет выхватывал из пустоты очень незначительное пространство, оставляя стены и боковые проходы погруженными во мрак. Около алтаря один из монахов делал что-то странное, а другие время от времени монотонно бубнили какие-то непонятные фразы. Джеку казалось невероятным, что люди должны вылезать из своих теплых кроватей в середине ночи и заниматься подобными вещами.

Он проскользнул в дверь и встал возле стены.

Он был внутри. Темнота скрывала его. Однако оставаться здесь было нельзя, в противном случае на обратном пути монахи увидели бы его. Бочком-бочком он продвинулся дальше. Колеблющиеся огоньки свечей отбрасывали дрожащие тени. Стоявший возле алтаря монах мог бы увидеть Джека, если бы поднял глаза, но он, казалось, был полностью поглощен своим занятием. Джек быстро перебегал от одной могучей колонны к другой, делая остановки между перебежками, чтобы его продвижение было таким же хаотичным, как и беспорядочно мечущиеся тени. По мере того как он приближался к центру собора, свет становился все ярче, и он испугался, что проводящий службу монах вдруг оторвется от своей книги, увидит постороннего, бросится к нему, схватит за шкирку и…

Джек добрался до угла и благополучно завернул в более темный неф.

Он постоял немного, чувствуя, как спадает волнение. Затем стал отходить по боковому проходу в западную часть церкви, по-прежнему время от времени делая остановки, как если бы он выслеживал оленя. Добравшись наконец до самого дальнего и самого темного конца церкви, он сел на цоколь колонны и стал ждать, когда закончится служба.

Опустив голову на грудь и укутавшись в плащ, он пытался согреть себя собственным дыханием. За последние две недели жизнь Джека так сильно изменилась, что ему казалось, будто прошли годы с тех пор, как он безмятежно жил в лесу со своей мамой. Он понимал, что больше ему уже никогда не будет покоя. Теперь, когда он познал голод, холод, опасности и отчаяние, он всегда будет бояться их.

Джек выглянул из-за колонны. Над алтарем, где горели самые яркие свечи, он мог различить высокий деревянный потолок. Ему было известно, что новые церкви имели каменные своды, но Кингсбриджский собор был старым. Этот деревянный потолок, наверное, будет хорошо гореть.

«Нет, я не сделаю этого», — подумал он.

А Том был бы так счастлив, если бы сгорел собор… Джек не мог с уверенностью сказать, что ему нравится Том — он был слишком грубым и своенравным. Джек же привык к более мягкому обращению матери. Но Том внушал ему уважение и даже благоговение. Все остальные мужчины, которых Джеку доводилось встречать, были разбойниками, опасными и жестокими людьми, уважавшими только силу и коварство, людьми, для которых высшим достижением было всадить человеку из-за угла нож в спину. Том был совершенно другим — гордым и бесстрашным, даже тогда, когда у него не было оружия. Джек никогда не забудет, как смело Том встал на пути Уильяма Хамлея, когда тот предлагал продать маму за фунт. Но что больше всего поразило Джека, так это то, что лорд Уильям испугался. Потом он признался своей матери, что и представить себе не мог, что бывают такие смелые люди, как Том, а она сказала: «Вот потому-то мы и ушли из леса. Тебе нужен мужчина, которого бы ты уважал».

Ее замечание озадачило Джека, но, честно говоря, он хотел бы совершить нечто такое, что произвело бы на Тома впечатление. Хотя, конечно, поджечь собор — это не совсем то. И лучше, если об этом никто не узнает, по крайней мере, в течение многих лет. Но, может быть, придет день, и Джек скажет Тому: «Помнишь ту ночь, когда сгорел Кингсбриджский собор и приор нанял тебя отстраивать его, а мы все наконец получили еду и крышу над головой? Так вот, я хочу рассказать тебе кое-что о том, как начался пожар…» Какой же это будет чудесный момент!

«Но я не смею сделать это», — подумал он.

Пение прекратилось, и монахи, шаркая ногами, покинули свои места. Служба закончилась. Джек, притаившись, ждал, пока они гуськом выходили из церкви.

Уходя, они задули все свечи, кроме той, что горела на алтаре. Дверь захлопнулась. Джек еще немного подождал, прислушиваясь, не остался ли кто, потом вышел из-за колонны.

Он направился к алтарю. Непривычно и странно было находиться одному в этом огромном, холодном и пустом здании. Джек подумал, что, должно быть, так чувствуют себя мыши, когда разгуливают по пустому дому. Подойдя к алтарю, он взял толстую, яркую свечу, и от этого ему сразу стало уютнее.

Со свечой в руках он принялся изучать церковь. Возле угла, где к нефу примыкал южный трансепт, — в том самом месте, где он больше всего боялся, что его увидит стоявший у алтаря монах, — в стене была дверь, запиравшаяся на простую задвижку. Он отодвинул задвижку. Дверь открылась.

Свеча осветила винтовую лестницу, такую узкую, что толстый человек просто не смог бы протиснуться по ней, и такую низкую, что Тому пришлось бы согнуться пополам. Джек начал подниматься по ступенькам.

Он вынырнул на узенькую галерею. По одну ее сторону ряд небольших арок смотрел в пустоту темного нефа. С верхушек этих арок отлого спускался потолок, упираясь в другую сторону галереи. Пол здесь был не ровным, а выпуклым, с углублением в обе стороны. Джеку потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, где он находится. Он был над южным боковым приделом нефа. Сводчатый потолок этого придела как раз и являлся полом, на котором сейчас стоял Джек. Если посмотреть на церковь со стороны, то можно было увидеть, что боковой придел имеет покатую крышу — она-то и была тем отлогим потолком, под которым очутился Джек. Но поскольку боковой придел был гораздо ниже нефа, до главной крыши здания было еще далеко.

Он пошел вдоль по галерее к западу. Сейчас, когда монахи ушли и он больше не боялся, что его поймают, Джек испытывал настоящий восторг. Он чувствовал себя так, словно забрался на дерево и обнаружил, что вершины всех соседних деревьев, скрытые от посторонних глаз нижними ветками, соединены между собой, образуя высоко над землей совершенно иной, таинственный мир.

В конце галереи он увидел маленькую дверцу и, войдя в нее, оказался внутри юго-западной башни, той самой, которая осталась целой. Это место явно не предназначалось для посещения, ибо все здесь было сделано кое-как, а вместо пола виднелись голые балки с широкими щелями между ними. Однако вдоль внутренней стороны стены поднималась деревянная лестница без перил. Джек пошел наверх.

На середине лестницы в стене было полукруглое отверстие. Джек просунул в него голову и посветил свечой. Он увидел чердак, снизу был деревянный потолок нефа, сверху — свинцовая крыша. Разглядеть рисунок переплетения деревянных балок сначала было невозможно, но через минуту его глаза начали привыкать к темноте, и он увидел гигантские дубовые брусья, каждый из которых был в фут шириной и в два фута толщиной, с севера на юг перекинутые через неф. Над каждым брусом, образуя с ним треугольник, возвышались две мощные балки. Правильный ряд треугольников уходил вдаль, куда уже не доставал слабый свет свечи. Взглянув вниз, между брусьев, Джек увидел доски деревянного потолка нефа, которые крепились к нижним сторонам поперечных балок.

С краю, по всей длине чердака, поверх брусьев были постелены мостки. Джек пролез в отверстие, через которое он разглядывал чердак, и встал на эти мостки. Крыша была совсем рядом: взрослому человеку пришлось бы пригнуться. Джек сделал несколько шагов. Чтобы устроить пожар, дерева здесь было более чем достаточно. Он потянул носом воздух, стараясь определить какой-то странный запах. Пахло смолой — ею были обработаны балки крыши. Они будут гореть, как солома.

Внезапно внизу что-то зашевелилось. Он вздрогнул, и его сердце забилось. Он вспомнил о выходящем из реки обезглавленном рыцаре и о призрачной процессии монахов. Но потом подумал, что это, должно быть, мыши, и несколько успокоился. Однако, приглядевшись как следует, он увидел, что это были птицы, устроившие себе гнезда под крышей.

Чердак, в точности повторяя очертания находящегося под ним здания, разветвлялся на трансепты. Джек дошел до перекрестка и остановился. Он смекнул, что, должно быть, находится прямо над винтовой лестницей, по которой поднялся на галерею. Если бы он собирался поджечь церковь, он сделал бы это именно здесь. Отсюда пожар распространится в четырех направлениях: на запад — вдоль нефа, на юг — в южный трансепт и через центральную часть церкви перекинется в алтарь и в северный трансепт.

Несущие балки крыши были сделаны из сердцевины дуба, но, хотя они были просмоленные, все же могли и не загореться от пламени свечи. Однако под крышей тут и там валялись старые щепки и стружки, обрывки веревок и тряпок, а также покинутые птицами гнезда — это могло бы послужить великолепной растопкой. Все, что нужно было сделать Джеку, — это собрать их и подпалить.

Его свеча догорала.

А все ведь так просто. Собрать мусор, прикоснуться к нему пламенем свечи и уйти. Словно призрак, перебежать через двор, прошмыгнуть в дом для приезжих, свернуться клубочком на лежащем на полу сене и ждать, когда ударят в набат.

Но если его увидят…

Если бы его сейчас поймали, он бы мог сказать, что всего лишь исследует собор из простого любопытства, и самое страшное, что ему сделали бы, — это задали хорошенькую трепку. Но если его поймают, когда он будет поджигать церковь, трепкой уже не ограничатся. Он вспомнил маленького воришку из Ширинга, что украл сахар, и то, как кровоточила его попка. В его памяти воскресли воспоминания о наказаниях, которым подверглись известные ему разбойники: Фарамонд Открытый Рот лишился губ, Джек Лихач потерял руку, а Алана Кошачью Морду посадили в колодки и забросали камнями, и с тех пор он не может нормально говорить. Но еще хуже было с теми, кто не вынес своих наказаний: с убийцей, которого посадили в бочку, утыканную шипами, и спустили с горы, и шипы разодрали его тело; с конокрадом, которого заживо сожгли; с потаскухой-воровкой, посаженной на кол… А что сделают с мальчишкой, который поджег церковь?

Погруженный в свои мысли, он начал собирать мусор и складывать его в кучу прямо под одной из балок.

Когда куча стала высотой в фут, он сел и уставился на нее.

Его свеча поплыла. Через несколько мгновений она погаснет.

Быстрым движением он поднес догоравшую свечу к куску тряпки. Она занялась. Пламя моментально перекинулось на стружку, затем начало затухать, робко облизывая своими ленивыми язычками гнездо, и вдруг снова весело запылало.

«Я еще могу погасить его», — подумал Джек.

Мусор сгорал так стремительно, что казалось, прежде чем затлеет балка, от него уже ничего не останется. Джек торопливо набрал еще щепок и подбросил их в огонь. Пламя стало повыше. «И все же еще не поздно потушить его», — сказал он себе. Смола, которой была пропитана балка, начала чернеть и дымиться. Костер все разгорался. «Надо просто дать ему прогореть, тогда он и сам потухнет», — убеждал себя Джек. Затем он увидел, как запылали доски мостков, на которых он устроил костер. «Наверное, еще можно сбить огонь плащом», — подумал он, но вместо этого бросил в кучу несколько щепок и стал смотреть, как пламя поползло вверх.

Воздух чердака раскалился и наполнился дымом, хотя всего в дюйме, по другую сторону крыши, стояла морозная ночь. Одна за другой загорелись доски, к которым были прибиты свинцовые листы кровли. И наконец, вспыхнув маленьким язычком, занялась и массивная несущая балка.

Собор горел.

Теперь уже отступать было некуда.

Джек испугался. Ему захотелось как можно быстрее убраться отсюда и вернуться в дом для приезжих, а там, завернувшись в плащ, зарыться в сено и крепко зажмурить глаза, слушая ровное дыхание спящих.

Он начал отходить по деревянным мосткам.

Дойдя до выхода с чердака, он оглянулся. Возможно, благодаря тому, что балки были пропитаны смолой, огонь распространялся с удивительной быстротой. Все доски были объяты пламенем, несущие балки начали разгораться, и огонь уже бежал по мосткам. Джек отвернулся.

Он нырнул в башню и спустился по ступенькам вниз, затем галереей пробежал над боковым приделом и по винтовой лестнице кубарем скатился в неф. Он подбежал к двери, через которую вошел.

Она оказалась запертой.

Какой же он глупый! Ведь когда монахи входили в церковь, они открыли дверь, а выходя, естественно, снова закрыли ее.

К горлу, словно желчь, подступил страх. Он поджег церковь, а сам оказался ее пленником.

Подавив в себе панику, он постарался спокойно подумать. Когда он обходил вокруг церкви, он дергался в каждую дверь и обнаружил, что все они закрыты, но, возможно, некоторые из них были заперты на задвижку, а не на замок, и их можно открыть изнутри.

Он помчался в другой конец собора, в северный трансепт, и осмотрел дверь северной паперти. У нее был замок.

Через темный неф он бросился к главному входу и начал дергать каждую из трех массивных дверей. Все три оказались закрытыми на ключ. Наконец он попробовал открыть дверь южного придела. Тоже бесполезно.

Джеку хотелось зареветь, но он знал, что это не поможет. Он посмотрел на деревянный потолок. То ли это ему казалось, то ли он действительно видел, как в слабом свете луны возле угла южного трансепта сквозь потолок начали пробиваться струйки дыма.

«Что же делать?» — лихорадочно думал он.

Может быть, монахи в конце концов проснутся и прибегут тушить пожар и в этой суете он сможет незаметно проскочить в дверь? А может, они сразу же увидят его и схватят, крича проклятия? А может, они так и будут спать, как ни в чем не бывало, пока не рухнет все здание и не раздавит Джека гигантскими каменными обломками.

Слезы подступили к его глазам. Лучше бы уж он не поджигал эту кучу мусора.

Он дико озирался. А если подойти к окну и закричать, услышит кто-нибудь?

Сверху послышался треск. Джек поднял голову и увидел, что в деревянном потолке образовалась дыра, которую пробила рухнувшая балка. Эта дыра была похожа на красную заплату на черной ткани. А через минуту раздался новый треск и громадное бревно, пробив потолок и перевернувшись в воздухе, с такой силой грохнулось на землю, что даже содрогнулись могучие колонны церковного нефа. Вслед за ним сверху посыпался дождь искр и горящих углей. Джек прислушался, ожидая услышать крики, призывы на помощь или удары в колокол, но так ничего и не услышал. Если монахи не проснулись даже от этого грохота, то своим криком он и подавно никого не разбудит.

«Я погиб! — в истерике думал он. — Если я не найду выхода, я либо сгорю, либо меня раздавит!»

Он вспомнил про развалившуюся башню. Когда он осматривал ее снаружи, то никакого лаза не заметил, но тогда он боялся упасть или вызвать обвал. Может быть, если он посмотрит снова, на этот раз изнутри, он что-нибудь обнаружит, и отчаяние поможет ему протиснуться там, где прежде ему казалось невозможно сделать это.

Он побежал в западную часть собора. Отблеск бушующего пламени, проникавший в неф через проломленный потолок, и свет, исходивший от рухнувшего сверху бревна, окрасили сводчатую галерею в золотистый цвет. Джек внимательно осмотрел каменную кладку, что когда-то была северо-западной башней, Стена оказалась крепкой, без единого пролома. Он как-то нелепо раскрыл рот и тоненько заголосил: «Ма-ма-а!» — хотя ему было абсолютно ясно, что никто его не услышит.

Но через минуту он снова заставил себя собраться. Он чувствовал, что где-то в глубине сознания у него зреет план, связанный с этой башней. В другую, целую башню ему удалось попасть через галерею, проходящую над южным приделом. Если теперь ему удастся пройти через галерею северного придела, он, возможно, найдет пролом в стене башни, которого не было видно снизу.

Оставаясь под прикрытием потолка бокового придела — на случай, если начнут рушиться горящие балки, — Джек побежал к тому месту, где северный трансепт примыкал к нефу. С этой стороны тоже должна быть дверка, ведущая на винтовую лестницу. Он дошел до угла. Двери не было. Он заглянул за угол — там тоже ничего. Просто невероятно: должен же где-то быть проход на галерею!

Стараясь не потерять самообладания, он напряженно думал. Ход в рухнувшую башню был — просто его надо найти. «Я могу вернуться на чердак через юго-западную башню, — рассуждал он, — и по чердаку перебраться на другую сторону. А там обязательно должен быть проход в эту башню. Тогда, возможно, мне удастся выбраться отсюда».

Джек с опаской поглядел на потолок. Там уже, словно в аду, бушевало пламя. Но другого выхода он не мог придумать.

Прежде всею нужно было пересечь неф. Он снова посмотрел вверх. Насколько ему было видно, пока ничто не должно было рухнуть. Он сделал глубокий вдох и ринулся на другую сторону.

Благополучно добравшись до южного придела, Джек рванул ведущую на винтовую лестницу дверцу и помчался наверх. Оказавшись на галерее, он почувствовал горячее дыхание бушевавшего совсем рядом пожара. Со всех ног он бросился к юго-западной башне, вбежал в нее и стремительно понесся по лестнице.

Нырнув в чердачное отверстие, он наконец оказался под крышей. Все было в дыму, воздух раскалился. Доски, к которым крепилась кровля, пылали, а в дальнем конце чердака уже вовсю горели массивные балки. Удушливый запах горящей смолы вызвал у Джека приступ кашля. Лишь мгновение помедлив, он встал на перекинутый через неф брус и начал осторожно продвигаться по нему. От жары он покрылся испариной, его глаза начали слезиться, и он почти не видел, куда идет. Джек снова закашлялся, его правая нога соскользнула с бруса, он оступился и упал, проломив ею прогнивший потолок. Он в ужасе подумал о высоте нефа и о том, как будет лететь вниз, если не выдержат трухлявые доски. Он вспомнил, как падало рухнувшее бревно, и представил, как сам так же полетит, переворачиваясь в воздухе. Но дерево выдержало.

Потрясенный, он застыл, опираясь на руки и одно колено, в то время как его правая нога болталась в проломе потолка. Затем нестерпимый жар заставил его очнуться. Он осторожно вытащил из дыры ногу и, встав на четвереньки, пополз вдоль бруса.

Он уже приблизился к другой стороне чердака, когда в неф с грохотом рухнули сразу несколько балок. Казалось, все здание зашаталось, а брус под Джеком задрожал, как тетива лука. Остановившись, Джек крепко вцепился в него. Колебание прекратилось. Он пополз дальше и через минуту был на мостках северной стороны.

Если бы его предположение оказалось неверным и никакого прохода в развалины северо-западной башни он не нашел, ему пришлось бы возвращаться этой же дорогой.

Когда он встал на ноги, то почувствовал, как в лицо повеяло потоком холодного воздуха. Определенно здесь должна быть какая-то дыра. Но сумеет ли он пролезть в нее?

Джек сделал три шага и остановился за мгновение до того, как ступить в небытие.

Он застыл, глядя через огромный пролом на залитую лунным светом груду камней, и почувствовал слабость и облегчение. Ему все-таки удалось выбраться из преисподней.

Но Джек находился очень высоко, на уровне крыши, а куча булыжников была далеко внизу, слишком далеко, чтобы прыгнуть на нее. Сейчас он спасся от огня, но может ли он спуститься на землю, не сломав себе шею? Пламя за его спиной подступало все ближе, а сквозь пролом, в котором он стоял, валил дым.

В этой башне когда-то была лестница, шедшая вдоль внутренних сторон ее стен, — точно такая же, как в юго-западной башне, — но она почти полностью разрушилась во время обвала. Однако в тех местах, где в стене крепились деревянные ступени, с внешней стороны башни торчали коротенькие обрубки, иногда только в дюйм-два длиной, иногда чуть побольше. Джек сомневался, что по этим обрубкам он сможет спуститься вниз. Это был бы слишком рискованный спуск. И тут он почувствовал, как запахло паленым: его плащ начал дымиться. Через минуту он загорится. Выбора у него не было.

Джек сел, дотянулся до ближайшего обрубка, схватился за него обеими руками и, свесив одну ногу, пошарил ею, пока не наткнулся на опору. Затем он опустил другую ногу. Нащупывая ногами путь, он сделал первый шаг вниз. Деревянные обрубки выдержали. Он дотянулся до следующей деревяшки и, прежде чем перенести на нее вес, проверил ее на прочность. Эта немного шаталась. Он осторожно наступил, крепко держась руками на случай, если нога сорвется и он повиснет. Каждый шаг вниз приближал его к куче лежавших на земле булыжников. По мере того как он спускался, торчавшие обрубки, казалось, становились все короче, словно чем ниже они располагались, тем сильнее пострадали от падавших во время обвала камней. Джек переставил обутую в валяный башмак ногу на короткий, не длиннее дюйма, брусок, и, когда оперся на него, нога соскочила. Другая его нога стояла на более длинном обрубке, но, поскольку на него внезапно перешел весь вес, он обломился. Джек изо всех сил старался удержаться на руках, но деревяшки были такими маленькими, что не позволяли ему как следует схватиться за них, и он в ужасе полетел вниз.

Больно ударившись руками и коленями, он упал на груду камней. Он был так потрясен и испуган, что в какое-то мгновение подумал: «Я уже умер», но потом понял, что упал все-таки достаточно удачно. Его руки были в царапинах, коленки разбиты, но сам он остался невредим.

Через минуту Джек уже спускался с кучи камней, а когда до земли осталось несколько футов, спрыгнул.

Он уцелел. Страхи отхлынули, он почувствовал слабость, и ему захотелось расплакаться. Он спасся и был горд: какое удивительное приключение он пережил!

Но это было еще не все. Отсюда была видна только струйка дыма, а рев огня, такой оглушительный на чердаке, сейчас был похож на отдаленное завывание ветра. Только алое зарево за окнами собора говорило о том, что там бушует пожар. И тем не менее страшный грохот, с каким рухнули те последние балки, вполне возможно, все же разбудил кого-нибудь, и в любой момент из опочивальни мог выскочить монах с заспанными глазами, не понимающий, то ли он действительно почувствовал землетрясение, то ли оно ему приснилось. Джек поджег церковь — в глазах монахов это было ужаснейшее преступление. Надо было как можно быстрее сматываться.

Через лужайку он перебежал к дому для приезжих. Все было тихо и спокойно. Тяжело дыша, он остановился возле двери. Если бы он сейчас вошел в дом, то своим дыханием наверняка всех бы разбудил. Джек постарался справиться с одышкой, но из этого ничего не вышло. Тогда он решил просто дождаться, когда дыхание снова придет в норму.

Удары в колокол разорвали тишину. Без сомнения, это били в набат. Джек застыл. Если сейчас он войдет в дом, его увидят. Если нет…

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Марта. Испуганный Джек уставился на нее.

— Ты где был? — тихо спросила она. — От тебя пахнет дымом.

Джек придумал показавшееся ему правдоподобным объяснение.

— Да я только что вышел, — растерянно сказал он. — Услышал колокол и вышел.

— Врунишка, — пролепетала Марта. — Тебя не было целую вечность. Я знаю. Я же не спала.

Он понял, что ее не провести.

— А кто еще не спал? — взволнованно спросил он.

— Никто, только я.

— Пожалуйста, не говори им, что я уходил.

Она почувствовала в его голосе неподдельный страх и ласково сказала:

— Хорошо. Это будет моей тайной. Не беспокойся.

— Спасибо!

В этот момент, почесывая затылок, вышел Том.

Джек струсил. Что он подумает?

— Что происходит? — спросил Том сонным голосом. — Дымом воняет.

Трясущейся рукой Джек указал на собор.

— Мне кажется… — проговорил он и поперхнулся. С чувством громадного облегчения он начал понимать, что все складывалось как нельзя лучше. Том, конечно же, поверит, что Джек, как и Марта, поднялся только минутой раньше. Джек заговорил снова, на этот раз его голос звучал более уверенно. — Посмотри-ка на церковь, — сказал он Тому. — Мне кажется, она горит.

0

16

II

Филип еще не привык спать в отдельной спальне. Он скучал по духоте монашеской опочивальни, по ворочавшимся и сопевшим во сне братьям, по возне, которая поднималась, когда кто-нибудь из старых монахов отправлялся в отхожее место (обычно за ним следовали и другие старики — вся эта процессия ужасно забавляла молодежь). Одиночество не мешало Филипу только по вечерам, когда он смертельно уставал, но среди ночи, отслужив заутреню, он уже не мог заставить себя снова лечь спать. Вместо того чтобы вернуться в свою огромную мягкую постель (было даже неловко, как быстро он к ней привык), он разводил огонь и читал при свете свечи, или, встав на колени, молился, или просто сидел и думал.

А ему было о чем думать. Финансы монастыря находились даже в худшем состоянии, чем он ожидал. Возможно, главной причиной этого было то, что монастырь получал слишком мало наличных денег. Он владел обширными землями, но многие хозяйства были отданы в длительную аренду за низкую плату, и некоторые из них расплачивались с монастырем натурой: столько-то мешков муки, столько-то бочек яблок, столько-то телег репы. Теми же хозяйствами, которые не были сданы в аренду, управляли сами монахи, но они, казалось, были совершенно неспособны производить излишки продуктов для продажи. Другим важным источником доходов были находившиеся в собственности монастыря церкви, платившие ему десятину. К сожалению, большинство из них контролировались ризничим, и Филип столкнулся с некоторыми трудностями, когда решил точно выяснить, сколько же тот получал денег и как их тратил. Никаких записей на этот счет не велось, однако было ясно, что доходы ризничего были слишком малы или он слишком неумело распоряжался ими, чтобы поддерживать церковь в хорошем состоянии, хотя за многие годы он собрал внушительную коллекцию драгоценной посуды и украшений.

Филип не мог получить полную картину состояния дел, пока не найдет время лично объехать обширные владения монастыря, но общее представление он все же имел. И кроме того, чтобы оплатить текущие расходы, старый приор уже несколько лет занимал деньги у ростовщиков Винчестера и Лондона. Когда Филип узнал об этом, он пришел в полное уныние.

Однако, по мере того как он размышлял и молился, решение начало вырисовываться. Его план состоял из трех этапов. Он начнет с того, что приберет к рукам доходы монастыря. В настоящее время каждый монастырский чин сам осуществлял контроль за своей долей собственности и исполнял свои обязанности, используя для этого получаемые им деньги: келарь, ризничий, смотритель дома для приезжих, воспитатель послушников и надзиратель больницы — все они имели «свои» хозяйства и церкви. Естественно, ни один из них в жизни не признался бы, что у него слишком много денег, и, если у них появлялись хоть какие-то излишки, они старались как можно быстрее их потратить, боясь, что их отнимут. Филип решил учредить новую должность управляющего хозяйством, чьей заботой будет собирать все без исключения полагающиеся монастырю деньги и каждому отдельно выдавать ровно столько, сколько ему необходимо.

Разумеется, управляющим должен был быть кто-то, кому бы Филип полностью доверял. Сначала он склонялся к тому, чтобы эту работу поручить Белобрысому Катберту, келарю, но затем вспомнил, с каким отвращением Катберт относился ко всякого рода писанине. А это было плохо. Впредь все доходы и расходы должны будут заноситься в специальную книгу. В конце концов Филип решил назначить управляющим хозяйством брата Милиуса, молодого повара. Конечно, кому бы Филип ни доверил новую должность, монастырским чинам эта идея все равно пришлась бы не по нутру, но командовал здесь он, а большинство монахов, которые либо знали, либо догадывались о тяжелом положении монастыря, в любом случае поддержали бы его.

Когда он станет распоряжаться деньгами, Филип приступит к осуществлению второго этапа своего плана.

Арендная плата со всех дальних хозяйств будет взиматься деньгами. Это позволит положить конец дорогостоящим перевозкам продуктов на большие расстояния. Так, в Йоркшире у монастыря было владение, которое платило «ренту» в размере двенадцати барашков и каждый год честно посылало их в Кингсбридж, хотя стоимость перевозки превышала стоимость самих барашков, да еще половина из них всегда дохли по дороге. В будущем производить продукты для монастыря будут только ближние хозяйства.

Он также планировал изменить существующую систему, при которой каждое хозяйство производило всего понемногу: немного зерна, немного мяса, немного молока и так далее. Филип давно уже пришел к выводу, что это было расточительно. Каждое хозяйство могло произвести разного вида продукции в количестве, достаточном только для его собственных нужд, или, вернее сказать, каждое хозяйство могло потребить как раз столько, сколько оно производило. Филип же хотел, чтобы каждое хозяйство сосредоточило свои усилия на производстве чего-нибудь одного. Таким образом, все зерновые будут выращиваться в деревнях Сомерсета, где у монастыря, кроме всего прочего, было еще и несколько мельниц. На зеленых холмах Уилтшира будет пастись скот: там будут производить масло и мясо. А в маленькой обители Святого-Иоанна-что-в-Лесу будут выращивать коз и делать сыр.

Но самой главной задумкой Филипа было превратить все средние хозяйства — те, что располагались на неплодородных или посредственных землях, особенно в гористой местности, — в овцеводческие.

Свое детство он провел в монастыре, который занимался разведением овец (в той части Уэльса все занимались овцеводством), и, сколько себя помнил, из года в год цена на шерсть медленно, но уверенно росла. Через несколько лет овцеводство могло бы решить денежную проблему монастыря.

Это было вторым этапом его плана. Третьим же этапом было разрушить собор и построить новый.

Существующий собор был старым, некрасивым и неудобным, а то, что рухнула северо-западная башня, свидетельствовало о возможной ветхости всего сооружения. Современные церкви были выше, длиннее и — что самое важное — светлее. В них также были предусмотрены места для гробниц и святых реликвий, которые привлекали паломников. Все чаще и чаще в соборах можно было увидеть небольшие дополнительные алтари и особые часовенки, воздвигнутые в честь отдельных святых. Хорошо спроектированная церковь, отвечающая многочисленным требованиям прихожан, могла бы привлечь гораздо больше верующих и паломников, чем Кингсбридж сейчас, и таким образом на многие годы обеспечить свое существование. Когда Филип приведет финансы монастыря в полный порядок, он обязательно построит новую церковь, которая будет символизировать возрождение Кингсбриджа.

Это станет венцом всей его жизни.

Он подумал, что деньги для начала строительства у него появятся только лет через десять. Боже! Ему тогда будет почти сорок лет! Однако где-то через год он надеялся, что сможет позволить себе сделать ремонт, который придаст собору если не великолепный, то хотя бы вполне приличный вид.

Теперь, когда у Филипа был четкий план, он снова чувствовал себя бодрым и полным оптимизма. Обдумывая детали, он услышал какой-то неясный стук, словно где-то далеко хлопнула тяжелая дверь. «Должно быть, кто-нибудь бродит в опочивальне или на галерее», — подумал он и, решив, что, если что случилось, он об этом очень скоро узнает, снова вернулся в своих мыслях к рентам и налогам. Еще одним важным источником богатства для монастыря были дары родителей мальчиков, которые становились послушниками, но для того, чтобы привлекать в монастырь больше детей из зажиточных семей, нужно иметь процветающую школу…

Его размышления снова были прерваны, на этот раз уже более мощным ударом, от которого весь дом слегка содрогнулся. Это уже совершенно не было похоже на хлопающую дверь. «Да что там происходит?» — недоумевал Филип. Он подошел к окну и распахнул ставни. От ударившего в лицо порыва холодного ветра он поежился. Выглянув, он обвел глазами церковь, часовню, крытую галерею, опочивальню и стоящую за ней кухню. В свете луны все выглядело тихо и мирно. Воздух был таким морозным, что, когда он вдохнул, у него заныли зубы. Но все же что-то здесь было не так. Филип принюхался. Он почувствовал запах дыма.

Он обеспокоенно нахмурился, однако огня нигде видно не было.

Отойдя от окна, он снова потянул носом воздух, думая, что, возможно, это был запах дыма из его очага. Нет, не похоже.

Озадаченный и встревоженный, он спешно обулся, подхватил сутану и выбежал из дома.

По мере того как он приближался к галерее, запах дыма становился сильнее. Сомнений уже не было: в монастыре что-то горело. Прежде всего он подумал, что это кухня — подавляющее большинство пожаров случалось именно там. Через проход между южным трансептом и часовней он очутился на площади возле крытой галереи. В дневное время он мог бы попасть на кухонный двор через трапезную, но на ночь она закрывалась, поэтому он прошел через арку и, свернув направо, оказался с задней стороны кухни. Никаких признаков пожара не было, как не было их и в пекарне с пивоварней, да и запах дыма здесь казался не таким сильным. Филип пробежал чуть дальше и посмотрел на стоявшие в другом конце двора дом для приезжих и конюшню. Там все было спокойно.

Уж нет ли пожара в опочивальне? Ведь она была единственным оставшимся зданием, в котором имелся очаг. Эта мысль привела его в ужас. Пока он бежал назад, его воображение нарисовало чудовищную картину угоревших от дыма монахов, без чувств лежащих в пылающей опочивальне. Но едва он подбежал к ней, дверь распахнулась и на пороге со свечой в руке появился Катберт.

— Чувствуешь? — тут же спросил он.

— Да. Монахи не пострадали?

— Здесь нет огня.

Филип облегченно вздохнул. В конце концов, его паства была невредима.

— Где же тогда?

— Может, на кухне? — предположил Катберт.

— Там нет — я проверил.

Теперь, когда Филип знал, что его людям опасность не грозила, он начал беспокоиться за имущество. Он только что думал о доходах монастыря и прекрасно понимал, что денег на ремонт зданий у него сейчас не было. Филип взглянул на церковь. Ему показалось, что в ее окнах он увидел слабый красноватый отблеск.

— Катберт, возьми у ризничего ключ от церкви.

— Я уже взял.

— Молодец!

Они поспешили к двери южного трансепта. Не мешкая, Катберт повернул ключ. Как только дверь распахнулась, из нее повалил густой дым.

У Филипа оборвалось сердце. Ну каким образом могла загореться церковь?

Он вошел внутрь. То, что он увидел, привело его в замешательство. На полу, вокруг алтаря и в южном трансепте, валялись огромные горящие бревна. Как они сюда попали? Почему от них так много дыма? И откуда исходит этот гул бушующего пламени?

— Посмотри наверх! — крикнул Катберт.

Филип поднял глаза, и ему все стало ясно. Он в ужасе уставился на яростно горевший потолок, словно наверху была преисподняя. В образовавшейся дыре виднелись почерневшие полыхающие балки крыши, языки пламени и клубы дыма, кружась, бешено метались в какой-то дьявольской пляске. Потрясенный, Филип неподвижно стоял, задрав голову, и смотрел, не в силах оторваться от этого зрелища, пока у него не заболела шея. Затем, очнувшись, он собрался с мыслями.

Он подбежал к алтарю и оглядел церковь. Вся крыша была в огне. Он в отчаянии подумал: «Как же мы будем ее заливать?» — но, представив бегущих с ведрами монахов, понял, что все это невозможно; даже если бы у него в распоряжении была сотня людей, они все равно не смогли бы поднять на крышу достаточное количество воды, чтобы залить весь этот бушующий ад. С упавшим сердцем он осознал, что крыша сгорит полностью и, пока он не найдет деньги на ее ремонт, в церковь будет падать снег и лить дождь.

Треск и грохот заставили его вновь посмотреть вверх. Прямо над ним начало медленно крениться огромное бревно. Он стремглав бросился назад, в южный трансепт, где стоял насмерть перепуганный Катберт.

Потрясенные Филип и Катберт, забыв о собственной безопасности, наблюдали, как целая секция крыши, состоявшая из трех треугольных конструкций балок и поперечных досок с прибитыми к ним свинцовыми листами кровли, проваливалась в церковный неф. Крыша рухнула на одну из массивных каменных арок центральной части собора и с грохотом, подобным раскатам грома, своим громадным весом раздавила ее. Все это происходило очень медленно: медленно падали балки, медленно разваливалась треснувшая арка и медленно летели в разные стороны обломки камней. За ними беспорядочно посыпались остальные балки крыши, и наконец с протяжным гулом задрожала часть стены алтаря и с грохотом завалилась в северный трансепт.

Филип был в смятении. То, как рушилось это массивное здание, просто ошеломляло. Прежде он никогда бы не подумал, что такое может случиться, и теперь с трудом верил собственным глазам. Сбитый с толку, он не знал, что делать.

Катберт потянул его за рукав.

— Уходим! — прокричал он.

Филип все стоял. Он вспомнил, что рассчитывал привести в порядок финансы монастыря за десять лет строжайшей экономии и упорного труда. И вот теперь он должен строить новую крышу, новую северную стену, а возможно, и еще что-нибудь, если разрушения будут продолжаться… «Воистину это дело рук дьявола, — подумал он. — Как иначе морозной январской ночью могла загореться крыша?»

— Мы погибнем! — заорал Катберт, и звучавшие в его голосе нотки обыкновенного человеческого страха дошли наконец до сознания Филипа. Он повернулся, и они выбежали из церкви.

Из опочивальни выскакивали встревоженные монахи. Естественно, они останавливались и смотрели на церковь, но стоявший возле двери повар Милиус отгонял их прочь от возможного обвала, приказывая бежать по дорожке соборной площади в направлении арки, где уже находился Том, указывавший монахам, в каком направлении следует уходить. Филип услышал, как он говорил им:

— Ступайте в дом для приезжих и держитесь подальше от церкви!

«Он перестраховывается, — подумал Филип. — Неужели здесь они не были бы в полной безопасности? Впрочем, лишняя предосторожность не повредит. Строго говоря, я сам должен был бы об этом позаботиться».

Но осмотрительность Тома заставила его задуматься над тем, как далеко могут разлететься обломки рушащейся церкви. Если церковная площадь не была абсолютно безопасным местом, то как насчет часовни? Там, в боковой комнатке с толстыми стенами и без окон, стоял обитый железом дубовый сундук, в котором хранились те небольшие деньги, что были у монастыря, да драгоценная посуда и все монастырские грамоты и документа на право владения. Через минуту он увидел казначея Алана, молодого монаха, работавшего с ризничим и следившего за церковным убранством.

— Надо забрать из часовни казну. Где ризничий? — спросил его Филип.

— Он уже ушел, отче.

— Ступай найди его и возьми ключи, затем вынеси из часовни казну и отнеси в дом для приезжих. Живо!

Алан убежал. Филип повернулся к Катберту.

— Ты бы на всякий случай проследил за ним.

Катберт кивнул и последовал за Аланом.

Филип снова взглянул на церковь. Огонь неистовствовал все сильнее, и теперь во всех окнах ярко полыхали языки пламени. Его мысли вновь вернулись к делам. Ризничий должен был бы подумать о казне, вместо того чтобы так поспешно спасать свою шкуру. Было ли еще что-нибудь, о чем он забыл? Все происходило с такой быстротой, что трудно было сосредоточиться. Монахи укрылись в безопасном месте, о казне позаботятся…

Он забыл о святых мощах.

В самом дальнем углу алтаря, за епископским троном, стояла каменная гробница древнеанглийского мученика святого Адольфа. В гробнице находился деревянный гроб с мощами святого. Время от времени для демонстрации гроба крышку гробницы поднимали. Сейчас святой Адольф уже не был столь почитаем, как в старые времена, когда к нему со всех концов стекались больные и от прикосновения к его гробнице чудесным образом исцелялись. Останки святых очень помогали церквам в привлечении верующих и паломников. Они приносили так много денег, что, стыдно сказать, известны случаи, когда монахи крали святые реликвии из других церквей. Филип намеревался возродить интерес к Адольфу.

Поэтому святые мощи надо было спасти.

Для того чтобы поднять крышку гробницы и вынести гроб, Филипу нужен был помощник. И о спасении этой реликвии тоже должен был бы позаботиться ризничий. Но его нигде не было видно. Следующим, кто выскочил из опочивальни, был заносчивый помощник приора Ремигиус. Филип подозвал его и сказал:

— Ты поможешь мне спасти мощи святого.

Светло-зеленые глаза Ремигиуса со страхом посмотрели на пылающую церковь, но после минутного колебания он последовал за своим приором.

Войдя, Филип остановился. С тех пор как он выбежал отсюда, прошло ничтожно мало времени, но пожар заметно разбушевался. Едкий запах горящей смолы раздражал ноздри. Несмотря на бушующее пламя, казалось, в церкви был сквозняк: дым вырывался в образовавшуюся в крыше дыру и огонь затягивал через окна холодный воздух. Тяга была отличной. Светящиеся угли дождем посыпались на пол, а несколько догоравших под крышей бревен, похоже, были готовы упасть в любой момент. До этого Филип сначала беспокоился за своих монахов, затем за имущество монастыря, а теперь он в первый раз испугался за себя и никак не мог решиться войти в этот пылающий ад.

Но чем дольше он медлил, тем больше становилась опасность, и, если бы он слишком долго думал об этом, присутствие духа окончательно покинуло бы его. Подобрав подол сутаны и крикнув Ремигиусу: «За мной!» — он ринулся вперед. Он бежал, петляя между горевшими на полу деревянными обломками и ежеминутно ожидая, что на него обрушится балка. Он бежал, чувствуя, как замирает сердце, и стараясь не закричать от напряжения. Наконец он добрался до бокового придела на другой стороне здания.

На мгновение он остановился. Здесь было безопасно, ибо боковые приделы имели каменные сводчатые потолки. Рядом стоял Ремигиус. Наглотавшись дыма, Филип задыхался и кашлял. Чтобы пересечь поперечный неф, потребовалось всего несколько мгновений, но это время показалось ему длиннее, чем полуночная месса.

— Мы погибнем! — заорал Ремигиус.

— Господь нам поможет, — отозвался Филип и подумал: «Тогда почему же мне так страшно?»

Но сейчас было неподходящее время для богословия.

Из поперечного нефа, держась поближе к боковому приделу, они повернули в алтарь. Филип почувствовал жар, исходивший от весело горевших на хорах скамеек, и его пронзила боль утраты: это были очень дорогие, покрытые чудесной резьбой скамьи. Однако он заставил себя выкинуть их из головы и, сосредоточившись на своей главной задаче, бросился в дальний конец алтаря.

Гробница святого стояла в середине восточной стены церкви и представляла собой массивное каменное сооружение на невысоком постаменте. Филип и Ремигиус должны были поднять каменную крышку, опустить ее рядом с гробницей, вытащить гроб и под падающими обломками крыши отнести его в боковой придел. Филип посмотрел на Ремигиуса. Выпученные зеленые глаза помощника приора от страха сделались совсем круглыми. Стараясь не показывать охватившего его ужаса, Филип крикнул: «Берись за один конец, а я — за другой!» — и, не дожидаясь ответа, подлетел к гробнице. Ремигиус — за ним.

Они встали друг против друга, ухватились за каменную крышку и рванули ее вверх.

Крышка даже не шелохнулась.

Филип понял, что ему надо было взять с собой несколько монахов. Но было уже слишком поздно: если бы он побежал за подмогой, то обратно они, возможно, просто не прошли бы. И все же он не мог бросить здесь святые мощи. С минуты на минуту могла рухнуть балка и раздавить гробницу, и тогда бы гроб сгорел, а прах развеялся по ветру — это было бы страшным святотатством и огромной потерей для собора.

Филипа осенило. Зайдя сбоку гробницы, он жестом приказал Ремигиусу встать рядом с ним, затем опустился на колени и, подставив обе руки под нависавший край крышки, изо всех сил стал его поднимать. Ремигиус последовал его примеру. Крышка подалась. Они медленно приподняли ее. Затем, продолжая поднимать, они осторожно встали с колен и наконец последним усилием опрокинули ее по другую сторону гробницы. Упавшая на пол каменная крышка раскололась надвое.

Филип заглянул внутрь. Гроб был в хорошем состоянии: дерево прекрасно сохранилось, и лишь железные ручки слегка потускнели. Филип и Ремигиус наклонились и с разных сторон взялись за ручки. Затем они на несколько дюймов приподняли гроб, но он оказался гораздо тяжелее, чем можно было ожидать, и через минуту Ремигиус, не выдержав, опустил его.

— Мне это не под силу — я ведь старше тебя, — проговорил он.

Филип подавил в себе желание нагрубить ему. Гроб, очевидно, был обит свинцом. Но теперь, когда они разбили крышку гробницы, он остался вовсе не защищенным.

— Подойди сюда! — крикнул Филип Ремигиусу. — Попробуем поставить его вертикально.

Ремигиус обошел гробницу и встал рядом с Филипом. Они довольно легко подняли одну сторону гроба. Но тут Филип понял, что в результате изголовье оказалось внизу и поэтому теперь святой стоял вверх ногами, за что Филип мысленно попросил у него прощения. Все это время вокруг них падали горящие головешки. Каждый раз, когда несколько искр попадало на сутану Ремигиуса, он неистово принимался по ним колотить, пока они не исчезали, и при каждом удобном случае исподволь озирался на горящую крышу. Филип видел, что храбрость этого человека быстро улетучивалась.

Они приставили гроб к внутренней стороне гробницы и стали осторожно заваливать его. Наконец изголовье оторвалось от пола и гроб накренился и закачался на каменной стенке гробницы, затем они потихоньку опустили другой его конец на землю. После этого они перевернули его еще раз, с тем чтобы он встал правильно — крышкой вверх. «Должно быть, — подумал Филип, — святые мощи кувыркаются в гробу, как игральные кости в стакане. Я еще никогда не совершал подобного святотатства, но в данном случае ничего больше не придумаешь».

Встав по одну сторону гроба, они взялись за ручки, приподняли его и поволокли в сторону относительно безопасного бокового придела. Его окованные железом углы оставляли на утрамбованном земляном полу небольшие бороздки. Они уже почти добрались до бокового придела, когда целая секция крыши с горящими бревнами и расплавленным свинцом рухнула прямо на то место, где стояла уже пустая гробница святого Адольфа. От оглушительного удара задрожал пол, а каменная гробница разлетелась на мелкие кусочки. Отскочившая балка, пролетев в нескольких дюймах от Филипа и Ремигиуса, ударилась о гроб, выбив его из их рук.

— Да это работа дьявола! — истерически заорал Ремигиус и бросился прочь.

Филип и сам уж готов был убежать. Если в эту ночь здесь промышлял дьявол, страшно сказать, что еще могло случиться. Сам Филип никогда не видел дьявола, но от людей, видевших его, слышал множество историй. Однако он твердо сказал себе: «Монахи для того и существуют, чтобы противостоять Сатане, а не бежать от него». Он с тоской взглянул на боковой придел, затем собрал волю в кулак, взялся за ручки гроба и стал тянуть.

Он вытащил гроб из-под упавшей на него балки. Дерево, из которого он был сделан, имело вмятину и слегка треснуло, но не раскололось. Филип оттащил его еще подальше. Вокруг посыпался дождь мерцающих углей. Он взглянул вверх. Что за двуногая фигура кривляется на крыше? Или то просто вьется струйка дыма? Он снова опустил голову и увидел, что загорелся подол его сутаны. Упав на колени, он руками начал сбивать пламя, прижимая к земле горящую ткань, и огонь тотчас потух, а затем он услышал зловещий звук — то ли то стонало измученное дерево, то ли это был бешеный, издевательский смех беса. «Святой Адольф, спаси меня», — вздохнул он и снова взялся за ручки гроба.

Дюйм за дюймом двигал он неподъемный ящик. На какое-то время дьявол оставил его в покое, а сам он старался не поднимать головы — на демонов лучше не смотреть. Наконец он добрался до бокового придела и почувствовал себя в относительной безопасности. Боль в спине заставила его разогнуться.

До ближайшей двери, которая находилась в южном поперечном нефе, было еще очень далеко. Филип не был уверен, что сможет дотащить до нее гроб прежде, чем крыша окончательно рухнет. Возможно, именно на это и рассчитывал дьявол. Едва Филип взглянул на почерневшую балку крыши, как за ней снова метнулась в дыму двуногая фигурка. «Он знает, что мне это не под силу», — мелькнуло у него в голове. Он в отчаянии посмотрел вдоль прохода бокового придела, борясь с соблазном бросить святого и бежать, чтобы спасти свою жизнь, и вдруг увидел три вполне материальные, из плоти и крови, фигуры, спешащие ему на помощь, — брат Милиус, Белобрысый Катберт и Том Строитель. Его сердце радостно забилось, и внезапно он почувствовал, что вовсе не уверен, действительно ли он видел на крыше дьявола.

— Слава Богу! — воскликнул он и, что было совсем необязательно, добавил: — Помогите мне.

Том Строитель метнул оценивающий взгляд на горящую крышу. Никаких демонов он там не увидел, однако сказал:

— Надо торопиться.

Взявшись за углы гроба, они подняли его на плечи. Даже вчетвером они удерживали его с большим трудом.

— Вперед! — скомандовал Филип, и, согнувшись под тяжелой ношей, они поспешили к выходу.

— Подождите, — крикнул Том, когда они дошли до южного трансепта. Дорогу им преграждали пылающие куски дерева, а сверху беспрестанно падали все новые и новые горящие обломки. Филип всматривался в разрывы между этими небольшими кострами, пытаясь наметить маршрут. В это время со стороны западного фасада церкви до них начал доноситься нарастающий гул, который постепенно перерос в настоящий грохот.

— Такая же ненадежная, как и другая, — сказал Том.

— Что? — в ужасе закричал Филип.

— Да юго-западная башня.

— О нет!

Грохот стал еще сильнее. Потрясенный, Филип увидел, что весь западный фасад церкви, казалось, сдвинулся на целый ярд, словно рука Господня ударила по нему. Больше десяти ярдов крыши с такой силой низверглось в неф, что затряслась земля, а затем юго-западная башня начала рассыпаться и наконец, словно горный обвал, рухнула в церковь.

Шок парализовал Филипа. На его глазах разваливалась его церковь. Даже если бы он нашел деньги, потребовались бы годы, чтобы все это восстановить. Что же теперь делать? Как дальше жить? Неужели это был конец Кингсбриджского монастыря?

Покачнувшийся на плече гроб вывел его из паралича — это остальные трое двинулись вперед. Филип шел, не разбирая дороги. Том прокладывал путь в лабиринте огня. Сверху на гроб упала горящая головешка и, никого не задев, скатилась на пол. Минуту спустя они добрались до двери и вышли на прохладный ночной воздух.

Филип был настолько опустошен потерей церкви, что даже не почувствовал облегчения от того, что опасность миновала. Все четверо быстро обогнули крытую галерею и прошли в арку. Когда они оказались достаточно далеко от горящего здания. Том сказал: «Хватит», и они опустили гроб на замерзшую землю.

Филипу потребовалось несколько минут, чтобы отдышаться. Приходя в себя, он понял, что не должен терять голову, ведь он был приором и отвечал за все, что случилось. С чего начать? Может быть, разумнее прежде всего убедиться, что все монахи живы и здоровы? Он сделал еще один глубокий вдох, затем расправил плечи и сказал:

— Катберт, ты останься здесь охранять гроб. Остальные пойдут со мной.

Он повел их задворками кухни, затем они прошли между мельницей и пивоварней, а там через лужайку направились к дому для приезжих. Монахи, семейство Тома и почти все жители деревни стояли небольшими группами и, уставившись широко раскрытыми глазами на пылающую церковь, тихонько разговаривали. Прежде чем заговорить, Филип оглянулся и тоже посмотрел на нее. Зрелище было удручающее. Весь западный фасад превратился в груду камней; из того, что осталось от крыши, вырывались гигантские языки пламени.

Филип отвел взор.

— Все здесь? — крикнул он. — Если кому-то кажется, что кого-нибудь нет, пусть назовет имя.

— Белобрысый Катберт, — раздался чей-то голос.

— Он сторожит святые мощи. Кто-нибудь еще?

Больше никого не оказалось.

— На всякий случай сосчитай монахов, — сказал Филип Милиусу. — Должно быть сорок пять, включая тебя и меня. — Зная, что Милиусу можно было доверять, он выбросил эту проблему из головы и повернулся к Тому. — Твои все здесь?

Том кивнул и показал рукой на стоящих возле стены дома для приезжих женщину, взрослого сына и двух малышей. Маленький мальчик испуганно глядел на Филипа. «Должно быть, все это их ужасно напугало», — подумал приор.

На обитом железом сундуке, в котором хранилась монастырская казна, сидел ризничий. Про сундук-то Филип совсем забыл и теперь, увидев его в целости и сохранности, облегченно вздохнул.

— Брат Эндрю, — обратился он к ризничему, — гроб с мощами святого Адольфа находится возле трапезной. Возьми в помощь себе несколько братьев и отнесите его… — Он на минуту задумался. Возможно, самым надежным местом была резиденция приора. — Отнесите его в мой дом.

— В твой дом? — переспросил Эндрю, явно не согласный с таким решением. — За монастырские реликвии отвечаю я, а не ты.

— Тогда тебе и надо было выносить их из церкви! — вспыхнул Филип. — Делай, что тебе говорят, и ни слова больше!

Взбешенный ризничий неохотно поднялся.

— Шевелись! — закричал на него Филип. — Или я прямо здесь лишу тебя твоего сана! — Он отвернулся от Эндрю и посмотрел на Милиуса. — Сколько?

— Сорок четыре плюс Катберт. Одиннадцать послушников. Пять приезжих. Все пересчитаны.

— Это прямо счастье! — Филип посмотрел на бушующий огонь. Казалось чудом, что все уцелели и никто даже не пострадал. Он почувствовал, что невероятно устал, но был так взволнован, что просто не мог сесть и спокойно отдохнуть.

— Есть ли еще какие-нибудь ценности, которые надо спасти? — спросил он. — Казну и святые мощи мы вынесли…

— А как насчет книг? — подал голос казначей Алан.

Филип так и ахнул. Конечно — книги! Они хранились в закрытом шкафу в галерее рядом с часовней, откуда монахи брали их для занятий. Для того чтобы перетаскать книги по штуке, потребовалось бы очень много времени. Может быть, несколько крепких молодых людей смогут поднять этот шкаф вместе с содержимым и вынести в безопасное место? Филип огляделся вокруг. Через лужайку к гробу со святыми мощами шли ризничий и полдюжины монахов. Филип отобрал трех молодых монахов и трех старших послушников и велел им следовать за ним.

Он снова направился через площадь перед горевшей церковью. Для того чтобы бежать, у него уже не было сил. Они прошли между мельницей и пивоварней и обогнули сзади кухню и трапезную. Катберт и ризничий уже руководили переноской гроба. Филип провел свою группу по дорожке, что пролегла между трапезной и опочивальней, и, пройдя под аркой, они вошли в галерею.

Филип снова почувствовал жар, исходивший от пожарища. Двери огромного книжного шкафа были украшены резными изображениями Моисея. Филип приказал молодым людям сначала наклонить шкаф вперед, а затем поднять его на плечи. Они понесли его вокруг галереи к арке. Здесь Филип остановился и оглянулся, в то время как они продолжали идти дальше. При виде лежащей в развалинах церкви его сердце наполнилось скорбью. Теперь уже было меньше дыма, но больше огня. Исчезли целые секции крыши. Глядя, как оседает кровля над центральной частью здания, он понял, что с минуты на минуту она должна была провалиться. Раздался громоподобный треск, громче которого, пожалуй, еще и не было, и крыша южного трансепта рухнула. Филип ощутил почти физическую боль. А через мгновение стена трансепта словно нависла над галереей. «Господи, помоги нам — она падает!» — прошептал Филип. Когда начала разваливаться и рассыпаться каменная кладка, он понял, что все это летит на него, и бросился прочь, но не успел он сделать и трех шагов, как что-то ударило его по голове, и он потерял сознание.

Для Тома страшный пожар, разрушивший Кингсбриджский собор, был словно луч надежды. Он смотрел, как в развалинах церкви бушует пламя, и в голове у него была только одна мысль: «Это — работа!»

С того самого момента, когда, протирая заспанные глаза, он вышел из дома для приезжих и увидел в церковных окнах алые отблески, эта мысль прочно засела в его сознании. И все время, пока он выводил монахов в безопасное место, мчался в горящую церковь спасать приора Филипа и выносил из огня святые мощи, сердце Тома выпрыгивало из груди от этой бесстыдной и радостной надежды.

Теперь, когда ему выпала минутка, чтобы поразмыслить о случившемся, он сначала сказал себе, что негоже так радоваться пожару в церкви, но, еще немного пораскинув мозгами, решил, что коль никто не пострадал и монастырская казна уцелела, а церковь была старой и все равно постепенно разваливалась, то почему бы, собственно, и не возрадоваться?

Неся на своих плечах тяжеленный шкаф, подошли молодые монахи. «Все, что я должен сделать, — рассуждал Том, — это добиться, чтобы восстанавливать церковь поручили мне. И сейчас самое время поговорить об этом с приором Филипом».

Однако с монахами Филипа не оказалось. Дойдя до дома для приезжих, они опустили шкаф на землю.

— А где ваш приор? — спросил их Том.

Один из них удивленно оглянулся.

— Не знаю. Я думал, он идет следом за нами, — сказал он.

«Возможно, он задержался посмотреть пожар, — подумал Том, — а может, с ним приключилась беда».

Без дальнейших рассуждений Том пересек лужайку и обежал кухню. Он надеялся, что с Филипом все было в порядке, и не потому, что приор казался ему таким уж хорошим человеком, а потому, что он был опекуном Джонатана. Без него еще не известно, что могло случиться с малышом.

Том нашел Филипа в проходе между трапезной и опочивальней. Он сидел с несколько затуманенным взором, но к счастью, ничего серьезного с ним не случилось. Том помог ему встать.

— Что-то шарахнуло меня по голове, — заплетающимся языком пробормотал Филип.

Взглянув на рухнувшую на галерею стену южного трансепта. Том сказал:

— Тебе просто повезло, что ты остался жив. Должно быть, ты еще нужен Господу.

Стараясь прийти в себя, Филип встряхнул головой.

— Похоже, некоторое время я пребывал без чувств. Но сейчас все в порядке. Где книги?

— Их отнесли в дом для приезжих.

— Пойдем туда.

Филип шел, опираясь на руку Тома. Было видно, что приор не сильно пострадал, но настроение у него было подавленное.

Когда они добрались до дома для приезжих, пожар уже пошел на убыль, и языки пламени начали постепенно уменьшаться.

Филип снова принялся отдавать распоряжения. Он велел Милиусу приготовить кашу и поручил Белобрысому Катберту открыть бочку крепкого вина, чтобы все могли согреться. Затем он приказал развести огонь в доме для приезжих и отправил туда старых монахов. Начался дождь. Под ледяными потоками воды огонь в разрушенной церкви стал быстро гаснуть.

Когда все снова были заняты делами, Филип в одиночку побрел к собору. Том последовал за ним. Это был его шанс. Если ему удастся правильно оценить ситуацию, он получит работу на многие годы вперед.

Филип стоял, уставившись на то, что когда-то было западным фасадом церкви, и печально качал головой. Он выглядел так, словно в руинах лежала его собственная жизнь. Возле него молча стоял Том. Затем Филип двинулся дальше — через кладбище, вдоль северной стороны нефа. Рядом, невольно оценивая масштабы разрушений, шел Том.

Северная сторона нефа устояла, но северный трансепт и часть северной стены алтаря превратились в груду камней. Сохранилась и восточная сторона церкви. Обойдя ее, они взглянули на здание с южной стороны. Большая часть стены лежала в развалинах, а южный трансепт обрушился на галерею. Часовня осталась невредимой.

Они направились к арке, что вела к галерее. Здесь им преградила дорогу груда беспорядочно лежавших камней. Наметанным глазом Том определил, что проход галереи пострадал не сильно, а лишь был погребен под упавшими на него обломками. Вскарабкавшись по ним, он заглянул в церковь. Прямо перед алтарем была видна полузаваленная лестница, которая вела в крипту. Сама же крипта находилась под хорами. Том стал внимательно рассматривать каменный пол, что располагался над криптой, стараясь обнаружить в нем трещины, но ничего не увидел. Это означало, что, вполне возможно, крипта уцелела. Он решил пока не говорить о своем открытии Филипу, а приберечь эту новость до решающего момента.

Филип уже пошел дальше, в обход опочивальни. Том поспешил его догнать. Они нашли, что опочивальня осталась нетронутой. Обойдя прочие монастырские постройки. Том и Филип убедились, что все они — трапезная, кухня, пекарня и пивоварня — были более или менее в целости и сохранности. Это могло бы хоть как-то утешить приора, но выражение его лица оставалось мрачным.

Наконец они вернулись на то место, откуда вышли, — к развалинам западного фасада. Сделав полный круг по территории монастыря, они не проронили ни слова.

— Воистину только дьявол мог сделать все это, — вдохнув, нарушил молчание Филип.

«Настал мой час», — подумал Том и, глубоко вздохнув, сказал:

— А может, на то была воля Божия.

— То есть? — удивленно взглянул на него Филип.

Том, тщательно подбирая слова, начал:

— Ведь никто не пострадал. Книги, казна и святые мощи спасены. Только церковь разрушена. Может быть, Богу угодно, чтобы здесь была новая церковь.

Филип скептически усмехнулся.

— И, как я понимаю, Богу угодно, чтобы ее построил именно ты. — Он был не настолько ошеломлен, чтобы не заметить, что Том преследует прежде всего свои личные интересы.

Но Том не унимался.

— Может быть и так, — упрямо сказал он. — Не дьявол же прислал тебе мастера-строителя в ночь пожара.

Филип отвернулся.

— Что ж, новая церковь здесь будет, вот только не знаю когда. А пока что делать? Как продолжать жизнь монастыря? Ведь все мы здесь для того и существуем, чтобы молиться Господу Богу.

Филип пребывал в безутешном горе. Это был самый подходящий момент, чтобы дать ему надежду.

— Мой сын и я могли бы за неделю расчистить галерею, — сказал Том, стараясь придать своему голосу как можно больше искренности.

— Ну да? — оживился Филип, но через минуту он снова помрачнел. — А где взять церковь?

— Как насчет крипты? Можно же и там проводить службы?

— Пожалуй, что так. Она бы вполне подошла.

— Я уверен, что крипта уцелела, — заверил его Том, и это было почти правдой — он действительно был почти уверен.

Филип уставился на него, словно Том был ангелом-спасителем.

— Чтобы разобрать завал от галереи до ведущей в крипту лестницы, много времени не потребуется, — продолжал Том. — Большая часть церкви на этой стороне полностью развалилась, и, как ни странно, это хорошо, ибо рушиться здесь больше уже нечему. Кроме того, я осмотрю те стены, что устояли. Возможно, их придется укрепить. Потом надо будет каждый день проверять, не появятся ли в них трещины. Но даже в этом случае во время сильного ветра монахам не стоит заходить в церковь. — Все, что говорил Том, было очень важно, но он видел, что приор даже не пытался вникнуть в его слова. Филип хотел услышать нечто такое, от чего он воспрянул бы духом. И чтобы получить работу. Тому нужно было дать ему это «нечто». — С помощью нескольких твоих молодых монахов я через две недели сделаю так, что ты в основном сможешь возобновить нормальную жизнь монастыря.

— Через две недели? — воскликнул Филип.

— Дай еду и жилье для моей семьи, а то, что я заработаю, заплатишь, когда у тебя будут деньги.

— Через две недели ты мог бы вернуть к жизни мой монастырь? — недоверчиво переспросил Филип.

Полной уверенности у Тома не было, но, если пройдет не две, а три недели, никто же не умрет от этого.

— Через две недели, — твердо сказал он. — Затем мы разберем оставшиеся стены — имей в виду, эта работа требует умения, иначе она очень опасна, — после чего уберем обломки и сложим в сторонку пригодные для строительства камни. А тем временем можно подумать, каким будет новый собор. — Том затаил дыхание. Он сделал все, что мог. Теперь он просто должен был получить работу!

Филип кивнул и впервые улыбнулся.

— Похоже, ты действительно послан нам Господом, — проговорил он. — Давай позавтракаем и будем приниматься за работу.

От радости у Тома перехватило горло.

— Благодарю тебя, — произнес он дрожащим голосом, с которым никак не мог совладать; но внезапно ему стало все равно, и, едва сдерживая рыдание, он воскликнул: — Я просто не могу тебе объяснить, как много это для меня значит!
* * *

После завтрака Филип провел импровизированную службу в кладовой Катберта, что располагалась под кухней. Монахи пребывали в крайне возбужденном состоянии. Они были людьми, избравшими тихую, спокойную и вполне предсказуемую жизнь, и теперь большинство из них казались сбитыми с толку. Их растерянность трогала Филипа. Как никогда прежде он чувствовал себя пастырем, чьей обязанностью было заботиться о беспомощных и неразумных созданиях, но это были вовсе не бессловесные овцы, а его братья, и он любил их. Чтобы успокоить монахов, он решил рассказать им о своих планах, использовать их энергию для тяжелой физической работы и как можно скорее вернуться к нормальному течению жизни.

Несмотря на необычную обстановку, в которой они собрались, Филип не стал сокращать ритуал службы и велел зачитать соответствующий этому дню мартиролог, за которым последовали поминальные молитвы. Ведь именно для этого и предназначались монастыри: молитва была главным оправданием их существования. И так как некоторые монахи никак не могли прийти в себя, он выбрал двадцатую главу из Завета Святого Бенедикта, называвшуюся «О почитании молитвы». Затем было чтение поминальной книги. Привычный ход службы успокоил их нервы, и Филип заметил, что, по мере того как монахи осознавали, что для них вовсе не наступил конец света, испуганное выражение начало постепенно улетучиваться с их лиц.

В заключение Филип поднялся, для того чтобы обратиться к своей пастве.

— Катастрофа, что обрушилась на нас прошлой ночью, в конце концов только физическая, — начал он, стараясь придать своему голосу как можно больше теплоты и уверенности. — Однако наша жизнь духовная, а наша работа — молиться, служить Господу Богу и пребывать в раздумьях. — Он посмотрел вокруг, заглядывая в глаза монахам и убеждаясь, что они внимательно слушают его. — И я обещаю вам, что через несколько дней мы снова сможем предаться этой работе.

Он сделал паузу, чтобы его слова дошли до них. Чувствовалось, что напряжение спадало. Он продолжал:

— Господь Бог в мудрости своей, дабы помочь нам пережить эту трагедию, послал вчера монастырю мастера-строителя. Сей мастер заверил меня, что если мы будем работать под его началом, то уже через неделю сможем расчистить галерею.

Раздался приглушенный гул одобрения и удивления.

— Боюсь, что в нашей церкви нам уже никогда не провести службы — ее надо строить заново, а сие, конечно же, потребует многих лет. Однако Том Строитель считает, что крипта не пострадала, а так как она освящена, мы вполне можем проводить в ней службы. Том говорит, что он подготовит ее через неделю после расчистки галереи. Как видите, мы сможем возобновить нормальное богослужение К третьему воскресенью перед Великим Постом.

Снова послышался радостный шум голосов. Филип увидел, что ему удалось успокоить монахов и вселить в них уверенность. В начале службы они были испуганы и смущены, сейчас же — спокойны и полны надежд.

— Те братья, которые не чувствуют в себе достаточно сил, чтобы заниматься физическим трудом, будут от него освобождены. Тем же, кто целый день будет работать с Томом Строителем, я разрешу есть мясо и пить вино.

Филип сел. Первым заговорил Ремигиус.

— А сколько мы должны будем платить этому строителю? — подозрительно спросил он. Можно было ожидать, что Ремигиус попытается к чему-нибудь придраться.

— Пока ничего, — ответил Филип. — Том знает, сколь нищ наш монастырь, и до тех пор, пока мы не сможем платить ему жалованье, будет работать за еду и крышу над головой для него и его семьи. — Филип понял, что его слова можно было понять двояко: они могли означать, что Тому не будет начисляться жалованье до тех пор, пока у монастыря не появятся деньги, в то время как на самом деле монастырь должен будет рассчитаться с ним за каждый отработанный день, начиная с сегодняшнего. Но прежде чем Филип успел открыть рот, чтобы внести ясность, Ремигиус заговорил снова:

— И где же они будут жить?

— Я отдал им дом для приезжих.

— Они могли бы поселиться в какой-нибудь деревенской семье.

— Том сделал нам щедрое предложение, — раздраженно сказал Филип. — Нам повезло, что у нас есть этот мастер, и я не хочу, чтобы он спал в тесноте среди чьих-то коз и свиней, в то время как у нас пустует вполне приличный дом.

— Но в этой семье две женщины…

— Женщина и девочка, — поправил его Филип.

— Хорошо, одна женщина. Но мы не хотим, чтобы она жила в монастыре!

Монахи недовольно заворчали: препирательства Ремигиуса были им не по душе.

— Это абсолютно нормально, когда женщина живет в доме для приезжих, — твердо сказал Филип.

— Только не эта женщина! — выпалил Ремигиус, но тут же, казалось, пожалел об этом.

Филип нахмурился.

— Ты знаешь эту женщину, брат?

— Когда-то она жила в этих краях, — неохотно проговорил Ремигиус.

Филип был заинтригован. Уже второй раз он сталкивался со странной реакцией людей на жену строителя. Вот и Уолеран Бигод при виде ее как-то вдруг переменился в лице.

— Чем же она тебя не устраивает? — спросил Филип.

Однако ответить Ремигиус не успел — вместо него заговорил брат Поль, старый монах, который собирал дань за проезд по мосту.

— Помнится мне, — сонным голосом пробормотал он, — жила в этих лесах девчушка-дикарка. То было — о-ох! — лет пятнадцать назад. Вот кого она мне напоминает — возможно, это та самая и есть, только взрослая уже.

— Люди говорили, что она ведьма! — воскликнул Ремигиус. — Не можем же мы допустить, чтобы ведьма жила в монастыре!

— Об этом мне неизвестно, — все так же медленно и задумчиво проговорил брат Поль. — А рано или поздно любую живущую в лесу женщину у нас начинают называть ведьмой. Люди сами не знают, чего говорят. Я бы оставил это решать приору Филипу, пусть мудрость подскажет ему, опасна она или нет.

— Мудрость не приходит моментально, вместе с принятием сана, — буркнул Ремигиус.

— Истину говоришь, — медленно произнес брат Поль и, в упор взглянув на Ремигиуса, добавил: — Иногда она не приходит вовсе.

Монахи рассмеялись, услышав этот колкий ответ, который был тем более смешным оттого, что исходил с совершенно неожиданной стороны. Филип притворился, что не одобряет таких слов, и, призывая к тишине, хлопнул в ладоши.

— Довольно! — прикрикнул он. — Это серьезный вопрос. Я переговорю с женщиной. А сейчас давайте приниматься за дело. Те, кто не желает трудиться физически, могут удалиться для молитв и раздумий. Остальных прошу следовать за мной.

Он вышел и направился к галерее. Большинство братьев последовали за ним, и лишь несколько монахов пошли к монастырской больнице — среди них Ремигиус и ризничий Эндрю. Они не были ни больными, ни слабыми, но Филип обрадовался, увидя, как они уходят, ибо, останься они работать, от них было бы больше вреда, чем пользы.

Том уже распределил поручения среди монастырских служек, и все они дружно работали. Сам он, стоя на куче булыжников, помечал отдельные камни буквой «Т», своим инициалом.

Впервые в жизни Филип задумался: как же все-таки перемещаются такие огромные каменные глыбы? Одному человеку, конечно же, их не поднять. Не прошло и минуты, как он увидел ответ на свой вопрос. На землю клали пару жердей и накатывали на них камень, затем за концы этих жердей брались двое работников и поднимали. Должно быть, этому научил их Том Строитель.

Большинство из шестидесяти монастырских слуг, образовав живой ручеек, проворно оттаскивали здоровенные булыжники и возвращались за новыми. Работа спорилась. Глядя на эту картину, Филип воспрянул духом и в мыслях возблагодарил Господа за то, что он послал ему Тома.

Увидев приближающегося Филипа, Том спустился со своей каменной груды, но, прежде чем заговорить с приором, обратился к одному из слуг, монастырскому портному.

— Пусть монахи тоже начинают таскать, — сказал он ему. — И проследи, чтобы они брали только те камни, которые я пометил, а то вся куча осыплется и пришибет кого-нибудь. — Он повернулся к Филипу. — Я там наотмечал достаточно, пока хватит.

— А куда они носят камни? — спросил приор.

— Пойдем покажу. Я как раз хочу проверить, правильно ли они их складывают.

Камни относили к восточной стене монастыря.

— Некоторым слугам все же придется продолжать заниматься их обычной работой, — говорил Филип, шагая рядом с Томом. — Конюхи должны ухаживать за лошадьми, повара — готовить еду, и кто-то должен таскать дрова, кормить птицу и ходить на рынок. Но они вовсе не перерабатывают, так что я могу обойтись и половиной. А вдобавок у тебя будет около тридцати монахов.

— Хватит, — кивнул Том.

Они миновали восточную оконечность церкви. В нескольких ярдах от дома приора, возле восточной стены монастыря, работники складывали еще теплые камни.

— Их надо сохранить для новой церкви, — сказал Том. — На стены они не годятся, так как бывшие в употреблении камни непрочны, а вот для фундамента очень даже подойдут. И расколотые камни тоже надо сохранить. Их можно будет, смешав с раствором, использовать для заполнения пустот между внутренней и внешней кладками будущих стен.

Филип наблюдал, как Том показывал работникам, как нужно правильно складывать камни, чтобы штабель был надежным и не разваливался. Вне всякого сомнения, в своем ремесле он был настоящим мастером.

Когда Том наконец удовлетворился, Филип взял его за руку и, обогнув церковь, провел на кладбище, что располагалось в северной части монастыря. Дождь кончился, но могильные плиты были все еще мокрыми. Монахов хоронили на восточной половине кладбища, а жителей деревни — на западной. Разделительной линией служил лежавший сейчас в руинах северный трансепт церкви. Возле него они и остановились. Слабое солнце пробилось сквозь облака. В свете дня почерневшие бревна выглядели вполне безобидно, и Филипу стало стыдно, что прошлой ночью ему мерещился дьявол.

— Некоторых монахов, — сказал он, — смущает присутствие женщины в стенах монастыря. — Том переменился в лице. Он не просто выглядел встревоженным — казалось, он испугался, даже пришел в ужас. «Он и правда любит ее», — подумал Филип и поспешил продолжить: — Но я не хочу, чтобы вы жили в деревне и вынуждены были делить лачугу с какой-нибудь еще семьей. Чтобы избежать неприятностей, твоей жене следует быть очень осмотрительной. Скажи ей, чтобы держалась подальше от монахов, особенно молодых. И пусть прикрывает лицо, когда будет ходить по монастырю. И еще, она не должна делать ничего такого, что могло бы навлечь на нее подозрение в занятии колдовством.

— Будет исполнено, — проговорил Том. В голосе его звучала решимость, но выглядел он несколько обескураженным. Филип помнил, что жена строителя была проницательной и своевольной женщиной. Ей может и не понравиться, если ее станут заставлять сидеть тихо как мышь. Однако у ее семьи еще вчера не было ни кола ни двора, так что эти ограничения она могла бы рассматривать как скромную плату за крышу над головой и спокойную жизнь.

Они пошли дальше. Еще прошлой ночью Филип считал эти разрушения сверхъестественной трагедией, ужасным поражением сил добра и истинной веры, ударом по делу всей его жизни. Сейчас же это казалось ему лишь очередной проблемой, которую он должен был решить, — да, невероятно трудной, но не сверхчеловеческой. И эта перемена произошла в нем главным образом благодаря Тому. Филип был бесконечно благодарен ему.

Они добрели до западной части монастыря. Здесь Филип увидел, что возле конюшни седлали рысака. Интересно, кому это именно сегодня приспичило отправляться в дорогу? Он расстался с Томом, который тут же направился к галерее, а сам пошел к конюшне узнать, в чем дело.

Оказалось, что приготовить коня приказал один из помощников ризничего молодой монах Алан, тот самый, что вынес из часовни казну.

— И куда же ты собираешься, сын мой? — поинтересовался Филип.

— Во дворец епископа, — ответил Алан. — Брат Эндрю послал меня за свечами, святой водой и гостией, ибо все это сгорело, а мы собираемся как можно скорей возобновить службы.

В этом был смысл. Подобного рода вещи хранились в закрытом ящике в хорах, конечно же, этот ящик сгорел. Филип был рад, что ризничий наконец-то проявил инициативу.

— Хорошо, — сказал он. — Только подожди немного. Коли ты отправляешься во дворец, прихвати и мое письмо епископу Уолерану. — Благодаря некоторым весьма недостойным интригам хитрый Уолеран Бигод стал законно избранным епископом, но с этим Филип уже ничего не мог поделать и теперь должен был обходиться с ним в соответствии с его новым саном. — Я должен сообщить ему о пожаре.

— Слушаюсь, отче, — покорно проговорил Алан, — только я уже везу письмо епископу от Ремигиуса.

— О! — удивился Филип и подумал, что со стороны Ремигиуса это было очень предусмотрительно. — Ну тогда ладно. Будь осторожен в пути, и да хранит тебя Господь.

— Спасибо, отче.

Филип пошел обратно к церкви. К чему Ремигиусу и ризничему такая спешка? Филип почувствовал себя как-то неуютно. Только ли о пожаре было это письмо? Или в нем было еще что-то?

На полдороге к церкви Филип остановился и обернулся. Он имел полное право взять у Алана письмо и прочесть его. Но было поздно: Алан уже рысью выезжал из ворот. Несколько раздосадованный, Филип уставился ему вслед. В этот момент из дома для приезжих вышла жена Тома. Неся в руке ведерко, полное золы из очага, она направилась к мусорной куче, которая возвышалась возле конюшни. Филип посмотрел на нее. У этой женщины была легкая и привлекательная походка.

Он снова подумал о письме Ремигиуса к Уолерану. Почему-то он никак не мог отделаться от интуитивного, но тем не менее тревожного подозрения, что на самом деле главной темой этого послания был вовсе не пожар.

Без всякой видимой причины он вдруг понял, что это письмо… о жене Тома Строителя.

0

17

III

Джек проснулся с первыми петухами, открыл глаза и увидел встающего Тома. Он тихонько лежал и слушал доносившиеся с улицы звуки. За дверью Том мочился на мерзлую землю. Джек дернулся было на освободившееся под боком у матери теплое местечко, но, зная, что Альфред будет его за это нещадно дразнить, остался лежать где лежал. Снова вошел Том и разбудил сына.

Том и Альфред выпили оставшееся от вчерашнего обеда пиво и, пожевав черствого хлеба, вышли. Хлеб они не доели, и Джек надеялся, что сегодня они его оставят, но, увы, Альфред, как обычно, забрал его с собой.

Альфред целыми днями работал с Томом. Джек и его мать иногда уходили в лес. Там мать ставила капканы, а Джек гонялся со своей пращей за утками. Все, что им удавалось добыть, они продавали обитателям деревни или келарю Катберту, и, так как Тому не платили, это было их единственным источником получения денег, на которые они покупали ткани, кожу или сало для свечей. А в дни, когда они оставались в Кингсбридже, мать шила обувь или одежду либо изготавливала свечи, в то время как Джек и Марта играли с деревенскими ребятишками. По воскресеньям, после мессы, Том с матерью любили посидеть за разговорами у огня. Иногда они принимались целоваться, и Том запускал руку под платье матери, и тогда они отсылали детей погулять и запирали дверь. Из всей недели это было самое плохое время, так как у Альфреда сразу портилось настроение и он начинал обижать малышей.

Однако сегодня был обычный день, и Альфред будет занят от зари до темна. Джек встал и вышел. На улице было холодно, но сухо. Через минуту выбежала Марта. На развалинах собора уже кипела работа: монастырские служки и монахи таскали камни, сгребали мусор, мастерили деревянные подпорки для непрочных стен и разрушали безнадежно поврежденную кладку.

Среди жителей Кингсбриджа и монахов существовало общее мнение, что пожар устроил дьявол, и Джек порой на долгое время забывал о том, что поджег-то церковь именно он. А когда вспоминал, то аж подпрыгивал, однако он был чрезвычайно доволен собой. Ведь он страшно рисковал, но все же справился и спас семью от голода.

Первыми завтракали монахи, и мирские служащие должны были дожидаться, пока братья не удалятся в часовню. Для Джека и Марты это время тянулось ужасно долго. Джек всегда просыпался голодным, а холодный утренний воздух еще больше разжигал его аппетит.

— Пойдем на кухонный двор, — сказал он. Повара иногда давали им какие-нибудь объедки. Марта с готовностью согласилась: она обожала Джека и всегда поддерживала любое его предложение.

Когда они подошли к кухне, то обнаружили, что брат Бернард, в чьем ведении находилась пекарня, как раз выпекал хлеб. Так как все его помощники работали на развалинах церкви, таскать дрова ему приходилось самому. Он был молодым, но довольно толстым монахом и, неся поленья, жутко пыхтел и обливался потом.

— Давай мы натаскаем тебе дров, брат, — предложил Джек.

Бернард вывалил дрова возле своей печи и протянул Джеку широкую неглубокую корзину.

— Вот славные детки, — задыхаясь, проговорил он. — Да благословит вас Бог.

Джек взял корзину, и они с Мартой побежали к кладке дров, что была рядом с кухней. Нагрузив корзину поленьями, они взялись за нее с двух сторон и потащили обратно.

В печи уже жарко пылало пламя. Брат Бернард вытряхнул дрова прямо в огонь и послал малышей принести еще. У Джека ныли руки, но боль в животе была сильнее, и он поспешил снова нагрузить корзину.

Когда они вернулись во второй раз, Бернард раскладывал на противне маленькие кусочки теста.

— Принесите-ка мне еще одну корзинку и получите горячие булочки, — сказал он. Рот Джека моментально наполнился слюной.

Они с верхом наполнили третью корзину и, шатаясь, потащили ее в пекарню. По дороге им встретился Альфред, который с ведром в руке, вероятно, шел набрать воды из канала, что протекал от мельничного пруда, пересекая лужайку и возле пивоварни исчезая под землей. С тех пор как Джек подбросил ему в пиво мертвую птицу, Альфред лютой ненавистью возненавидел его. Обычно, когда Джек видел Альфреда, он поворачивал и уходил в противоположную сторону. Сейчас же он не знал, что ему делать: может быть, бросить корзину и убежать? Но тогда он будет выглядеть трусом, и, кроме того, он уже чувствовал аромат свежеиспеченного хлеба, который доносился из пекарни, и еще он был голодным как волк. Поэтому, хоть сердце у него и ушло в пятки, он упорно продолжал идти.

Альфред расхохотался, глядя, как малыши корячатся под весом, который он один мог бы нести, даже не напрягаясь. Они попробовали было обойти его, но он сделал в их сторону пару шагов и, пихнув Джека, сбил его с ног. Джек упал навзничь, больно ударившись позвоночником. Из выпавшей из рук корзины на землю посыпались дрова. Вызванные скорее обидой, чем болью, на глаза навернулись слезы. Как все-таки несправедливо, что Альфред мог безнаказанно вытворять такое! Джек поднялся и, стараясь не показать Марте, как сильно он переживает, начал терпеливо складывать поленья обратно в корзину. Они снова подхватили свою ношу и пошли в пекарню.

Там дети получили свою награду. На каменной полке остывал целый противень булочек. Когда они вошли, брат Бернард запихнул одну из них в рот и прочавкал:

— Хороши! Угощайтесь. Только осторожно — горячие.

Джек и Марта взяли по булочке. Боясь обжечь рот, Джек кусал свою очень осторожно, но она была такой вкусной, что он съел ее в мгновение ока. Он посмотрел на оставшиеся булки. Их было девять. Он перевел взгляд на добродушно улыбавшегося брата Бернарда.

— Я знаю, что ты хочешь, — сказал монах. — Давай забирай все.

Джек подставил подол своего плаща и высыпал в него оставшиеся булочки.

— Отнесем их маме, — сказал он Марте.

— Ну и правильно. Добрый мальчик, — похвалил Бернард. — А теперь бегите.

— Спасибо тебе, брат, — поблагодарил Джек.

Они вышли из пекарни и направились к дому для приезжих. От радости Джек весь трепетал. Наверное, маме будет очень приятно оттого, что он принесет такое угощение. Его так и подмывало съесть еще булочку перед тем, как остальное отдать матери, но он не поддался этому искушению.

Проходя по лужайке, они снова встретили Альфреда.

Очевидно, он уже успел наполнить ведро, вернуться и вылить воду, и теперь его снова послали к каналу. В надежде, что Альфред не обратит на него внимания, Джек решил сделать безразличный вид. Но завернутый подол плаща явно указывал на то, что он что-то прячет, и Альфред опять повернул к ним.

Джек с радостью дал бы ему булку, но он точно знал, что при первой же возможности Альфред отберет их все. Джек бросился наутек.

Альфред рванулся за ним и очень скоро начал догонять. Выставив вперед свою длинную ногу, он подсек Джека, и тот растянулся на земле. Горячие булочки разлетелись в разные стороны.

Альфред подхватил одну из них, вытер с нее грязь и запихал в рот. От удивления у него округлились глаза.

— Свежий хлеб! — воскликнул он и начал собирать остальные.

С трудом поднявшись, Джек попытался схватить хоть одну из валявшихся булок, но Альфред влепил ему такую оплеуху, что тот снова кубарем полетел на землю. Тем временем Альфред сгреб все булки и, чавкая, пошел своей дорогой. Слезы брызнули из глаз Джека.

Марта сочувственно смотрела на него, но Джек не нуждался в ее сострадании: он был страшно унижен, и это мучило его. Он побежал прочь, но, когда увидел, что Марта последовала за ним, повернулся и закричал на нее: «Отстань!» Она остановилась. В глазах у нее была обида.

Утирая рукавом слезы, он побрел к руинам сгоревшей церкви. В его душу закралась страшная мысль. «Я разрушил собор, — говорил он себе, — могу, если надо, и Альфреда убить».

Этим утром все были заняты наведением порядка. Джек вспомнил, что сегодня ожидался приезд какого-то важного духовного сановника с инспекцией масштабов нанесенного пожаром ущерба.

Физическое превосходство Альфреда просто сводило Джека с ума: только потому, что он был таким большим, он мог вытворять все, что хотел. Джек бродил среди развалин, настроение у него было мерзкое, и он очень жалел, что, когда падали все эти камни, Альфреда в церкви не оказалось.

И тут он снова увидел его. Серый от пыли, Альфред насыпал лопатой в тележку осколки камней. Неподалеку лежала почти уцелевшая и лишь слегка обгоревшая и покрытая слоем сажи балка крыши. Джек провел по ней пальцем: на поверхности балки остался белый след. В голову пришла идея. Он вывел: «Альфред — свинья».

Кое-кто из работников заметил это. То, что Джек умел писать, удивило их.

— Что это значит? — поинтересовался один из них.

— Спроси Альфреда, — ответил Джек.

Альфред вгляделся в написанные буквы и недовольно нахмурился. Джеку было известно, что он мог прочесть только собственное имя. Альфред начал злиться, так как догадывался, что здесь было что-то оскорбительное для него, но что именно — он не знал, и это уже само по себе было унизительно. Выглядел он довольно глупо. Злость Джека немного успокоилась. Пусть Альфред был сильнее, зато Джек — умнее.

По-прежнему никто из работников не знал, что означают написанные на балке слова. Но тут проходивший мимо послушник остановился, прочитал их и улыбнулся.

— Кто же этот Альфред? — спросил он.

— Вон тот, — пальцем показал Джек. Альфред был взбешен, но все еще не зная, что делать, с дурацким видом склонился над своей лопатой.

Послушник захохотал.

— Свинья, а? Чего это он там копает? Желуди?

— Должно быть! — подхватил Джек, обрадованный тем, что у него появился союзник.

Альфред отшвырнул лопату и бросился на Джека. Но тот был готов к этому и помчался прочь, словно выпущенная из лука стрела. Послушник, делая вид, что не одобряет поведение обеих сторон, выставил ногу, пытаясь зацепить Джека, но тот ловко перескочил через нее и побежал вдоль того, что когда-то было алтарем, петляя среди наваленных камней и перепрыгивая через лежащие тут и там балки. За спиной — уже совсем рядом — он слышал тяжелые шаги и хриплое дыхание Альфреда, но страх придавал ему силы.

Мгновение спустя он понял, что бежит не в ту сторону: в этом углу собора не было выхода. Он совершил ошибку. Ему стало ясно, что сейчас он будет жестоко избит.

Верхняя половина восточной стены рухнула внутрь, и теперь вдоль остатков кладки лежала груда каменных обломков. Поскольку бежать больше было некуда, Джек стал карабкаться по камням вверх, но Альфред не отставал. Добравшись до верха, Джек увидел, что стоит на краю отвесной стены. До земли было футов пятнадцать — слишком высоко, чтобы прыгнуть и не покалечиться. В этот момент Альфред схватил его за лодыжку. Джек нагнулся вперед и какое-то время, стоя на одной ноге и отчаянно размахивая руками, пытался вновь обрести равновесие. Но Альфред продолжал удерживать его ногу. Джек почувствовал, что неумолимо теряет опору. Альфред еще немного подержал ногу Джека, подталкивая его, и, когда тот окончательно потерял равновесие, разжал пальцы. Джек закричал и, переворачиваясь в воздухе, полетел вниз. Он упал на левый бок, к несчастью, ударившись лицом о камень.

Все вокруг потемнело.

Когда он открыл глаза, над ним стоял Альфред — он уже как-то слез со стены, — а рядом с ним монах. Джек узнал его: это был помощник приора Ремигиус.

— Вставай-ка, парень, — сказал он.

Джек не был уверен, что это ему удастся, ибо не мог шевельнуть левой рукой, а левая сторона лица онемела. Он сел. Бедняга уже подумал, что ему суждено умереть, и теперь удивлялся, что вообще был в состоянии двигаться. Опершись на правую руку и превозмогая боль, он встал, перенеся свой вес на правую ногу. По мере того как проходила онемелость, щека начинала все сильнее болеть.

Ремигиус взял его за левую руку. Джек вскрикнул от боли, но Ремигиус не обратил на него внимания и схватил Альфреда за ухо.

— Ну, мой мальчик, — сказал он Альфреду, — почему ты хочешь убить своего брата?

— Он мне не брат, — буркнул Альфред.

Выражение лица Ремигиуса изменилось.

— Не брат? Разве у вас не общие матери и отцы?

— Она не моя мать, — ответил Альфред. — Моя мать умерла.

Глаза Ремигиуса лукаво прищурились.

— А когда умерла твоя мать?

— На Рождество.

— На прошлое Рождество?

— Да.

Несмотря на боль, Джек заметил, что по какой-то причине слова Альфреда крайне заинтересовали Ремигиуса. Когда монах снова заговорил, его голос дрожал от с трудом сдерживаемого волнения:

— Из этого следует, что твой отец встретил мать этого мальчика совсем недавно?

— Да.

— А с тех пор как они… вместе, ходили ли они к священнику, чтобы освятить свой союз?

— Э-э… Я не знаю. — Было видно, что Альфред не понимал, о чем говорит Ремигиус, равно как и Джек.

— Ну свадьба у них была? — раздраженно спросил монах.

— Нет.

— Так-так. — Похоже, Ремигиус был доволен, хотя Джеку казалось, что он должен был бы огорчиться. На лице монаха было написано удовлетворение. Какое-то время он, думая о чем-то, молчал, затем вновь вспомнил о ребятах. — Вот что я вам скажу: если вы хотите жить в монастыре и есть монашеский хлеб, не деритесь, даже если вы не братья. Мы, люди Божии, не должны видеть кровопролития. Сие есть одна из причин, почему мы живем в стороне от мирской суеты. — Закончив эту маленькую речь, Ремигиус отпустил их. Наконец Джек мог побежать к матери.
* * *

Двух недель Тому не хватило, но за три он полностью восстановил крипту, сделав ее пригодной для использования в качестве временной замены церкви, и сегодня должен был приехать новый епископ и провести в ней службу. Галерею очистили от обломков, а Том исправил имевшиеся в ней повреждения: эта работа не была сложной, ибо галерея представляет собой довольно простую конструкцию — обыкновенная дорожка, только крытая сверху. Большая же часть церкви лежала в руинах, а те стены, которые все-таки устояли, грозили в любую минуту рухнуть. Однако Том расчистил проход из галереи через то, что когда-то было южным трансептом, к лестнице крипты.

Том огляделся. Крипта была довольно большая, она имела форму квадрата со сторонами длиной около пятидесяти футов, — для монашеских служб места вполне достаточно. Это было темное помещение с тяжелыми колоннами и низкими сводчатыми потолками, но построено оно было надежно и именно поэтому почти не пострадало во время пожара. Алтарь заменил доставленный сюда стол, а монашеские скамьи — лавки из трапезной. Когда ризничий принесет расшитое алтарное покрывало и изукрашенные драгоценными каменьями подсвечники, все будет выглядеть просто замечательно.

С возобновлением служб количество помощников у Тома заметно поубавится. Большинство монахов должны будут вернуться к своим молитвам, а многие из работников снова займутся привычным для них трудом. И все же в распоряжении Тома останется около половины монастырских служек. На этот счет позиция приора Филипа была твердой. Он считал, что их было слишком много в монастыре, и поэтому, если кто-то не захочет расстаться со своим местом конюха или помощника повара, приор его просто уволит. И некоторые действительно ушли, но большинство остались.

Монастырь уже должен был Тому плату за три недели. При жалованье мастера-строителя в четыре пенса в день это составило семьдесят два пенса. И с каждым днем этот долг все возрастал. Приору Филипу будет все труднее и труднее расплатиться с Томом. Где-то через полгода Том вполне мог бы потребовать, чтобы приор начал ему платить. К тому времени ему будут должны уже два с половиной фунта серебром, которые Филипу придется найти, прежде чем он сможет уволить Тома. Монастырский долг придавал Тому уверенность.

Не исключена даже возможность — едва ли он осмеливался об этом думать, — что эта работа будет кормить его всю оставшуюся жизнь. В конце концов, ведь здесь должен был быть кафедральный собор; и если бы сильные мира сего решили, что они хотят иметь престижное современное здание, и если бы они смогли найти деньги на его возведение, это был бы грандиознейший строительный проект во всем королевстве, который потребовал бы привлечения десятков каменщиков на несколько десятилетий.

Но на это вряд ли можно было надеяться. Из разговоров с монахами и жителями деревни Том узнал, что Кингсбридж никогда не был важным собором. Затерянный в маленькой деревеньке графства Уилтшир, монастырь долгие годы возглавлялся приорами, которые звезд с неба не хватали, и, совершенно очевидно, хирел. Он был ничем не примечательным и нищим. А ведь были монастыри, которые своим щедрым гостеприимством, своими великолепными школами, богатыми библиотеками, трудами монахов-философов и эрудицией приоров и аббатов привлекали внимание архиепископов и даже королей; но Кингсбридж ничем таким не отличался. Наиболее вероятным было то, что приор Филип построит небольшую, весьма простенькую, со скромным убранством церковь, и на все про все у него уйдет не более десяти лет.

Однако Тому и это вполне подходило.

Еще не успели остыть почерневшие от пожара камни, а он уже понял, что это был его шанс построить свой собственный собор.

Приор Филип был абсолютно убежден, что в Кингсбридж Тома послал сам Господь Бог. Том же знал, что, умело начав расчистку руин и вернув монастырь к жизни, он завоевал полное доверие Филипа. А когда придет подходящий момент, он осторожно заговорит с приором о постройке нового собора. И если ему удастся правильно обрисовать ситуацию, вполне возможно, что Филип поручит ему разработать проект. Тот факт, что новая церковь должна быть весьма скромной, делал еще более вероятным то, что ее строительство доверят именно ему, а не какому-нибудь другому мастеру, чей опыт в этом деле окажется богаче. Так что надежды Тома были велики.

Зазвонили к мессе. Для работников этот звон означал, что они могли идти завтракать. Том вышел из крипты и направился в трапезную. По дороге он столкнулся с Эллен.

Она стояла в агрессивной позе и явно преграждала ему путь. Злость горела в ее глазах. Рядом были Марта и Джек. Вид у Джека был ужасным: один глаз заплыл, левая сторона лица опухла и посинела, он с трудом опирался на правую ногу, боясь даже наступить на левую. Тому стало жаль парня.

— Что с тобой случилось? — спросил он.

— Это работа Альфреда! — крикнула Эллен.

Том выругался про себя. Ему сделалось стыдно за Альфреда, который был гораздо больше Джека. Однако Джек тоже не ангел. Возможно, он как-нибудь спровоцировал Альфреда. Том огляделся вокруг, ища глазами своего сына. Он увидел, как тот, покрытый слоем пыли, шагает к трапезной.

— Альфред! — заревел Том. — Иди сюда!

Альфред обернулся, увидел всю семью в сборе и с виноватым видом медленно подошел.

— Ты это сделал? — строго спросил его Том.

— Он упал со стены, — угрюмо пробурчал Альфред.

— А ты его толкнул?

— Я только бежал за ним.

— Кто зачинщик?

— Джек обозвал меня.

— Я назвал его свиньей за то, что он отобрал наш хлеб, — проговорил Джек, с трудом шевеля распухшими губами.

— Хлеб? — удивился Том. — Где вы до завтрака взяли хлеб?

— Нам дал его пекарь Бернард за то, что мы натаскали ему дров.

— Вам надо было поделиться с Альфредом, — сказал Том.

— Я бы так и сделал.

— Чего же ты тогда убегал? — влез в разговор Альфред.

— Я нес его домой, чтобы отдать маме, — с горечью в голосе возразил Джек. — А Альфред все съел!

Четырнадцатилетний опыт воспитания детей научил Тома, что нет никакого смысла пытаться узнать, кто в детских ссорах прав, а кто виноват.

— Все трое, марш на завтрак, — приказал он, — и если сегодня я еще раз увижу, что вы деретесь, у тебя, Альфред, будет такая же физиономия, как у Джека, — я уж об этом позабочусь. А сейчас — пошли прочь!

Дети ушли.

Том и Эллен медленным шагом последовали за ними. Немного погодя Эллен сказала:

— И это все?

Том мельком взглянул на нее. Она все еще злилась, но с этим он ничего поделать не мог. Он пожал плечами.

— Как обычно, виноваты и тот и другой.

— Том! Ну как ты можешь так говорить!

— Они оба хороши.

— Альфред отнял у них хлеб. Джек назвал его свиньей. Не пускать же за это кровь!

Том покачал головой:

— Мальчишки всегда дерутся. Если лезть в их ссоры, так жизни не хватит. Пусть лучше сами разбираются.

— Нет, Том. Этого не будет, — сказала она с угрозой в голосе. — Посмотри на лицо Джека, а потом полюбуйся на своего Альфреда. Это вовсе не результат детской потасовки. Это жестокое нападение взрослого мужчины на маленького мальчика.

Ее слова возмутили Тома. Он и сам знал, что Альфред вовсе не идеальный, но и Джек тоже не подарок. Том не хотел, чтобы Джек вырос баловнем.

— Альфред не взрослый мужчина, ему всего четырнадцать лет. Однако он уже работает. Он помогает семье, а Джек нет. Джек целыми днями играет, как дите малое. По моему разумению, он должен был бы уважать Альфреда. Он же этого не делает, как ты могла заметить.

— Да наплевать мне на это! — вспыхнула Эллен. — Можешь говорить что угодно, но мой сын жестоко избит, и он мог серьезно покалечиться, и я этого не до-пу-щу! — Она заплакала. Ее все еще злой голос задрожал. — Ведь он мой ребенок, и я не в состоянии вынести, когда с ним происходят такие вещи.

Том сочувствовал ей, и ему хотелось как-то утешить ее, но он боялся проявить слабость. У него было ощущение, что этот разговор мог стать в их отношениях поворотным пунктом. Живя с одной только матерью, Джек всегда был под ее постоянной защитой. Том не желал допустить, чтобы Джек рос огражденным от обычных ударов каждодневной жизни. Это создало бы прецедент, следствием которого могли стать бесконечные неприятности. По правде говоря. Том понимал, что на сей раз Альфред зашел слишком далеко, и втайне решил заставить сына оставить Джека в покое, но говорить об этом вслух не стоило.

— Побои — это часть нашей жизни, — сказал он Эллен. — Джек должен научиться терпеть и избегать их. Я не могу вечно защищать его.

— Но ты мог бы защитить его от своего хулиганистого сынка.

Том поморщился. Он ненавидел, когда она называла Альфреда хулиганом.

— Мог бы, но не стану, — зло проговорил он. — Джек должен уметь защищаться.

— О, иди ты к черту! — не выдержала Эллен и, повернувшись, бросилась прочь.

Том вошел в трапезную. Деревянная хижина, в которой обычно ели наемные работники, была повреждена во время падения юго-западной башни, так что теперь их кормили в трапезной, после того как, закончив есть, монахи удалялись на церковную службу. Общаться Тому ни с кем не хотелось, и он сел в стороне от всех остальных. Слуга принес ему кувшин с пивом и несколько кусков хлеба в корзине. Размочив хлеб в пиве, Том не спеша принялся за еду.

«Да-а, Альфред очень уж горячий парень», — с нежностью подумал он. Он вздохнул, потягивая пиво. В глубине души Том понимал, что сын действительно был несколько неуравновешенным, но со временем он должен был остепениться. А пока Том вовсе не собирался заставлять своих детей как-то по-особому относиться к новому члену семьи. Им и самим выпала несладкая доля: потеряли мать, многие месяцы вынуждены были бродить по дорогам и чуть не умерли с голоду. И если это будет в его силах, он не станет обременять их новыми заботами, — в конце концов, они тоже заслуживают некоторого снисхождения. А Джек пусть не путается у Альфреда под ногами. Не помрет же он от этого!

Раздоры с Эллен всегда камнем ложились на сердце Тома. Они ссорились уже несколько раз и почти всегда из-за детей, но последняя размолвка оказалась самой серьезной. Когда взгляд ее делался таким колючим и недружелюбным, он совсем забывал, что буквально несколько часов назад был страстно в нее влюблен: она казалась ему чужой и злой женщиной, бесцеремонно вторгшейся в его тихую и мирную жизнь.

Со своей первой женой он никогда не знал таких ожесточенных и яростных ссор. Вспоминая прожитые с ней годы, он думал о том, что они с Агнес во всех важных вопросах почти всегда находили общий язык, а если и случалось, что они были в чем-то друг с другом не согласны, то все равно она никогда не злилась. Вот так и должно было быть в отношениях между мужчиной и женщиной, и Эллен придется понять, что невозможно жить в семье и одновременно ни с кем не считаться.

Даже тогда, когда Эллен от ярости выходила из себя. Том никогда по-настоящему не желал, чтобы она ушла, но тем не менее он частенько с печалью думал об Агнес. Ведь она была с ним большую часть его самостоятельной жизни, и теперь его постоянно преследовало ощущение чего-то безвозвратно утраченного. Пока Агнес была жива, Тому и в голову не приходило, что ему повезло с женой, как не чувствовал он и благодарности к ней, но сейчас, после ее смерти, он тосковал, и ему было стыдно, что он так и не оценил ее по достоинству.

Иногда, когда все работники, получив от него наставления, были заняты делами и он мог заняться своим ремеслом: перестраивать стену галереи или чинить колонну крипты. Том в своем воображении разговаривал с Агнес. Чаще всего он рассказывал ей об их маленьком сынишке Джонатане. Том почти каждый день видел, как его кормили на кухне, гуляли с ним во дворе или укладывали спать в монашеской опочивальне. Малыш выглядел абсолютно здоровым и счастливым, и никто, кроме Эллен, не знал и даже не подозревал, что у Тома к нему был особый интерес. Он также беседовал с Агнес об Альфреде, о Филипе и даже об Эллен и рассказывал ей, как если бы она была жива, о чувствах, которые он питает к ним (кроме, конечно, Эллен). Он поведал ей и о планах на будущее: о надежде, что на ближайшие годы у него будет работа, и о своей мечте самостоятельно сделать проект и построить новый собор. Том словно слышал ее реплики и вопросы. Она то приходила в восхищение, то радовалась, то одобряла, а то вдруг становилась подозрительной и принималась осуждать его. Иногда он чувствовал, что она права, иногда — нет. Если бы он признался кому-нибудь в этих своих беседах, его обвинили бы в сношениях с духами усопших, это привело бы в смятение священников, и они стали бы брызгать на него святой водой и изгонять нечистую силу, но Том понимал: в том, что происходило с ним, не было ровным счетом ничего сверхъестественного. Просто он так хорошо знал Агнес, что мог легко представить, как она отнеслась бы к той или иной ситуации.

Сам того не желая, он то и дело думал о ней. Очищая ножом грушу для маленькой Марты, Том вспоминал, как Агнес всегда смеялась над его стараниями срезать шкурку одной неразрывной полоской. Когда ему надо было что-нибудь написать, мысли его обязательно возвращались к ней, ибо она научила его всему тому, что сама узнала от своего отца, священника, и в голове Тома оживали воспоминания о том, как Агнес учила его зачищать гусиное перо или писать слово caementarius, что по-латыни означает «каменщик». А когда, умываясь по воскресеньям, он намыливал бороду, то вновь вспоминал, как в молодости она заставляла его тщательно мыться с мылом, говоря, что это убережет его от вшей и чирьев. Дня не проходило без того, чтобы в его памяти не оживала Агнес.

Том знал, что и с Эллен ему повезло, и по достоинству ценил ее. Она была неповторима: в ней сидела какая-то чертовщинка, которая делала ее чрезвычайно привлекательной. Он чувствовал бесконечную благодарность к этой женщине за то, что в то страшное утро после смерти Агнес она утешила его горе, но порой ему казалось, что было бы лучше, если бы он встретил ее не через несколько часов, а через несколько дней после того, как он похоронил жену, ибо тогда у него было бы какое-то время, чтобы побыть в одиночестве и скорби. Конечно, он не стал бы соблюдать траур — это для лордов и монахов, простым людям не до того, — но зато, прежде чем вступить в сожительство с Эллен, он успел бы свыкнуться с мыслью, что Агнес покинула его навсегда. По правде говоря, сначала он не больно-то задумывался над всем этим, ибо в те дни угроза голодной смерти, смешанная со страстью к Эллен, приводила его в состояние, близкое к истерии. Но с тех пор как он обрел работу и уверенность в завтрашнем дне. Тома начали мучить приступы раскаяния. Порой казалось, что, вспоминая жену, он не просто тосковал по ней, но еще и оплакивал свою собственную молодость. Никогда уже больше не быть ему таким наивным, энергичным, ненасытным и сильным, каким он был тогда, когда впервые влюбился.

Он доел хлеб и, не дожидаясь других, вышел из трапезной и отправился в галерею. Проделанной здесь работой Том был доволен: трудно было представить, что всего три недели назад все это было завалено грудой камней. О катастрофе напоминали только треснутые плиты настила, которым он так и не сумел найти замены.

Правда, кругом было очень много пыли. Пожалуй, надо будет еще раз все подмести и сбрызнуть водой. Он прошел через развалины церкви и увидел лежавшую там почерневшую балку, на которой были написаны какие-то слова. Том медленно прочитал: «Альфред — свинья». Так вот что взбесило Альфреда! Вокруг валялось множество не сгоревших дотла бревен. Том решил отрядить несколько работников, чтобы они собрали весь этот уцелевший лес и распилили его на дрова. «Строительная площадка должна выглядеть опрятно, — говаривала Агнес, когда собирался приехать кто-то важный, — ведь ты хочешь, чтобы они были рады, что поставили тебя за главного». «Да, дорогая», — подумал Том и, улыбнувшись, пошел дальше.
* * *

Приблизительно в миле от Кингсбриджа показалась скакавшая полем группа всадников. Она состояла из трех человек. Впереди на черном коне мчался сам Уолеран в развевающейся черной мантии. Вышедшие, чтобы приветствовать их, Филип и старшие монастырские чины ждали возле конюшни.

Филип пока не решил, как ему следовало поступить с Уолераном. Бесспорно, скрыв, что старый епископ умер, Уолеран обманул его, а когда правда обнаружилась, на лице архидиакона не было и тени смущения, и теперь Филип просто не знал, что сказать, однако он догадывался, что своими жалобами все равно ничего не добьется. Как бы там ни было, после катастрофы все это уже отошло на второй план. Просто в будущем Филипу следует быть крайне осторожным с Уолераном.

Под новым епископом был норовистый и все еще резвый, несмотря на то что пробежал уже много миль, жеребец. Подъезжая к конюшне, Уолеран перевел его на шаг, с силой натянув поводья. Филип это не одобрил: не к лицу священнику нестись сломя голову на коне, именно поэтому люди Божий, как правило, предпочитали более спокойных животных.

Плавным движением Уолеран соскочил со своего жеребца и передал конюху поводья. Филип по всей форме приветствовал его. Уолеран повернулся и внимательно посмотрел на развалины церкви. Взгляд его стал суровым.

— Дорого же нам обойдется этот пожар, Филип, — проговорил он.

Прежде чем Филип успел ответить, раздался голос Ремигиуса:

— Дело рук дьявола, милорд.

— Да? — усмехнулся Уолеран. — Мой опыт подсказывает, что в таких делах дьяволу обычно помогают монахи, которые разводят в церкви огонь, чтобы не так холодно было служить заутреню, или оставляют на колокольне зажженные свечи.

Филип был доволен, что епископ одернул Ремигиуса, однако его намеки нельзя было оставить без ответа.

— Я постарался выяснить возможные причины возгорания, — сказал он. — В ту ночь в церкви никто не зажигал огня — в этом я уверен, ибо сам присутствовал на заутрене. И уж многие месяцы никто не поднимался под крышу.

— Тогда каково твое объяснение? Молния? — скептически спросил Уолеран.

Филип покачал головой.

— Грозы не было. Похоже, что пожар начался вблизи алтаря. После службы мы действительно оставили на алтаре горящую свечу. Мы всегда так делали. Возможно, загорелось алтарное покрывало и полетевшие вверх искры попали на потолок, а он у нас был очень старый и сухой. — Филип пожал плечами. — Может быть, это не слишком хорошее объяснение, но лучшего у меня нет.

Уолеран кивнул.

— Пойдем посмотрим на разрушения поближе.

Спутниками епископа были стражник и молодой священник. Стражник остался присматривать за конями, а священник, который был представлен Филипу как Дин Болдуин, пошел вместе с Уолераном. Когда они проходили через лужайку, Ремигиус, придержав епископа за руку, сказал:

— Как видишь, дом для приезжих не пострадал.

Все остановились и оглянулись. «О чем это он?» — раздраженно подумал Филип. Если дом для приезжих не пострадал, зачем же тогда на него смотреть? Как раз в это время из кухни возвращалась жена Тома. Филип украдкой взглянул на Уолерана. Тот выглядел слегка взволнованным. Филип вспомнил, как испугался Уолеран, увидев ее возле дворца епископа. Что же за тайна была связана с этой женщиной?

Уолеран быстро посмотрел на Ремигиуса и чуть заметно кивнул, затем он повернулся к Филипу и спросил:

— А кто там живет?

Филип был абсолютно уверен, что епископ узнал ее.

— Мастер-строитель с семьей, — сказал он.

Уолеран вновь кивнул, и они пошли дальше. Теперь Филип знал, почему Ремигиус привлек внимание к дому для приезжих: он хотел убедиться, что Уолеран видел эту женщину. Филип решил при первой же возможности сам расспросить ее обо всем.

Они подошли к лежавшей в руинах церкви. Семь или восемь монахов и монастырских служек под руководством Тома поднимали полусгоревшую башню. Кругом была рабочая суета, но относительный порядок. Филип чувствовал, что эта атмосфера всеобщей занятости создавала о нем благоприятное впечатление, хотя главная заслуга принадлежала Тому.

Возвышавшийся над всеми остальными Том пошел им навстречу.

— Вот наш мастер-строитель Том, — сказал Уолерану Филип. — Благодаря ему уже можно снова пользоваться галереей и криптой.

— А я тебя помню, — взглянул на Тома Уолеран. — Ты приходил ко мне сразу после Рождества, но у меня не было для тебя работы.

— Это так, — проговорил Том глухим, хриплым от пыли голосом. — Может быть, Господь приберег меня, чтобы в трудную минуту я смог помочь приору Филипу.

— А ты философ, строитель, — усмехнулся епископ.

Покрытое пылью лицо Тома слегка покраснело. Филип подумал, что у Уолерана, должно быть, крепкие нервы, коли он осмеливается подшучивать над таким верзилой, даже несмотря на то, что он епископ, а Том всего лишь каменщик.

— Что ты намерен делать дальше? — спросил Уолеран.

— Мы должны сделать так, чтобы здесь было безопасно, — смиренно ответил Том. — Для этого нужно разломать оставшиеся стены, прежде чем они на кого-нибудь упадут. Затем мы расчистим площадку для строительства новой церкви. Как можно быстрее нам надо найти высокие деревья для балок новой крыши — чем дольше они будут сушиться, тем лучше будет крыша.

— Прежде чем мы начнем валить деревья, мы должны найти деньги, чтобы заплатить за них, — поспешил сказать Филип.

— Об этом мы поговорим позже, — таинственно проговорил Уолеран.

Замечание епископа заинтриговало Филипа. Он надеялся, что у Уолерана был какой-то план, где раздобыть деньги для новой церкви. Если бы монастырь был вынужден положиться только на собственные средства, он не смог бы начать строительство еще много лет. Последние три недели Филип лихорадочно ломал голову над этой проблемой, но так ничего и не придумал.

Он повел гостей по расчищенной в развалинах дорожке к галерее. Уолерану было достаточно беглого взгляда, чтобы понять, что здесь все уже было приведено в порядок. Отсюда через лужайку они направились к дому приора, что стоял в юго-восточном углу территории монастыря.

Зайдя в помещение, Уолеран снял мантию и, протянув к огню свои бледные руки, сел. Брат Милиус принес горячее ароматное вино в небольших деревянных чашах. Отпив глоток, Уолеран сказал Филипу:

— Не приходило ли тебе в голову, что Том Строитель мог сам и устроить этот пожар, чтобы получить работу?

— Да, приходило, — признался Филип. — Но я не думаю, что он это сделал. Ему бы пришлось проникнуть в церковь, которая была надежно заперта.

— Но он мог войти в нее днем и спрятаться.

— Тогда он не смог бы оттуда выбраться после начала пожара, — покачал головой Филип. Однако не это было истинной причиной, по которой он был уверен, что Том невиновен. — Как бы там ни было, я не верю, что Том способен на такое. Он очень разумный человек — гораздо более разумный, чем тебе могло показаться с первого взгляда, — но вовсе не хитрый. Думаю, если бы он был виноват, я бы по его лицу смог догадаться об этом, когда, глядя ему в глаза, спрашивал, что он думает по поводу возможной причины пожара. К удивлению Филипа, Уолеран тут же с ним согласился.

— Сдается мне, ты прав, — сказал он. — Пожалуй, он действительно не смог бы поджечь церковь. Он не тот человек.

— Возможно, мы никогда так наверняка и не узнаем, как начался пожар, — проговорил Филип. — Но сейчас нам надо серьезно подумать о том, где достать денег для новой церкви. Я не знаю…

— Да-да, — прервал его Уолеран, делая знак рукой помолчать. Он повернулся к остальным присутствовавшим. — Мне надо поговорить с приором Филипом наедине. Прошу всех оставить нас.

Филип был заинтригован. Он понятия не имел, почему Уолеран хотел поговорить с ним с глазу на глаз.

— Прежде чем мы уйдем, милорд, — произнес Ремигиус, — дозволь поведать об одной проблеме, о которой братья просили меня доложить тебе.

«Что еще?» — подумал Филип.

Уолеран скептически поднял бровь.

— А почему они просят тебя, а не вашего приора поговорить со мной?

— Потому что приор Филип глух к их жалобам.

Филип был рассержен и озадачен. Никаких жалоб ему не поступало. Ремигиус просто пытался очернить Филипа, устроив сцену на глазах у нового епископа. Филип поймал на себе вопросительный взгляд Уолерана и, стараясь выглядеть как можно невиннее, пожал плечами.

— Мне не терпится услышать, в чем же состоит эта жалоба, — сказал он. — Пожалуйста, начинай, брат Ремигиус, если ты уверен, что вопрос настолько серьезный, что требует внимания епископа.

— В монастыре живет женщина, — начал Ремигиус.

— Опять об этом! — гневно воскликнул Филип. — Да она жена строителя и живет в доме для приезжих.

— Она ведьма, — прошипел Ремигиус.

Филип не мог понять, зачем Ремигиус делает это, ведь он уже пытался запрячь эту лошадку — не повезла. Вопрос был спорный, но главным здесь был приор, и Уолеран склонялся к тому, чтобы поддержать Филипа, поскольку вовсе не хотел, чтобы его звали каждый раз, когда Ремигиус будет не согласен со своим начальством.

— Никакая она не ведьма, — утомленным голосом сказал Филип.

— А ты допросил эту женщину? — спросил Уолеран.

Филип вспомнил, что обещал братьям поговорить с ней, но так и не сделал этого: он только беседовал с ее мужем и просил его, чтобы он велел ей держаться в тени. А жаль, ибо тем самым он давал Ремигиусу возможность критиковать себя, но все это было не так важно, и Филип чувствовал уверенность, что Уолеран все равно не примет сторону Ремигиуса.

— Я не допрашивал ее, — признался он. — Но никаких свидетельств колдовства нет, да и вся их семья вполне добропорядочная и весьма набожная.

— Она ведьма, живущая во грехе с мужчиной без благословения церкви! — вскричал Ремигиус, пылая праведным гневом.

— Что? — взорвался Филип. — Это с кем же она живет во грехе?

— Со строителем.

— Глупец! Он ее муж!

— Не муж он ей, — торжествующе проговорил Ремигиус. — Они не венчаны и только месяц как знакомы друг с другом.

Филип совсем растерялся. Этого он даже не подозревал. Ремигиус захватил его врасплох.

Если сказанное Ремигиусом было правдой, формально эта женщина действительно совершала грех. Обычно на такое сожительство смотрели сквозь пальцы, ибо очень многие пары не спешили освящать в церкви свой союз до тех пор, пока не проживут вместе какое-то время либо не зачнут первого ребенка. На самом деле в беднейших или наиболее отдаленных частях страны некоторые пары жили как муж с женой десятилетиями, растили детей, и, только когда уже нарождались внуки, они решались прийти к священнику с просьбой благословить их брак. Однако одно дело, когда приходский священник проявляет снисходительность к бедным крестьянам где-нибудь на окраинах христианского мира, и совсем другое, когда подобный грех совершается важным служащим монастыря прямо в стенах святой обители.

— Что заставляет тебя думать, что они не женаты? — скептически спросил Филип, хотя был уверен, что, прежде чем заговорить об этом перед Уолераном, Ремигиус все проверил.

— Я наткнулся на дравшихся мальчишек из этой семьи, которые сказали мне, что они не братья. А потом всплыло и все остальное.

Филип был очень разочарован в Томе. Хоть внебрачное сожительство и было весьма распространенным грехом, но монахи, которые покинули мир плотских страстей, относились к нему с особым неприятием. Как мог Том так поступить? Ему следовало бы знать, что это будет неприемлемо для приора. Филип почувствовал, что злится на Тома даже больше, чем на Ремигиуса, подлость которого была очевидна.

— Почему же ты ничего не сказал мне, твоему приору? — спросил он его.

— Я узнал об этом только сегодня утром.

Разбитый, Филип откинулся на спинку своего стула. Ремигиусу удалось-таки подловить его, и теперь он выглядел весьма глупо. Это была месть Ремигиуса за свое поражение на выборах. Филип посмотрел на Уолерана: жалоба была обращена к нему — ему и выносить приговор.

— Все ясно, — без колебании сказал епископ. — Женщина должна признаться в совершенных ею грехах и принести публичное покаяние. Затем она должна покинуть монастырь и в течение года жить в строгости и целомудрии отдельно от строителя. После этого они могут пожениться.

Год в разлуке — это суровое наказание. Филип считал, что, осквернив монастырь, она заслужила его. Однако Филипа очень беспокоило, какова будет ее реакция.

— Она может и не подчиниться твоему решению, — неуверенно сказал он.

Уолеран пожал плечами.

— Тогда гореть ей в аду.

— Я боюсь, если она покинет Кингсбридж, Том может уйти вместе с ней.

— Другие строители найдутся.

— Конечно. — Филипу было бы жаль потерять Тома. Но по выражению лица Уолерана он видел, что епископ был бы не против, если бы Том и его женщина навсегда убрались из Кингсбриджа; и снова он спрашивал себя, почему она так волновала их.

— А теперь уходите все и дайте мне побеседовать с вашим приором, — приказал Уолеран.

— Минуту, — резко заговорил Филип. В конце концов, это был его дом, а они были его монахами, и он, а не Уолеран, должен был собирать и отпускать их. — Об этом деле я сам поговорю со строителем. Никто из вас не смеет никому рассказывать об этом, слышите? Того, кто ослушается меня, ждет суровое наказание. Понятно, Ремигиус?

— Да, — процедил тот.

Филип, ничего не говоря, вопросительно взглянул на него. Наступило тягостное молчание.

— Да, отче, — выдавил наконец Ремигиус.

— Ладно, а теперь ступайте.

Ремигиус, Эндрю, Милиус, Катберт и Дин Болдуин — все удалились. Уолеран налил себе еще немного горячего вина и вытянул к огню ноги.

— От этих женщин всегда одни только неприятности, — проговорил он. — Когда в конюшне кобыла, жеребцы начинают кусать конюхов, лягаться и творить прочие безобразия. Даже мерины перестают слушаться. Вот и монахи, как мерины: плотская любовь им недоступна, но бабий дух они чуют издалека.

Филип смутился. Ни к чему были столь откровенные слова. Он уставился на свои руки и сказал:

— Как насчет постройки церкви?

— Ах да. Должно быть, ты слышал, что то дело, с которым ты приходил ко мне — по поводу графа Бартоломео и заговора против короля Стефана, — обернулось для нас наилучшим образом.

— Да. — Казалось, прошла уйма времени с тех пор, как, дрожа от страха, Филип ездил в епископский дворец, чтобы рассказать о готовившемся против избранного церковью короля заговоре. — Я слышал, что Перси Хамлей напал на Ерлскастл и захватил графа в плен.

— Так и есть. Сейчас Бартоломео в темнице в Винчестере ожидает решения своей участи, — удовлетворенно сказал Уолеран.

— А граф Роберт Глостер? Он был более могущественным заговорщиком.

— А потому и наказание его будет более легким. По сути дела, он вообще не понесет никакого наказания. Он поклялся в верности королю Стефану, и его участие в заговоре было… прощено.

— Но какая во всем этом связь с нашим собором?

Уолеран встал и подошел к окну. Когда он посмотрел на развалины церкви, его глаза наполнились неподдельной тоской, и Филип понял, что, несмотря на всю его светскость, в нем дремало подлинное благочестие.

— Наше участие в разгроме Бартоломео делает короля Стефана нашим должником. И пока еще свежа память, ты и я должны поехать к нему.

— К королю?! — опешил Филип. Это предложение его несколько напугало.

— Он спросит нас, какую мы желаем награду.

Филип понял, к чему клонит Уолеран, и весь затрепетал.

— И мы скажем ему…

Уолеран отвернулся от окна и посмотрел на Филипа; его глаза стали похожими на черные драгоценные камни, в которых блестела жажда власти.

— Мы скажем ему, что желаем иметь в Кингсбридже новый собор, — договорил он начатую Филипом фразу.
* * *

Том знал, что Эллен поднимет шум.

Она и так уж злилась за то, что случилось с Джеком, и Тому надо было как-то успокоить ее. Но известие о «покаянии», которое должна была принести Эллен, теперь могло лишь подлить масла в огонь. Тому очень хотелось отложить объяснение с ней на день-два, чтобы дать ей время немного остыть, но приор Филип сказал, что она должна покинуть монастырь до наступления ночи; и так как Филип сообщил ему об этом требовании в полдень, его разговор с Эллен состоялся во время обеда.

В трапезную они направились вместе с остальными монастырскими работниками после того, как монахи закончили свой обед и ушли. За столом было тесно, но Том подумал, что, возможно, это и неплохо, ибо присутствие посторонних должно было несколько сдержать Эллен.

Но Том ошибался, и очень скоро он это понял.

Он попытался сообщить ей эту неприятную весть осторожно, маленькими порциями.

— Они знают, что мы не женаты, — начал он.

— Кто им наболтал? — зло спросила Эллен. — Какой-нибудь скандалист?

— Альфред. Не вини его — хитрый монах Ремигиус вытянул из него все как есть. Как бы там ни было, мы ведь не просили детей держать это в тайне.

— Я не виню мальчишку, — сказала она уже более спокойным голосом. — Ну и что же они говорят?

Том, наклонившись над столом, подался вперед и прошептал:

— Они говорят, что ты вступила во внебрачную связь. — Он молил Бога, чтобы их никто не услышал.

— Я вступила во внебрачную связь? — громко переспросила она. — А как насчет тебя? Разве этим монахам неизвестно, что для того, чтобы вступить в связь, нужны двое?

Сидевшие поблизости люди засмеялись.

— Тише! — поморщился Том. — Они говорят, что мы должны пожениться.

Она в упор посмотрела на него.

— Если бы это было все, ты не выглядел бы таким жалким, Том Строитель. Выкладывай остальное.

— Они хотят, чтобы ты исповедалась в своем грехе.

— Притворные извращенцы! — с омерзением воскликнула она. — Каждую ночь проводят друг у друга в задницах, а потом у них хватает наглости называть то, что мы делаем, грехом.

Смех в трапезной усилился. Работники прекратили свои разговоры и принялись слушать Эллен.

— Не так громко, — взмолился Том.

— Как я понимаю, они хотят, чтобы я еще и принесла публичное покаяние. Им бы только унизить меня. Что им еще нужно? Давай, говори правду! Ведьме лгать нельзя.

— Перестань! — зашипел Том. — Этим ты только делаешь хуже.

— Тогда говори.

— Нам придется год прожить порознь, и ты должна будешь соблюдать целомудрие…

— Да нассать мне на это! — закричала Эллен.

Теперь на них уже смотрели все.

— И на тебя мне нассать, Том Строитель, — не унималась она. Только сейчас до нее дошло, что она была в центре всеобщего внимания. — И на всех вас тоже! — крикнула она сидевшим за столом работникам. Большинство из них весело улыбались. На нее было трудно обижаться, возможно, потому, что раскрасневшееся лицо и золотистые глаза делали ее такой очаровательной. Эллен встала. — Нассать мне на Кингсбриджский монастырь! — Под гром аплодисментов она вскочила на стол и пошла вдоль него. Обедавшие работяги с хохотом убирали с ее дороги свои миски с супом и кружки с пивом и, когда она проходила, ставили их обратно. — Нассать мне на приора! — продолжала Эллен. — И на его помощника нассать, и на ризничего, и на регента хора, и на казначея, и на все их дела и указы, и на их сундуки, полные серебряных монет! — Она дошла до конца стола. Рядом стоял другой стол, поменьше, на котором лежала раскрытая книга и за которым во время монашеской трапезы обычно сидел один из братьев и читал вслух. На него-то Эллен и перепрыгнула с обеденного стола.

Том вдруг понял, что должно было произойти дальше.

— Эллен! — заорал он. — Не надо! Пожалуйста…

— Нассать мне на Завет Святого Бенедикта! — визжала она изо всех сил. Затем, задрав юбку, она подогнула колени и стала мочиться прямо на раскрытую книгу.

Находившиеся в трапезной мужчины ревели от хохота, стучали кулаками по столу, топали ногами, выли, свистели и улюлюкали. Том не был уверен, разделяют ли они презрение Эллен к священному Завету или просто им доставляет удовольствие смотреть на красивую женщину, выставившую себя на всеобщее обозрение таким образом. В ее бесстыдной вульгарности было что-то эротическое, но в то же время невозможно было удержаться от волнения, глядя, как кто-то открыто оскверняет книгу, которую монахи считали своей святыней. Но какая бы на самом деле причина ни была, а зрелище им нравилось.

Эллен спрыгнула со стола и под бурю оваций выбежала в дверь.

Все разом заговорили. Никто в жизни не видел ничего подобного. Том был шокирован и смущен: он знал, что последствия будут ужасными. Хотя в то же время не мог отделаться от восхищения: «Какая женщина!»

Мгновение спустя Джек вскочил и с чуть заметной усмешкой на своем распухшем лице помчался за матерью.

Том посмотрел на Альфреда и Марту. Вид у Альфреда был озадаченный, а Марта хихикала.

— Вы тоже ступайте, — сказал Том и вместе с детьми вышел из трапезной.

На улице Эллен нигде не было видно. Они нашли ее в доме для приезжих. Она сидела на стуле и ждала его. На ней был надет плащ, в руке она держала свою большую кожаную сумку. Она была спокойна и собранна. Когда Том увидел приготовленную сумку, сердце его похолодело, но он сделал вид, что ничего не заметил.

— За такие вещи прямая дорога в ад, — сказал он.

— А я в ад не верю.

— Я все же надеюсь, они позволят тебе исповедаться и принести покаяние.

— Я не собираюсь исповедоваться.

Он вдруг почувствовал, что больше не в силах сдерживать себя.

— О Эллен, не уходи!

Ее глаза были полны печали.

— Послушай, Том. До того как я повстречала тебя, у меня была пища, чтобы есть, и жилье, чтобы жить. Я ни от кого не зависела и была уверена в завтрашнем дне. И никто мне не был нужен. Но с тех пор, как мы вместе, я узнала такой голод, какого не испытывала за всю свою жизнь. Сейчас у тебя есть работа, но нет никакой уверенности в том, что это надолго: ведь у монастыря нет денег на строительство новой церкви, а значит, следующей зимой ты снова можешь оказаться на дороге.

— Филип как-нибудь достанет деньги, — проговорил Том. — Я просто уверен.

— Ты не можешь быть уверен в этом.

— Не веришь! — с горечью сказал Том и, сам того не желая, добавил: — Ты, как Агнес, не хочешь поверить в мой собор.

— О Том, если бы дело было только во мне, я бы осталась. — Голос ее был грустным. — Но посмотри на моего сына.

Том взглянул на Джека. Лицо мальчика было пурпурное от ушибов, его ухо так распухло, что было вдвое больше обычного, в ноздрях запеклась кровь, а передний зуб был сломан.

— Я боялась, — продолжала Эллен, — что, если мы останемся в лесу, из него вырастет зверь. Но если это та цена, которую надо заплатить, чтобы научить его жить среди людей, то она мне не подходит. Я возвращаюсь в лес.

— Прошу тебя, не говори так, — в отчаянии взмолился Том. — Давай все обсудим. Не стоит принимать поспешное решение…

— Оно не поспешное, совсем не поспешное, Том, — тоскливо сказала Эллен. — Мне так грустно, что я даже не могу больше злиться: Я действительно хотела быть твоей женой. Но не любой ценой…

«Если бы Альфред не преследовал Джека, ничего этого бы не случилось», — подумал Том. Но ведь это были всего лишь мальчишеские стычки, разве не так? Или все же Эллен права, говоря, что, когда дело касается Альфреда, Том просто слепец? Том начал чувствовать, что был не прав. Возможно, ему следовало проявить больше твердости по отношению к Альфреду. Ребячьи потасовки — это одно дело, но ведь Джек и Марта гораздо меньше Альфреда. Наверное, он и правда хулиган.

Но теперь уже ничего нельзя было изменить.

— Поживи в деревне, — растерянно проговорил Том. — Подожди немного и увидишь, что будет.

— Не думаю, что теперь монахи мне это позволят.

Он понимал, она была права. Деревня принадлежала монастырю, и все ее жители платили монахам ренту — как правило, в виде нескольких дней работы на них, — так что, если монахам кто-либо был неугоден, они вполне могли отказать ему в жилье. И едва ли можно будет их осуждать, коли они откажут Эллен. Она сделала свой выбор и в буквальном смысле помочилась на свои шансы изменить его.

— Тогда я пойду с тобой, — сказал Том. — Монастырь должен мне уже семьдесят два пенса. Мы снова двинемся в путь. Нам же удавалось выжить до…

— А как же дети? — мягко прервала его Эллен.

Том вспомнил, как плакала от голода Марта. Он знал, что не может заставить ее снова пройти через все это. И кроме того, здесь, в монастыре, жил его маленький сынишка Джонатан. «Я не хочу больше бросать его, — сказал себе Том, — однажды я уже поступил так и возненавидел себя за это».

Но мысль о том, что ему придется потерять Эллен, была невыносима.

— Не рви себя на части, — успокоила его Эллен. — Все равно я больше не пойду бродить с тобой по дорогам. Это не выход, и с каждым днем нам будет только хуже. Я возвращаюсь в лес, а ты остаешься.

Он уставился на нее. Ему не хотелось верить, что все это она говорила серьезно, но, взглянув на ее лицо, он понял: надеяться было не на что. Том не знал, что еще сказать. Он раскрыл было рот, но так и не нашел подходящих слов. Он ощутил себя беспомощным. Эллен взволнованно дышала, ее грудь поднималась и опускалась. Том хотел прикоснуться к ней, но почувствовал, что она будет против этого. «Может быть, мне уже никогда не придется снова обнять ее», — подумал он. В это было трудно поверить. В течение нескольких недель он каждую ночь ложился рядом с ней и касался ее такого знакомого тела так же привычно, как касался своего собственного, и теперь оно вдруг стало недоступно, и Эллен сделалась будто чужая.

— Не смотри так печально, — сказала она. В ее глазах стояли слезы. — Мне жаль, что я сделала тебя несчастным.

— Не стоит жалеть об этом. Лучше помни, что ты подарила мне столько счастья. Вот от чего больно. Столько счастья…

Рыдание сорвалось с ее губ. Она отвернулась и, не проронив ни слова, вышла.

Джек и Марта пошли за ней. Альфред некоторое время в растерянности колебался, затем тоже вышел.

Том стоял и неотрывно глядел на стул, на котором она только что сидела. «Нет, — стучало у него в висках, — это не может быть правдой, она не бросит меня».

Он опустился на стул, все еще хранивший тепло ее тела, тела, которое он так любил. Сидя с окаменевшим лицом, он старался остановить подступившие слезы.

Том знал, Эллен уже не передумает. Она всегда была человеком, который, однажды приняв решение, доводит его до конца.

Хотя, возможно, в конце концов она пожалеет об этом.

Том ухватился за эту ниточку надежды. Он знал, что она его любит. Ее чувство к нему не изменилось. Не далее как прошлой ночью она так неистово его любила, словно утоляла нестерпимую жажду, и, после того как он удовлетворился, она легла на него сверху и никак не могла остановиться, жадно целуя его и задыхаясь в его бороде, снова и снова кончая, пока наслаждение не истощило ее до такой степени, что у нее уже больше не было сил продолжать. Но не только совокупление доставляло ей радость. Эллен и Том наслаждались каждой проведенной вместе минутой. Они постоянно разговаривали, гораздо больше, чем это было у него с Агнес даже в первые дни их знакомства. «Она будет скучать не меньше, чем я, — размышлял Том. — Через некоторое время, когда уляжется ее гнев и она свыкнется с новой жизнью, она начнет тосковать по кому-то, с кем можно поговорить, по крепкому телу, чтобы обнять его, и по бородатому лицу, которое можно целовать. И тогда она вспомнит обо мне».

Но она была гордой. Может быть, слишком гордой, чтобы вернуться, даже если она захочет этого.

Том вскочил со своего стула. Он должен был рассказать ей обо всем, что было у него на душе. Выбежав из дома, он увидел ее у монастырских ворот. Она прощалась с Мартой. Том помчался мимо конюшни и догнал ее.

Эллен грустно улыбнулась ему.

— Прощай, Том.

Он взял ее за руки.

— Ты вернешься когда-нибудь? Просто чтобы повидать нас. Если я буду знать, что ты ушла не навсегда, что в один прекрасный день я снова увижу тебя, пусть на несколько минут, — если я буду это знать, я смогу пережить нашу разлуку.

Она в нерешительности молчала.

— Прошу тебя!

— Хорошо, — тихо сказала Эллен.

— Поклянись.

— Я не верю клятвам.

— Зато я верю.

— Ну ладно. Клянусь.

— Спасибо тебе. — Он нежно притянул ее к себе. Она не сопротивлялась. Он крепко обнял ее, и самообладание покинуло его, по щекам потекли слезы. Наконец Эллен отстранилась. Том неохотно отпустил ее, и она повернулась к воротам.

В этот момент со стороны конюшни донесся какой-то шум. Было похоже, что норовистый конь не слушался своего хозяина, бил копытами и храпел. Они непроизвольно оглянулись. Это был черный жеребец Уолерана Бигода, которого как раз собирался оседлать сам епископ. Его глаза встретились с глазами Эллен, и он застыл на месте.

И тогда она запела.

Том не знал этой песни, хотя он много раз слышал пение Эллен. Голос ее звучал печально, и, несмотря на то что слова песни были французскими. Том понял их достаточно хорошо.

Жаворонок, пойманный в сети охотника, Песнь свою сладкую петь продолжает, Словно той песни мелодия звонкая Дорогу к свободе ему открывает.

Том оторвал взгляд от Эллен и посмотрел на епископа. Уолеран казался потрясенным: его рот приоткрылся, глаза вылезли из орбит, а лицо стало смертельно бледным. Том изумился: почему простая песенка смогла напугать такого человека?

Бедную пташку охотник схватил, Свободы лишив навсегда. Все люди и птицы должны умереть, Но песня жить будет всегда.

— До свидания, Уолеран Бигод! — крикнула Эллен. — Я покидаю Кингсбридж, но не покидаю тебя. Я буду приходить к тебе в твоих снах.

«И в моих», — подумал Том.

Какое-то время все стояли неподвижно.

Держа Джека за руку, Эллен пошла прочь. Все молча смотрели, как она миновала монастырские ворота и растворилась в сгущавшихся сумерках.

0

18

Часть II
1136–1137
Глава 5
I

И после того как ушла Эллен, по воскресеньям в доме для приезжих стало тихо. Альфред на лугу за речкой гонял с деревенскими мальчишками мяч, а марта, которая очень скучала по Джеку, играла в дочки-матери, наряжая свою куклу, готовя ей похлебку и занимаясь воображаемым хозяйством. Том работал над проектом своего собора.

Разок-другой он намекнул Филипу, что тому следовало бы подумать насчет того, какую церковь он хотел бы построить, но приор то ли не заметил, то ли предпочел сделать вид, что не понял смысла этих намеков. Голова его была забита другими заботами. Однако том все продолжал размышлять об этом, особенно по воскресеньям.

Ему нравилось, сидя у двери дома для приезжих, смотреть через лужайку на развалины сгоревшего собора.

На куске шиферной плитки он иногда делал эскизы, но основную часть своего замысла держал в голове. Он знал, что большинству людей было трудно зримо представить себе большие и сложные архитектурные сооружения, хотя для него это всегда было проще простого.

Тем, как он справился с расчисткой руин. Том завоевал доверие и благодарность приора, но Филип все еще видел в нем лишь случайного, наемного каменщика, и потому Том должен был доказать, что способен создать проект настоящего собора, а затем и построить его.

Однажды воскресным днем, месяца через два после ухода Эллен, Том почувствовал, что созрел для того, чтобы начать делать чертеж.

Из тростника и гибких прутьев он сплел коврик размером три фута на два и по периметру прикрепил аккуратные деревянные планки — получилось нечто вроде подноса. Затем он, прокалив мел, приготовил известь, смешал ее с небольшим количеством штукатурки и залил этой кашицей коврик. Когда раствор начал подсыхать, он взял иглу и прочертил несколько линий. Для проведения прямых линий он использовал свою железную футовую линейку, для прямых углов — квадратную пластинку, а для закруглений — циркуль.

Том решил сделать три чертежа: поперечный разрез, чтобы объяснить, из каких конструкционных элементов состоит церковь; вертикальную проекцию, чтобы продемонстрировать великолепные пропорции здания, и общий план, из которого станет ясно, как будут располагаться внутренние помещения. Он начал с поперечного разреза.

В своем воображении он представил, как будет выглядеть собор, если с него срезать, словно горбушку с буханки хлеба, стену западного фасада и заглянуть внутрь, и начал рисовать.

Это было вовсе не трудно. Сначала Том изобразил проход под прямоугольной аркой. Получился внутренний вид нефа, если на него смотреть с торца. Потолок нефа, как это было и в старой церкви, будет ровный и деревянный. Вообще-то, Тому гораздо больше нравились сводчатые каменные потолки, но он знал, что это Филипу не по карману.

Над нефом он нарисовал треугольную крышу. Ширина здания определялась шириной крыши, а та, в свою очередь, зависела от длины деревянных балок. Было очень трудно раздобыть бревна длиннее тридцати пяти футов, и, кроме того, они стоили бешеные деньги. (Хороший строительный лес был так дорог, что идеально ровные деревья нередко срубались и продавались владельцами задолго до того, как они дорастут до этой длины.) Том рассчитывал, что неф его собора будет шириной в тридцать два фута.

Изображенный им неф получился высоким, просто невероятно высоким. Но ведь здание собора должно потрясать, воображение, вызывать своими размерами благоговейный трепет и своей величественностью заставлять прихожан обращать к небесам их взоры. Люди потому и приходили сюда, что соборы были самыми громадными сооружениями: простой человек, ни разу не побывавший в храме, мог так и прожить жизнь, даже не увидев здания, значительно превосходящего своими размерами лачугу, в которой он жил.

Увы, то, что нарисовал Том, непременно бы рухнуло. Стены ни за что не выдержали бы веса свинцовой крыши и деревянных балок. Их надо было надежно укрепить.

С этой целью по обеим сторонам Том пририсовал закругленные сверху арочные проходы высотой в половину нефа. Это были боковые приделы. У них должны были быть полукруглые каменные потолки: поскольку приделы были гораздо уже нефа, их каменные своды обойдутся не так дорого. У каждого бокового придела будет односкатная пологая крыша.

Пристроенные к нефу боковые приделы обеспечат его стенам некоторую поддержку. Но этого будет еще недостаточно. Между крышами и сводчатыми потолками приделов Том выстроит ряд дополнительных подпорок. Он изобразил одну из них: каменная арка протянулась от верхней части стены бокового придела к стене нефа. В том месте, где та арка опиралась на стену придела. Том связал ее с массивным контрфорсом, выпиравшим из стены церкви, а сверху приделал небольшую башенку, которая должна будет добавить контрфорсу веса и несколько украсить его.

Без усиливающих надежность всей конструкции элементов бокового придела, подпорок и контрфорсов построить захватывающую дух церковь просто не удастся, но может оказаться, что все это будет не так просто объяснить монаху, и, чтобы было понятнее, Том нарисовал еще и небольшой эскиз.

Затем он принялся чертить фундамент, который уходил далеко вниз под стены собора. Работники всегда поражались, что им приходилось рыть под фундаменты такие глубокие котлованы.

Рисунок получился простым, слишком простым, чтобы его можно было использовать в работе, но для показа приору он был в самый раз. Том хотел, чтобы Филип понял суть предлагаемой ему идеи, ясно представил себе будущее здание и пришел от него в восторг. Но это вовсе не просто, когда видишь лишь несколько начерченных на штукатурке линий. Поэтому, чтобы помочь Филипу разобраться. Том должен будет приложить максимум своего старания.

Изображенные на поперечном разрезе стены выглядели монолитными, но такими они, конечно же, не будут. Том принялся рисовать вертикальную проекцию стены нефа, ее вид изнутри. Она как бы имела три уровня. Нижнюю половину вообще едва ли можно было назвать стеной, ибо она представляла собой ряд колонн, на которых покоились полукруглые арки. Это называлось аркадой. Сквозь сводчатые проходы аркады были видны закругленные окна бокового придела. Эти окна должны будут располагаться четко на одной линии с арками, тогда уличный свет сможет беспрепятственно попадать в неф. Колонны же образуют один ряд с установленными на внешних стенах контрфорсами.

Над каждой аркой аркады Том изобразил по три маленькие арочки, которые образовали верхнюю галерею, или галерку. Она будет темной, ибо прямо за ней должна находиться пологая крыша бокового придела.

Под самым потолком разместится ряд окон, через которые будет освещаться верхняя часть нефа.

В те дни, когда строился старый Кингсбриджский собор, желая сделать здание более прочным, каменщики в основном полагались на толщину стен, в которых были такие низенькие и маленькие окна, что через них свет внутрь практически не попадал. Современные же строители уже поняли, что для того, чтобы здание было достаточно надежным, его стены прежде всего должны быть идеально прямыми и ровными.

По замыслу Тома три уровня стены нефа — аркада, галерка и верхний ряд окон — были расположены в пропорции 3:1:2. Аркада занимала половину высоты стены, а галерка — третью часть высоты верхней половины. При строительстве церкви пропорции играли решающую роль: они создавали подсознательное ощущение правильности всего сооружения. Рассматривая законченный чертеж. Том пришел к выводу, что он выглядел очень элегантно. Но будет ли и Филип того же мнения? Том отчетливо видел ярусы протянувшихся по всей длине церкви арок с их лепными украшениями и резьбой, на которых играло заходящее солнце… но сможет ли увидеть все это и Филип?

Он принялся за третий чертеж: общий план будущей церкви. В воображении Тома аркада состояла из двенадцати арок. Таким образом, церковь как бы делилась на двенадцать секций, которые назывались пролетами. Неф будет длиной в шесть пролетов, алтарь — в четыре, а между ними, занимая площадь седьмого и восьмого пролетов, расположится центральная часть собора с примыкающими к ней с двух сторон трансептами и поднимающейся высоко вверх башней.

Все соборы и почти все церкви строились тогда в форме лежащего креста. Конечно, в те времена крест являлся единственным наиболее важным символом христианства, но была в этом и практическая причина: трансепты обеспечивали здание дополнительной площадью для часовен и служебных помещений, таких как ризница или кладовая.

Начертив простой план церкви, он вернулся к своему предыдущему рисунку, на котором был изображен внутренний вид собора со стороны западного фасада. Теперь он пририсовал на нем поднимавшуюся за нефом над центральной частью здания башню.

Эта башня должна была быть либо в полтора, либо в два раза выше нефа. В первом случае здание будет иметь весьма привлекательные, гармоничные очертания, ибо тогда боковые приделы, неф и башня образуют одинаковые ступени, так как соотношение их высот будет равно 1:2:3. Если же башню сделать выше, то вся конструкция будет производить большее впечатление, в связи с тем что в этом случае неф будет в два раза выше боковых приделов, а башня — в два раза выше нефа, то есть они будут соотноситься в пропорции 1:2:4. Том выбрал второй вариант: другого собора ему уже не построить и он хотел дотянуться до самого неба. Он надеялся, что и Филип думает так же.

Если проект Тома будет одобрен приором, ему, конечно, придется все снова перерисовать, более тщательно и точно соблюдая масштаб. А потом надо будет сделать еще много-много других рисунков, сотни: цоколи, колонны, капители, консоли, дверные проемы, башенки, лестницы, горгульи[9] и бесчисленное количество деталей — чтобы все их нарисовать, у Тома уйдут годы. Но то, что он сейчас видел перед собой, было сущностью придуманного им собора, и собор этот был хорош: простой, недорогой, элегантный и с идеальными пропорциями.

Тому не терпелось кому-нибудь все это показать.

Он планировал сначала дать раствору как следует затвердеть, а затем, найдя подходящий момент, отнести свои чертежи к приору; но теперь, когда работа была закончена, он хотел, чтобы Филип незамедлительно увидел ее.

Однако не сочтет ли его Филип чересчур самонадеянным? Ведь он вовсе не просил Тома подготовить проект. Может быть, он уже решил доверить эту работу какому-нибудь другому мастеру, о котором слышал, что тот построил хороший собор для другого монастыря. Вполне возможно, что Филип просто поднимет его на смех.

Но, с другой стороны, если Том ничего ему не покажет, Филип может решить, что он не способен сделать проект, и наймет кого-нибудь еще, даже не принимая Тома в расчет. Этим рисковать было нельзя — пусть уж лучше приор считает Тома самонадеянным.

Близился вечер, но было еще светло. В монастыре в это время был час занятий. По всей вероятности, Филип сейчас находился у себя и читал Библию. Том решил пойти к нему.

Он осторожно взял свои чертежи и вышел из дома.

Проходя мимо развалин, он вдруг подумал, что построить новый собор будет невероятно трудно: потребуется столько камня, столько леса, столько строителей и столько лет жизни! И все это ему придется контролировать, добиваться того, чтобы поставки материалов осуществлялись постоянно, следить за качеством леса и камня, нанимать и увольнять строителей, неустанно при помощи отвеса и уровня проверять их работу, делать шаблоны для лепных украшений, придумывать и строить подъемные механизмы… Ему хотелось знать, сможет ли он с этим справиться.

Но потом он подумал о том, какой, должно быть, испытает восторг, создав что-то из ничего. Как, наверное, будет здорово в один прекрасный день на том месте, где сейчас лежит лишь груда камней, увидеть новую церковь и сказать: «Я построил ее».

Ему в голову пришла еще одна мысль, которая прежде была спрятана в самом дальнем и пыльном углу его сознания, то, в чем он боялся признаться даже самому себе. Агнес умерла без священника и была похоронена не на кладбище, а в неосвященной земле. Том хотел бы вернуться к ее могиле и привести туда священника, чтобы тот прочел над ней молитву, да еще, может быть, положить там небольшой надгробный камень, но он боялся, что если станет известно о месте ее захоронения, то рано или поздно наружу выйдет и вся правда о том, как он бросил своего ребенка, а это считалось убийством. По мере того как летели недели. Том все больше и больше беспокоился о душе Агнес, все чаще задумывался, как ей там, на небесах. Рассказать обо всем этом священнику он опасался, ибо не желал сообщать подробности. Но мысль о том, что, если он построит собор, на него снизойдет Божия благодать, утешала его, и он надеялся, что сможет попросить Господа позволить Агнес воспользоваться этой благодатью вместо него. Если бы Том мог посвятить свою работу над собором Агнес, он бы тогда знал, что душа ее пребывает в покое, и ему было бы легче.

Он подошел к дому приора. Это было небольшое одноэтажное здание. Хотя день выдался холодный, дверь оставалась открытой. «Я спокойный, умный человек, — сказал себе Том. — Мастер, всесторонне знающий все тонкости современного строительства. Именно тот, которому можно с радостью довериться».

Он вошел внутрь. Там была только одна комната. В одном углу стояла большая кровать с дорогими занавесками, в другом — маленький алтарь с распятием и свечой. Возле окна, озабоченно нахмурившись, приор Филип читал что-то, написанное на листе пергамента. Он поднял глаза и улыбнулся Тому.

— Что это у тебя?

— Рисунки, отче, — ответил Том, стараясь говорить ровным и уверенным голосом. — Для нового собора. Можно показать тебе?

Филип был удивлен и заинтригован.

— Обязательно.

Том увидел стоящий в углу большой аналой, перенес его к окну, поближе к свету, и пристроил на нем свою оштукатуренную раму. Филип взглянул на рисунки. Том следил за его лицом. Было ясно, что приор в жизни не видел чертежей зданий. Его лицо озадаченно нахмурилось.

Том принялся объяснять. Он указал на чертеж вертикальной проекции.

— Здесь показан один пролет нефа. Представь, что ты стоишь в центре и смотришь на стену. Вот колонны аркады. Они соединены арками. Через проход арки ты можешь видеть окна бокового придела. Над аркадой расположена галерка, а над ней — верхний ряд окон.

Филип начал понимать, что к чему, и выражение его лица прояснилось. Он быстро схватывал. Затем он посмотрел на общий план, и Том понял, что ему опять ничего не понятно.

— Когда нам надо разметить на строительной площадке, где должны будут подняться стены, — пояснил он, — где будут стоять колонны и как расположатся двери и опоры, мы пользуемся таким планом, который и показывает нам, где следует вбить колышки и натянуть веревки.

Лицо Филипа снова просветлело. То, что приор с трудом понимал чертежи, было даже хорошо: это давало Тому возможность быть более уверенным в себе и показать свою компетентность. Наконец Филип взглянул на поперечный разрез. Том объяснил:

— Вот это, в середине, неф с деревянным потолком. Над нефом башня. По обеим сторонам — боковые приделы, а на их внешних стенах — контрфорсы.

— Выглядит просто великолепно, — похвалил Филип. Рисунок поперечного разреза, на котором взору открывался весь интерьер церкви, словно западный фасад, подобно дверкам шкафа, был раскрыт настежь, произвел на него особое впечатление.

Он еще раз посмотрел на общий план.

— Неф будет занимать только шесть пролетов?

— Да, и четыре — алтарь.

— Не маловато?

— А ты можешь позволить больше?

— Я и это не могу позволить, — проговорил Филип. — Думаю, ты и понятия не имеешь, сколько будет стоить такая церковь.

— Я знаю точно, сколько она будет стоить, — сказал Том. На лице приора он увидел изумление: Филип не предполагал, что он мог делать расчеты. Том потратил несколько часов, чтобы до последнего пенни подсчитать, во что обойдется его проект. Однако Филипу он назвал округленную цифру. — Не больше трех тысяч фунтов.

Филип деланно рассмеялся.

— Я уже несколько недель потратил, вычисляя годовой доход монастыря. — Он помахал листком пергамента, который он столь озабоченно читал, когда вошел Том. — Это ответ. Три тысячи фунтов в год. И ни единого пенса не остается.

Том ничуть не удивился. Было очевидно, что в прошлом монастырским хозяйством управляли из рук вон плохо. Но он верил, что Филип сможет поправить финансовое положение Кингсбриджа.

— Ты найдешь деньги, святой отец, — сказал он и, как истинный христианин, добавил: — С Божией помощью.

Филип снова недоверчиво посмотрел на рисунки.

— Сколько времени ушло бы на строительство?

— Это зависит от того, сколько строителей будут у тебя работать, — ответил Том. — Если ты наймешь тридцать каменщиков с достаточным количеством помощников, подмастерьев, плотников и кузнецов, которые будут их обслуживать, на это потребуется пятнадцать лет: один год на фундамент, четыре года на алтарь, четыре на трансепты и шесть лет на неф.

Слова Тома, похоже, произвели на Филипа впечатление.

— Хотел бы, чтобы мои монахи могли так же, как ты, считать и думать на несколько лет вперед. — Он мечтательно разглядывал рисунки будущего собора. — Таким образом, от меня потребуется находить по двести фунтов в год. — Он задумался. Том почувствовал волнение: Филип начинал относиться к этому не как к абстрактному замыслу, а как вполне к осуществимому проекту. — Предположим, я смог бы достать больше денег, построим быстрее?

— Всему есть свой предел, — осторожно проговорил Том. Он опасался слишком обнадежить Филипа: в конце концов это могло привести к разочарованию. — Ты мог бы набрать шестьдесят каменщиков и, вместо того чтобы строить церковь частями, с востока на запад, сооружать все здание одновременно, тогда у тебя ушло бы на это лет восемь-десять. Будь у тебя народу еще больше, они станут только мешать друг другу, и работа пойдет медленнее.

Филип кивнул: это он понимал без труда.

— И все же даже с тридцатью каменщиками через пять лет восточная часть собора была бы закончена.

— Верно, и ты смог бы проводить там службы и соорудить новую раку для мощей святого Адольфа.

— А в самом деле. — Чувствовалось, что теперь Филип был сильно взволнован. — Я-то думал, что пройдут десятилетия, прежде чем у нас будет новая церковь. — Он внимательно посмотрел Тому в глаза: — Прежде ты когда-нибудь строил соборы?

— Нет, хотя мне приходилось проектировать и строить небольшие церкви. Однако я несколько лет работал на строительстве Эксетерского собора, закончив помощником мастера.

— Ты хочешь, чтобы это дело было поручено тебе, не так ли?

Том помедлил с ответом. С Филипом лучше быть откровенным: этот человек не терпит, когда с ним кривят душой.

— Да, отче. Я хочу, чтобы ты назначил меня мастером-строителем.

— Почему?

Том не ожидал этого вопроса. Причин было множество. «Потому что я видел, каким убогим был старый собор, и знаю, что смог бы сделать лучше, — подумал он. — Потому что ничто не способно дать большего удовлетворения мастеру, чем занятие его ремеслом, кроме, пожалуй, любви красивой женщины. Потому что именно такие дела наполняют человеческую жизнь смыслом». Какой ответ нужен Филипу? Возможно, приор хотел бы услышать от Тома нечто благочестивое. Отбросив сомнения, он решил сказать истинную правду.

— Потому, что это будет великолепный собор.

Филип странно посмотрел на него. Том не мог понять то ли приор рассердился, то ли еще что.

— Потому что это будет великолепный собор… — повторил Филип. Том почувствовал, что его слова прозвучали довольно глупо, и подумал, что надо бы добавить еще что-нибудь, но ничего подходящего ему в голову не приходило. А потом он вдруг понял, что Филип настроен вовсе не скептически — напротив, он был тронут до глубины души. Наконец приор кивнул, словно после некоторых раздумий с чем-то согласился. — Воистину. А что может быть лучше, чем сотворить нечто великолепное для Бога?

Том промолчал. Филип еще не сказал: «Да, ты будешь мастером-строителем». Том ждал.

Казалось, приор принял решение.

— Через три дня я и епископ Уолеран отправимся в Винчестер к королю, — проговорил он. — Не знаю, что на уме у епископа, но уверен, что мы будем просить короля Стефана помочь нам деньгами на строительство нового кафедрального собора в Кингсбридже.

— Будем надеяться, что он благосклонно отнесется к вашей просьбе, — заметил Том.

— В некотором роде он наш должник, — таинственно улыбаясь, сказал Филип, — и обязан бы нам помочь.

— И если он сделает это? — спросил Том.

— Думаю, сам Господь послал мне тебя, Том Строитель. Если король Стефан даст нам денег, можешь строить эту церковь.

Взволнованный, Том не знал, что сказать. Он получил награду, о которой мечтал всю свою жизнь, правда пока еще условно. Теперь все зависело от результатов поездки приора к королю.

— Благодарю тебя, святой отец, — кивнув в знак согласия, проговорил Том.

Зазвонили к вечерне. Том собрался было забрать свои чертежи.

— Тебе нужно это? — остановил его Филип.

Том сразу смекнул, как хорошо было бы оставить рисунки у приора: они будут служить ему постоянным напоминанием.

— Нет-нет. Я все держу в голове.

— Ну и хорошо. Я бы хотел, чтобы это осталось здесь.

Том кивнул и направился к двери.

Внезапно ему пришла мысль, что, если он не попросил за Агнес сейчас, он, возможно, уже не попросит об этом никогда.

— Отче. — Он повернулся к Филипу.

— Да?

— Моя первая жена… Агнес, так ее звали… она умерла без заупокойной молитвы и похоронена в неосвященной земле. Но это не ее грех, просто… так получилось. Я хотел узнать… Иногда человек строит часовню или основывает монастырь в надежде, что на том свете Господь припомнит его деяния и воздаст по заслугам… Как ты думаешь, мой проект мог бы послужить для того, чтобы защитить душу Агнес?

Филип нахмурил брови:

— Ради Господа Бога Аврааму пришлось пожертвовать сыном, и теперь Господь больше не требует, чтобы в жертву ему приносились живые существа. Однако история Авраама учит нас отдавать Богу лучшее из того, что мы можем предложить Ему, то, чем мы дорожим больше всего. Является ли этот проект лучшим из того, что ты мог бы отдать Всевышнему?

— Если не считать моих детей, то да.

— Тогда ступай себе с миром, Том Строитель. Господь примет твой дар.

0

19

II

Филип понятия не имел, почему Уолеран Бигод захотел встретиться с ним в разрушенном замке графа Бартоломео.

Ему пришлось проделать путь до города Ширинга, провести там ночь, а затем поутру отправиться в Ерлскастл. Сейчас, когда его лошадка трусцой бежала по направлению к вырисовывающемуся в утреннем тумане замку, он решил, что, возможно, так епископу было удобнее, ибо замок служил очень хорошим ориентиром.

Филип сожалел о том, что ему ничего не известно о планах Уолерана. Он не видел епископа с тех самых пор, как тот приезжал осматривать сгоревший собор. Уолеран не знал, сколько денег требуется Филипу для постройки новой церкви, а Филип не знал, с какой просьбой епископ едет к королю. Свои намерения Уолеран предпочитал держать при себе, что очень раздражало Филипа.

Приор был доволен, что выяснил у Тома Строителя точные сроки и стоимость строительства нового собора — пусть даже эта информация и не была слишком утешительной. Все-таки хорошо, что рядом оказался Том, чьи способности просто поражали. Он едва умел читать и писать, но мог самостоятельно разработать проект собора, чертить планы, подсчитать, сколько времени и работников будет необходимо для постройки, и даже вычислить ее стоимость. Он был человеком тихим, но, несмотря на это, имел весьма внушительную внешность: очень высокий, бородатый, с обветренным лицом, умными глазами и высоким лбом. Иногда Филип слегка робел перед ним и старался спрятать это чувство за своим спокойным, дружелюбным голосом. Однако, будучи человеком открытым, Том и помыслить не мог, что Филип побаивался его. Его рассказ о своей умершей жене был очень трогательным и продемонстрировал истинную набожность, поначалу вовсе не бросавшуюся в глаза. Том принадлежал к тем людям, которые свою веру хранят в сердце. Они-то и бывают самыми лучшими христианам и.

По мере приближения к Ерлскастлу в Филипе росло чувство тревоги. Когда-то это был процветающий замок, защищавший близлежащие селения, дававший работу и пропитание многим и многим людям. Сейчас он был разорен, и теснившиеся вокруг него домишки опустели и стали похожими на брошенные птицами гнезда, что чернеют зимой на голых ветвях деревьев. За все это нес ответственность Филип. Ведь именно он разоблачил вынашивавшийся здесь заговор и навлек гнев Божий — в образе Перси Хамлея — на замок и его обитателей.

Приор обратил внимание на то, что стены и сторожевая башня не сильно пострадали во время битвы. Это значило, что, очевидно, нападавшим удалось ворваться внутрь, прежде чем оборонявшиеся успели закрыть ворота. Филип шагом направил свою лошадь по деревянному мосту и въехал в первый из двух внутренних дворов замка. Здесь свидетельства недавней битвы были более явными: кроме каменной часовни от построек замка остались лишь несколько торчавших из земли обгоревших головешек да вдоль земляной насыпи кружились на ветру столбики пепла.

Ничто не указывало на присутствие епископа. Филип проскакал через двор, пересек еще один мост и очутился в верхней территории замка. Здесь был массивный каменный дворец с ненадежной на вид лестницей, ведущей на второй этаж. Филип взглянул на грозную стену с маленькими узкими окнами: как ни крепка она была, а защитить графа Бартоломео не смогла.

Поскольку из окон дворца открывался вид поверх крепостных стен на окрестности замка, из них можно будет наблюдать за приближением епископа. Приор привязал лошадь к перилам лестницы и поднялся наверх.

Он толкнул дверь и вошел. В большом зале было темно и пыльно, на полу валялся сухой тростник. Филип увидел давно остывший очаг и ведущую наверх винтовую лестницу. Он подошел к окну и от попавшей в нос пыли чихнул. Из окна почти ничего не было видно. Он решил подняться на верхний этаж.

Взойдя по спиральной лестнице, он очутился перед двумя дверями. Догадавшись, что маленькая дверь вела в отхожее место, а большая — в покои графа, он вошел в большую.

Комната не была пустой.

Изумленный, Филип остановился как вкопанный. Посредине комнаты, лицом к нему, стояла девушка, поражавшая своей красотой. На мгновение ему показалось, что он грезит, и его сердце учащенно забилось. Ее очаровательное лицо утопало в облаке темных кудрей. Она посмотрела на него своими большими черными глазами, и он понял, что она была взволнована не меньше его. Облегченно вздохнув, Филип собрался было сделать еще шаг, но тут кто-то схватил его сзади, и он почувствовал, как к его горлу прикоснулось холодное лезвие длинного ножа, а мужской голос произнес:

— Кто, черт побери, ты такой?

Девушка подошла поближе.

— Назови свое имя, или Мэттью убьет тебя, — царственным тоном сказала она.

Ее манеры выдавали ее благородное происхождение, но даже аристократам непозволительно угрожать монахам.

— Вели Мэттью убрать руки от приора Кингсбриджа, а не то ему будет худо, — спокойно проговорил Филип.

Мэттью отпустил его. Оглянувшись через плечо, Филип увидел хлипкого мужчину примерно его возраста, который, вероятно, прятался за другой дверью.

Приор снова повернулся к девушке. На вид ей было лет семнадцать. Несмотря на свои величественные манеры, одета она была весьма убого. Пока он рассматривал ее, крышка стоявшего возле стены сундука распахнулась, и из него вылез застенчивый подросток. В руке он держал меч. Филип не мог понять, то ли он лежал в засаде, то ли просто прятался.

— Ну а вы кто такие? — поинтересовался Филип.

— Я дочь графа Ширинга. Меня зовут Алина.

«Дочь! — мелькнуло в голове Филипа. — Вот уж не знал, что она все еще живет здесь». Он посмотрел на мальчика. Ему было лет около пятнадцати, и он был очень похож на Алину, только волосы острижены и нос курносый. Филип вопросительно поднял бровь.

— Я Ричард, наследник графского титула, — ломающимся юношеским голосом представился подросток.

— А я Мэттью, управляющий замка, — заговорил стоявший за спиной приора человек.

Филип догадался, что все трое скрывались здесь с тех самых пор, как был схвачен граф Бартоломео. Управляющий заботился о детях: должно быть, у него были где-то в замке съестные припасы или припрятанные деньги. Филип обратился к девушке:

— Где ваш отец, я знаю, а где ваша мать?

— Она умерла много лет назад.

Внезапно Филип почувствовал угрызения совести. По существу, дети остались круглыми сиротами, и до некоторой степени это было делом его рук.

— Но разве у вас нет родственников, которые смогли бы присмотреть за вами?

— Пока не вернется отец, я должна следить за порядком в замке, — заявила Алина.

«Да они живут в царстве грез», — понял Филип. Она пыталась вести себя так, словно до сих пор принадлежала к богатой и могущественной семье. С посаженным в темницу и обесчещенным отцом она становилась обыкновенной, заурядной девчонкой, а ее брату даже нечего было наследовать. Граф Бартоломео никогда не вернется в этот замок, если только король не решит повесить его здесь. Филип жалел девушку, но в то же время его восхищала ее сила воли, которая питала ее фантазию и заставляла верить в нее еще двух человек. «Из нее вполне вышла бы королева», — подумал он.

С улицы донесся топот копыт: по деревянному мосту проскакали несколько лошадей.

— Зачем ты пришел сюда? — спросила у Филипа Алина.

— Мне назначена встреча, — ответил он и, повернувшись, направился к двери. Дорогу ему преграждал Мэттью. Какое-то время они неподвижно стояли друг против друга. Филип старался сообразить, уж не собираются ли они помешать ему уйти. Но затем управляющий отступил в сторону.

Филип вышел. Приподняв подол сутаны, он поспешил вниз по винтовой лестнице. Спустившись, он услышал позади себя торопливые шаги. Это был Мэттью.

— Не говори никому, что мы здесь, — попросил он.

Филип понял, что управляющий ясно осознавал всю нереальность их положения.

— Как долго вы намерены оставаться в замке?

— Столько, сколько сможем.

— А когда вам все-таки придется уйти, что тогда будете делать?

— Не знаю.

Филип кивнул.

— Я сохраню вашу тайну, — сказал он.

— Благодарю тебя, святой отец.

Пройдя через покрытый пылью зал, Филип вышел на воздух. Внизу епископ Уолеран и два его спутника осаживали своих коней подле лошадки приора. На Уолеране были надеты тяжелая, отделанная мехом мантия и черная меховая шапка. Он поднял голову, и взгляд его тусклых глаз встретился со взглядом Филипа.

— Милорд епископ, — почтительно приветствовал его приор и по деревянным ступеням стал спускаться вниз. Из головы не выходил яркий образ прятавшейся наверху девушки, и, чтобы избавиться от него, Филип невольно тряхнул головой.

Уолеран слез с коня. С ним были те же двое, что сопровождали его в поездке в Кингсбридж: Дин Болдуин и стражник. Филип кивнул им, а затем, преклонив колена, поцеловал руку епископу.

Равнодушно приняв этот знак уважения, Уолеран мгновение спустя отдернул руку. Он любил саму власть, а не ее внешние проявления.

— Один, Филип? — проговорил епископ.

— Один. Мой монастырь беден, и я не могу позволить себе охрану. В бытность мою приором Святого-Иоанна-что-в-Лесу у меня никогда не было ее, и, как видишь, я все еще жив.

Уолеран пожал плечами.

— Пойдем со мной, — сказал он. — Я хочу кое-что тебе показать.

Через дверь он направился к ближайшей башне. Филип следовал за ним. Уолеран вошел в дверь и стал карабкаться по внутренней лестнице. С низкого потолка гроздьями свисали летучие мыши, и Филип пригнул голову, чтобы не задеть их.

Вынырнув на верхней площадке башни, они посмотрели вокруг.

— Перед тобой одно из небольших графств королевства, — заговорил Уолеран.

Филип поежился. Здесь, наверху, дул сырой, холодный ветер, а его одежда была не такой теплой, как у епископа.

— Часть этой земли, — продолжал Уолеран, — вполне пригодна для посевов, но большую часть занимают леса и каменистые холмы.

— Все так, — согласился Филип.

В ясный день перед их взорами открылась бы картина бескрайних лесов и крестьянских угодий, но сейчас, хотя утренний туман уже рассеялся, они едва могли различить границу леса, начинавшегося сразу за окружавшими замок полями.

— Кроме того, в этом графстве находится огромная каменоломня, в которой добывают первоклассный известняк. Здесь растет прекрасный строевой лес. Местные крестьяне весьма зажиточны. Если бы у нас было это графство, Филип, мы смогли бы построить наш собор.

— Если бы у свиней были крылья, они смогли бы летать, — усмехнулся Филип.

— О ты, неверующий!

Филип пристально вгляделся в Уолерана:

— Ты серьезно?

— Вполне.

Несмотря на свое скептическое настроение, Филип почувствовал, что в его душе робко забрезжила надежда. Если бы только все это стало правдой! Однако он сказал:

— Королю нужна военная поддержка. Он отдаст графство тому, кто может повести рыцарей на битву.

— Своей короной король обязан Церкви, а своей победой над Бартоломео — тебе и мне. Рыцари — это отнюдь не все, что ему нужно.

Филип видел, что Уолеран не шутил. Возможно ли такое? Неужели действительно король подарит Церкви графство Ширинг, чтобы финансировать строительство Кингсбриджского собора? Несмотря на доводы епископа, в это трудно было поверить. Но Филип не мог не думать о том, как замечательно было бы иметь и камень, и строевой лес, и деньги для оплаты труда ремесленников — буквально все, принесенное ему на блюдечке. Он вспомнил слова Тома о том, что если нанять шестьдесят каменщиков, то церковь можно будет построить за восемь-десять лет. Одна лишь мысль об этом была так заманчива!

— А как же бывший граф? — спросил Филип.

— Бартоломео признался в измене. Он и не отрицал своего участия в заговоре, но некоторое время твердил, что то, в чем его обвиняют, вовсе не является изменой, ибо Стефан — узурпатор. Однако в конце концов королевский палач обломал его.

Филип вздрогнул и постарался отогнать от себя мысль о том, что нужно было сделать с этим суровым и непокорным человеком, чтобы заставить его уступить.

— Графство Ширинг… — чуть слышно пробормотал приор. В уме не укладывалось, как можно решиться потребовать это у короля. И все же идея была такой привлекательной! Он почувствовал прилив какого-то безрассудного оптимизма.

Уолеран взглянул на небо.

— Пора ехать, — сказал он. — Король ожидает нас послезавтра.
* * *

Укрывшись за бойницами соседней башни, Уильям Хамлей рассматривал двух Божьих слуг. Оба были известны ему. Высокий, с острым носом и одетый в черную мантию, что делало его похожим на дрозда, был новым епископом Кингсбриджским. Небольшой энергичный монах с бритой головой и ярко-голубыми глазами — это приор Филип. Уильям терялся в догадках, что привело их сюда.

Он видел, как, приехав, монах огляделся вокруг, словно ожидая встретить здесь кого-то еще, а затем поднялся во дворец. Однако было непонятно, встретил Филип трех живущих там людей или нет: он находился внутри лишь несколько минут и они могли просто спрятаться от него. Как только прибыл епископ, приор вышел из дворца, и они вдвоем поднялись на башню. Сейчас этот епископ хозяйским жестом указывал на окружавшие замок земли. Судя по тому, как они стояли и размахивали руками, было ясно, что из одного энергия била ключом, а другой был настроен скептически. Уильям не сомневался, что они что-то замышляют.

Однако он явился сюда вовсе не для того, чтобы шпионить за ними. Уильям подглядывал за Алиной.

Он делал это все чаще и чаще. Мысли о ней постоянно терзали его; ему то и дело грезилось, как он подходит к ней, лежащей среди колосьев пшеницы голой и связанной по рукам и ногам, или сжавшейся, словно испуганный щенок, в углу его спальни, или заблудившейся поздним вечером в лесу… После этих видений он уже не мог удержаться от того, чтобы снова и снова не искать возможности увидеть ее. Обычно он ни свет ни заря скакал в Ерлскастл, оставляя своего слугу Уолтера в лесу присматривать за лошадьми, и полем добирался до замка. Здесь он находил себе укромное место, откуда можно было наблюдать за дворцом и верхним двором. Иногда, чтобы увидеть ее, ждать приходилось очень долго. Порой его терпение уже готово было лопнуть, но мысль о том, что ему придется уехать, не увидав ее даже мельком, была невыносима, и он оставался. Затем, когда она наконец появлялась, у него пересыхало в горле, сердце начинало учащенно биться, а ладони становились влажными. Очень часто она выходила со своим братом или с этим женоподобным управляющим, но, случалось, была и одна. Уильям все не мог забыть, как однажды летним вечером, когда он прождал ее с раннего утра, она отправилась к пруду, зачерпнула воды и, раздевшись, собралась мыться. Одно лишь воспоминание об этом приводило Уильяма в возбуждение. У нее были пышные, упругие груди, которые так заманчиво колыхались, пока она, подняв руки, намыливала голову. А когда она плеснула на себя холодной водой, ее соски чудесным образом сморщились. Между ног у нее были поразительно густые, вьющиеся волосы, и, когда она стала энергично тереть их мыльной рукой, Уильям потерял над собой контроль и кончил прямо в одежду.

Ничего столь же замечательного больше не повторилось, и мыться в пруду зимой она, разумеется, не собиралась, но случались другие маленькие радости. Гуляя одна, она, бывало, пела или даже разговаривала сама с собой. Уильям видел, как она завязывала лентой волосы, танцевала или, словно дитя малое, гоняла на крепостном валу голубей. Тайно наблюдая за этими очень интимными сценками, Уильям ощущал свою власть над ней, и чувство это было восхитительно.

Управляющий набрал дров еще до приезда приора и епископа. Пищу он готовил во дворце. Скоро он должен был снова выйти, чтобы принести из пруда воды. Уильям догадывался, что они питались кашей, ибо печи для выпечки хлеба во дворце не было. Случалось, днем управляющий покидал замок, а иногда даже прихватывал с собой и мальчишку. Когда же они уходили, через какое-то время обязательно появлялась Алина.

Устав от ожидания, Уильям обычно вызывал в воображении картину ее купания. Воспоминание было почти столь же приятным, как действительность. Однако сегодня он был расстроен. Визит епископа и приора, казалось, отравил всю атмосферу. До сих пор замок и трое его обитателей были окружены каким-то волшебным очарованием, но приезд совершенно земных людей на забрызганных грязью животных разрушил неповторимую прелесть этого места. У Уильяма было такое чувство, будто его разбудили на самой середине волшебного сна, и теперь, как он ни старался, заснуть уже не мог.

Некоторое время он терялся в догадках, что нужно было здесь этим людям, но так ничего и не придумал. Тем не менее он был абсолютно уверен, что они что-то затевают. Разгадать же эту задачу мог, возможно, только один человек — его мать. Уильям решил на время покинуть Алину и поспешил домой, чтобы рассказать об увиденном.
* * *

К вечеру второго дня они добрались до Винчестера и, въехав через Королевские ворота, что располагались в южной стене города, направились прямо к собору. Там они расстались. Уолеран пошел в резиденцию епископа Винчестерского — дворец, примыкавший непосредственно к территории собора. Филип же отправился засвидетельствовать свое почтение местному приору и попросить разрешения переночевать в монашеской опочивальне.

После трех дней, проведенных в дороге, Филип нашел тишину и спокойствие монастыря столь же освежающими, как прохладный источник в жаркий день. Приор Винчестерский оказался толстым добродушным человеком с розовым лицом и седыми волосами. Он пригласил Филипа отужинать в его доме. За едой они разговорились о своих епископах. Было ясно, что приор Винчестерский просто трепетал перед епископом Генри и слепо повиновался ему. Правда, Филип догадывался, что, когда твой епископ так богат и могуществен, как Генри, ничего другого и не остается. В то же время сам он вовсе не собирался быть под башмаком своего епископа.

Филип заснул мертвым сном, а в полночь поднялся к заутрене.

Когда он впервые вошел в Винчестерский собор, он почувствовал робость.

Тамошний приор сказал, что это была самая большая церковь в мире, и, увидев ее, Филип подумал, что это правда. Собор был длиной в одну восьмую мили — иная деревня вполне могла разместиться в нем. Здание имело две башни: одну — над центральной частью, а другую — у западного входа. Тридцать лет назад центральная башня рухнула на гробницу Уильяма Руфеса, нечестивого короля, которого, возможно, и вообще-то не стоило хоронить в церкви, однако с тех пор ее уже отстроили. Стоя прямо под этой башней и распевая псалмы, Филип ощущал царившую в здании атмосферу величия и мощи. По сравнению с ним задуманный Томом собор будет гораздо скромнее, если вообще его когда-нибудь удастся построить. Понимая, что ему предстоит вращаться в самых высших кругах, Филип волновался. Ведь он был простым мальчишкой из горной деревушки Уэльса, которому выпало счастье стать монахом. А сегодня ему предстоит разговаривать с самим королем. Чем заслужил он это право?

Вместе с остальными монахами он вернулся в опочивальню, но, взволнованный, так и не смог заснуть. Он боялся, что скажет или сделает что-нибудь такое, что обидит короля Стефана или епископа Генри, и тогда они отвернутся от Кингсбриджа. Рожденные во Франции люди часто смеялись над тем, как англичане говорили на их языке. А что они подумают о его уэльском акценте? В монашеской среде Филипа всегда ценили за его благочестивость, послушание и набожность. Здесь же, в столице величайшего королевства мира, все эти добродетели не стоили ничего. Филип был бессилен. Его удручало чувство, что он просто-напросто какой-то самозванец, ничтожество, пытающееся строить из себя важную персону, и что его мгновенно раскусят и с позором вы гонят вон.

На рассвете он встал, сходил на утреннюю службу, а затем позавтракал крепким пивом и белым хлебом: это был богатый монастырь. После трапезы, когда монахи снова пошли в собор, Филип отправился во дворец епископа — великолепное каменное здание с большими окнами, окруженное несколькими акрами огороженного стеной сада.

Уолеран был уверен, что епископ Генри поддержит его. Помощь такого могущественного человека, как епископ Винчестерский, могла сделать его замысел вполне осуществимым, ведь Генри — младший брат короля. Будучи ближайшим родственником монарха, он был еще и самым состоятельным, ибо являлся аббатом богатого Гластонберийского монастыря и, как ожидали, должен был стать следующим архиепископом Кентерберийским. Кингсбридж просто не мог и мечтать о более сильном союзнике. «Что ж, — размышлял Филип, — возможно, так и будет. Может быть, король действительно поможет нам построить новый собор». Когда он об этом думал, то чувствовал, что его сердце начинало взволнованно биться.

Дворецкий сказал Филипу, что в ближайшее время епископ Генри выходить не собирается. Раздосадованный, приор решил не возвращаться в монастырь, а прогуляться по самому большому из когда-либо виденных им городов.

Епископский дворец располагался в юго-восточной части Винчестера. Филип побрел вдоль восточной стены, миновал аббатство Святой Девы Марии и очутился в квартале, где жили ремесленники, занимавшиеся выделкой кож и шерсти. Местность здесь пересекало множество ручейков. Приглядевшись, Филип обнаружил, что это были искусственно вырытые каналы, отведенные от реки Итчен и доставлявшие сюда необходимое для дубления кож и промывки овечьих шкур количество воды. Эти ремесла всегда развивались по берегам рек, и Филип искренне восхищался дерзостью людей, сумевших заставить речную воду течь возле их мастерских.

Несмотря на обилие производств, город был спокойнее и просторнее, чем другие города, в которых Филипу доводилось бывать. Взять Солсбери или Херефорд — они, словно толстяк узкой туникой, казались стянутыми городскими стенами: дома буквально жались друг к другу, задние дворы были крохотными, на рынке — столпотворение, улицы узкие, а люди и животные вынуждены были бороться за место под солнцем; там всегда было ощущение, что вот-вот может завязаться драка. Но Винчестер был так велик, что, казалось, места здесь хватало для всех. Шагая по городу, Филип постепенно начал приходить к выводу, что чувство свободного пространства отчасти объяснялось перпендикулярным расположением улиц. Почти все они были прямыми и пересекались под прямым углом. Прежде приор никогда такого не видел. Должно быть, город строился в соответствии с планом.

В Винчестере были десятки церквей — самых разных форм и размеров, деревянные и каменные; и каждая удовлетворяла потребности верующих своего небольшого квартала. Очевидно, город этот был очень богатым, коли мог позволить себе содержать такое большое количество священнослужителей.

Проходя по улице Мясников, Филип почувствовал легкий приступ тошноты. Столько сырого мяса он еще никогда не видел. Из лавок торговцев на улицу ручьями текла кровь, а под ногами покупателей шныряли жирные крысы.

Улица Мясников пролегала с севера на юг и прямо напротив королевского дворца выходила на главную улицу города, Хай-стрит. Филипу говорили, что с тех пор, как в замке построили новый королевский дворец, на Хай-стрит короли больше не жили, однако в подвалах старого дворца, за толстыми стенами и железными воротами все еще продолжали чеканить серебряные пенни. Некоторое время Филип постоял, глядя через решетку, как из-под с грохотом ударяющих по матрицам молотов вылетают огненные брызги, он был заворожен лежащим прямо перед его глазами богатством.

Рядом с приором горстка зевак тоже наблюдала, как чеканят монеты. Без сомнения, это было той достопримечательностью Винчестера, поглазеть на которую приходили все приезжие. Стоявшая неподалеку молодая женщина улыбнулась Филипу. Он улыбнулся в ответ.

— Всего за пенни можешь делать все, что захочешь, — сказала она.

Не понимая, что она имеет в виду, он снова растерянно улыбнулся. Тогда она распахнула плащ, и под ним, к своему ужасу, Филип увидел ее голое тело.

— Все, что захочешь, за один серебряный пенни, — повторила она.

Он ощутил легкий прилив возбуждения, словно память воскресила давно забытое чувство, затем, догадавшись наконец, что перед ним продажная девка, Филип покраснел от смущения и, быстро повернувшись, пошел прочь.

— Не бойся! — крикнула потаскуха. — Мне нравятся такие миленькие кругленькие головы. — Вдогонку ему послышался ее издевательский смех.

Взволнованный, Филип свернул с Хай-стрит на аллею и скоро очутился на рынке, над которым возвышались башни Винчестерского собора.

Не обращая внимания на уговоры продавцов, он торопливо пробился сквозь толпу и вышел к соборной площади.

Будто свежим ветерком, повеяло на него размеренной тишиной церкви. Он остановился возле кладбища, чтобы собраться с мыслями. Его преследовало чувство стыда и возмущения. Как смела она искушать мужчину в монашеских одеждах? Очевидно, она узнала в нем приезжего… Возможно ли, чтобы находящиеся вдалеке от своих обителей монахи были ее клиентами? Он понял, что, конечно, это было вполне возможно. Ведь монахи совершали те же грехи, что и обычные люди. Просто его поразило бесстыдство этой женщины. Ее голое тело стояло перед его взором, словно пламя горящей свечи, которое не исчезает сразу, если долго на него смотреть, а потом закрыть глаза.

Филип вздохнул. Столько впечатлений за одно утро! Искусственные русла каналов, крысы в мясных лавках, кучи только что отчеканенных серебряных монет и, наконец, обнаженные прелести этой женщины. Он знал, что еще некоторое время эти картины будут будоражить его мысли.

Филип вошел в собор, но почувствовал, что не может молиться, поскольку душа его так запачкана скверной мирской суеты. Он лишь прошел через неф и, несколько очистившись от грешных мыслей, вышел в южную дверь, затем пересек территорию монастыря и очутился возле епископского дворца.

На первом этаже располагалась молельня. Филип поднялся по ступенькам и вошел в зал. Неподалеку от двери он увидел несколько слуг и молодых священников. Одни из них прохаживались, другие сидели на стоящей вдоль стены скамье. В дальнем конце зала за столом сидели Уолеран и епископ Генри. Филипа остановил дворецкий.

— Епископы завтракают, — заявил он так, будто из этого следовало, что приор не мог увидеться с ними.

— Вот я и присоединюсь к ним, — спокойно сказал Филип.

— Тебе лучше подождать, — настаивал дворецкий. Решив, что его, должно быть, принимают за простого монаха, Филип с достоинством проговорил:

— Я приор Кингсбриджский.

Дворецкий, пожав плечами, отступил в сторону.

Филип приблизился к столу, во главе которого сидел епископ Генри, справа от него — Уолеран. Генри был невысоким широкоплечим человеком с недовольным лицом. Он был примерно того же возраста, что и Уолеран, то есть на год-два старше Филипа. Однако, в отличие от бледнолицего Уолерана и худого Филипа, у него были раскрасневшаяся физиономия и пухлые члены, выдававшие в нем большого любителя поесть. Глаза казались настороженными и проницательными, а на лице словно застыло выражение твердой решимости. Будучи младшим из четырех братьев, он, очевидно, вынужден был всего добиваться в борьбе. Филип удивился, что голова Генри была обрита — это говорило о том, что, дав однажды монашеский обет, он до сих пор продолжал считать себя монахом. Правда, домотканых одежд он уже не носил, а был одет в великолепную тунику, сшитую из красного шелка. На Уолеране была безупречно белая рубаха, поверх которой он надел свою неизменную черную сутану. Филип понял, что оба они приготовились к аудиенции у короля. Епископы ели холодное мясо и пили красное вино. Проголодавшийся после прогулки Филип сглотнул слюну.

Уолеран поднял глаза, и при виде приора по его лицу пробежала чуть заметная тень недовольства.

— Доброе утро, — приветствовал их Филип.

— Это мой приор, — сказал, обращаясь к Генри, Уолеран.

Филипу не понравилось, что его назвали приором Уолерана.

— Филип из Гуинедда, приор Кингсбриджский, милорд епископ, — представился он и собрался было поцеловать руку епископу.

— Чудесно, — только и проговорил Генри, заталкивая в рот очередной кусок говядины.

Филип неловко переминался с ноги на ногу. Неужели они не собираются пригласить его к столу?

— Мы скоро придем, Филип, — сказал Уолеран.

Филип понял, что его выпроваживают, и, сгорая от обиды, повернулся прочь. Стоявший возле дверей дворецкий, ухмыльнувшись, бросил на него взгляд, который как бы говорил: «А я ведь предупреждал». Филип старался держаться в стороне от остальных. Он вдруг почувствовал стыд за свою замаранную коричневую сутану, которую он, не снимая, носил уже в течение полугода. Монахи-бенедиктинцы, как правило, красили свои одежды в черный цвет, однако Кингсбридж отказался от этого много лет назад из-за нехватки денег. Филип всегда считал, что обращать слишком большое внимание на одежду — значит проявлять суетность, которая совершенно не к лицу слуге Божьему, независимо от того, какое положение он занимает, но сейчас он начал находить в этом определенный смысл: будь он одет в шелка да меха, с ним не стали бы так пренебрежительно обращаться.

«Ну да ладно, — подумал он, — монах должен быть смиренным, так что это пойдет на пользу моей душе».

Епископы поднялись из-за стола и подошли к двери. Слуга принес Генри алую мантию, украшенную великолепной вышивкой и шелковой бахромой. Надевая ее, Генри произнес:

— Постарайся сегодня побольше молчать, Филип.

— Предоставь нам вести беседу, — добавил Уолеран.

— Предоставь мне вести беседу, — сказал Генри, сделав легкое ударение на «мне». — Если король задаст тебе один-два вопроса, отвечай просто и не старайся слишком исказить факты. Он и без твоих слез и причитаний поймет, как нужна тебе новая церковь.

Филип вовсе не нуждался, чтобы ему об этом говорили. Надменный тон Генри был неприятен ему, однако он, скрыв свое возмущение, покорно кивнул.

— Пожалуй, пора, — произнес Генри. — Мой брат — ранняя пташка, он обычно предпочитает как можно быстрее покончить с делами, а затем отправляется на охоту в Новый Лес.

Из епископского дворца они прошли к Хай-стрит и затем поднялись вверх, к Западным воротам. Впереди Генри с мечом у пояса и жезлом в руке шагал стражник. Люди расступались, давая дорогу двум епископам, но не обращая внимания на Филипа, так что ему пришлось плестись сзади. Время от времени кто-нибудь просил благословения, и Генри на ходу чертил в воздухе крест. Перед самыми воротами они повернули в сторону и по деревянному мосту перешли через окружавший замок ров. Хоть Филипу и сказали, что он должен будет в основном молчать, он ощущал легкую дрожь в животе: ведь ему предстояло увидеть короля.

Замок занимал юго-западную часть города, поэтому его западная и южная стены являлись одновременно и городскими, Однако отделявшие замок от города стены были столь же высоки, как и внешние оборонительные сооружения, словно в защите от горожан король нуждался не меньше, чем в защите от внешних врагов.

Они вошли в низенькие ворота и сразу же очутились возле массивного дворца, возвышавшегося над этой частью Винчестера. Он был похож на огромную квадратную башню. Судя по расположению стрельчатых окон, во дворце было четыре этажа. Как обычно, внизу размещались складские помещения, а внешняя деревянная лестница вела ко входу на второй этаж. Два стоявших у ее подножия часовых поклонились проходившему мимо них Генри.

Они вошли в зал. Пол был застелен соломой, несколько кресел стояли в нишах каменных стен, по бокам — деревянные скамьи, в очаге пылал огонь. В углу двое стражников охраняли ведущую наверх лестницу. Один из них тут же заметил епископа Генри и, кивнув, стал подниматься по ступеням, намереваясь, очевидно, сообщить королю, что его ждет брат.

От волнения Филипа слегка подташнивало. Через несколько минут могла решиться его судьба. Ему было жаль, что он не питал теплых чувств к своим союзникам, что не провел это утро в молитве за успех сегодняшней встречи, а шатался по Винчестеру, что, наконец, не надел чистую сутану.

В зале находились еще двадцать или тридцать человек — почти все мужчины. В основном это были рыцари, священники и преуспевающие горожане. Внезапно Филип застыл от удивления: возле очага, переговариваясь с женщиной и молодым человеком, стоял Перси Хамлей. Что он здесь делает? С ним были его уродина-жена и звереныш-сын. В нападении на графа Бартоломео они действовали заодно с Уолераном, и их присутствие здесь сегодня едва ли было случайным. Знал ли епископ, что встретит Хамлеев?

Филип повернулся к Уолерану:

— Ты видишь…

— Я все вижу, — резко оборвал его Уолеран. Он был явно раздражен.

Сам не понимая почему, Филип почувствовал, что присутствие здесь этой семейки таит какую-то зловещую опасность. Он уставился на них. Отец и сын были похожи как две капли воды: большие, крепкие, с желтыми волосами и угрюмыми лицами. Жена Перси выглядела словно изображенный на картине демон, терзающий грешников в аду. Своими костлявыми руками она беспрестанно трогала покрывавшие ее лицо фурункулы. На ней была желтая мантия, делавшая ее облик еще более отвратительным. Переминаясь с ноги на ногу и стреляя вокруг себя глазами, она увидела Филипа. Он быстро отвел взгляд.

Епископ Генри расхаживал по залу, приветствуя знакомых ему людей и благословляя тех, кого он в первый раз видел, однако, должно быть, он внимательно следил за лестницей, ибо, как только снова показался стражник, Генри посмотрел на него и, заметив, как тот кивнул, на полуслове оборвал беседу.

Уолеран вслед за Генри стал подниматься по лестнице, за ним с замирающим сердцем шел Филип.

Верхние покои имели точно такие же размеры и формы, как нижний зал, но все здесь выглядело совершенно иначе. На стенах висели гобелены, а тщательно вычищенные полы покрывали ковры из овечьих шкур. В очаге жарко пылали дрова, и вся комната была ярко освещена дюжиной горящих свечей. Около двери стоял дубовый стол, на котором поблескивала массивная чернильница и лежали перья и пачка листов пергамента. Здесь же сидел писарь, готовый записать все, что продиктует ему король. Возле очага, в большом деревянном кресле, покрытом шкурой, восседал сам Стефан.

Первое, что бросилось Филипу в глаза, — на короле не было короны. Он был одет в пурпурную тунику, на ногах — кожаные гетры, словно он с минуты на минуту должен был отправиться куда-то верхом. Две большие охотничьи собаки, как преданные слуги, лежали у его ног. Внешне он напоминал своего брата, епископа Генри, но у Стефана были более утонченные черты лица, что делало его весьма привлекательным, а также густые темно-рыжие волосы и такие же, как у брата, умные глаза. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, которое Филип принял за трон, вытянув вперед ноги и положив руки на подлокотники, но, несмотря на его расслабленную позу, в комнате царила атмосфера напряженности. Казалось, король был единственным, кто чувствовал себя непринужденно.

Когда епископы и Филип вошли, от короля как раз уходил высокий человек в дорогих одеждах, который фамильярно кивнул Генри и полностью проигнорировал Уолерана. «Должно быть, какой-то могущественный барон», — подумал Филип.

— Доброе утро, Стефан, — приблизившись к королю и поклонившись, произнес епископ Генри.

— Этот ублюдок Рэннульф до сих пор не явился, — сказал король Стефан. — Если в ближайшее время он не объявится, я прикажу отрубить ему пальцы.

— Обещаю тебе, он будет здесь со дня на день, — заверил его Генри, — хотя, наверное, в любом случае пальцы ему отрубить надо.

Филип и понятия не имел, кто такой Рэннульф и зачем король хочет его видеть, но у него сложилось впечатление, что хоть Стефан и был рассержен, однако насчет того, чтобы так изувечить этого человека, он все же шутит.

Затем вперед выступил Уолеран и поклонился.

— Это Уолеран Бигод, новый епископ Кингсбриджский, — ты его помнишь, — сказал Генри.

— Да-да, — кивнул Стефан и перевел взгляд на Филипа. — А это кто?

— Мои приор, — ответил Уолеран.

Поскольку он не назвал даже имени, Филип дополнил его.

— Филип из Гуинедда, приор Кингсбриджский, — представился он, пожалуй, несколько громче, чем намеревался, и поклонился.

— Подойди-ка, святой отец, — сказал Стефан. — Да у тебя испуганный вид. Что тебя беспокоит?

Филип не знал, что ответить. Его многое беспокоило.

— Меня беспокоит то, что у меня даже нет чистой сутаны, — в отчаянии выпалил он.

Стефан расхохотался, но не зло.

— Тогда пусть это тебя не беспокоит, — проговорил он и, взглянув на своего разодетого брата, добавил: — Мне нравятся монахи, которые выглядят как монахи, а не как короли.

Филипу стало немного легче.

— Я слышал о пожаре, — снова заговорил король. — Ну и как ты там управляешься?

— В день пожара Господь послал нам мастера-строителя. Он очень быстро отремонтировал галерею, а службы мы проводим в крипте. С его помощью мы расчищаем развалины пол строительство. Он уже сделал и чертежи новой церкви.

При этих словах брови Уолерана поползли вверх: ему не было известно о чертежах. Филип бы, конечно, рассказал ему о них, если бы он спросил, но ведь епископ даже не поинтересовался, как идут дела в Кингсбридже.

— Похвальная расторопность, — сказал Стефан. — Когда начнете строить?

— Как только я найду деньги.

— Вот поэтому-то, — влез в разговор Генри, — я и привел к тебе приора Филипа и епископа Уолерана. Ни у монастыря, ни у епархии нет средств для финансирования такого большого проекта.

— Как нет их и у короны, мой дорогой братец, — заметил Стефан.

У Филипа как-то сразу опустились руки: это было не слишком многообещающее начало.

— Знаю, — кивнул Генри. — Я искал способ помочь им построить собор, не затратив при этом ни пенса. Выражение лица Стефана было скептическим.

— Ну и как? Преуспел в разработке столь хитроумного, если не сказать магического, плана?

— Да. Для того чтобы финансировать строительство, я предлагаю отдать земли графа Ширинга епархии.

Филип затаил дыхание.

Король задумался.

Уолеран хотел было что-то сказать, но Генри жестом остановил его.

— Идея не глупая, — произнес король. — Мне она по душе.

Сердце Филипа забилось.

— К сожалению, — сказал Стефан, — я только что фактически пообещал это графство Перси Хамлею.

Филип буквально застонал. Он-то уже думал, что король собирается сказать «да». Разочарование, словно удар кинжалом, причиняло ему невыносимую боль.

Генри и Уолеран были ошеломлены. Этого не ожидал никто.

Первым опомнился Генри.

— Фактически? — переспросил он.

Король пожал плечами:

— Я, конечно, мог бы увильнуть от выполнения своего обещания, хотя все это будет выглядеть весьма неудобно. Но, в конце-то концов, ведь именно Перси заставил изменника Бартоломео предстать перед правосудием.

— Не без помощи, милорд, — выпалил Уолеран.

— Я знаю, что ты сыграл в этом определенную роль…

— Именно я сообщил Перси Хамлею о готовившемся против тебя заговоре.

— Да-да. Между прочим, а откуда ты узнал об этом?

У Филипа подкосились ноги. Разговор переходил в опасное русло. Никто не должен был знать, что эти сведения были получены от его брата Франциска, ибо он до сих пор служил у Роберта Глостера, который был прощен за свое участие в заговоре.

— Я узнал об этом из предсмертной исповеди, — ответил Уолеран.

Филип облегченно вздохнул. Уолеран повторил его же — Филипа — ложь, только сказал, что «исповедовал» он сам, а не Филип, который теперь был рад скрыть свое участие во всем этом.

— И все же Перси, а не ты, рискуя жизнью, напал на замок Бартоломео и захватил изменника, — настаивал Стефан.

— Ты мог бы как-нибудь еще наградить Перси, — вставил Генри.

— Но Перси хочет именно Ширинг. Он знает это место и будет с пользой для дела управлять им. Я мог бы дать ему Кембриджшир, но признают ли его тамошние жители?

— Сначала нужно отблагодарить Бога, а уж потом людей. Ведь Бог же сделал тебя королем.

— Но Бартоломео схватил все-таки Перси.

Такая непочтительность к Господу возмутила Генри:

— Все мы во власти Божией…

— Только не дави на меня! — воскликнул Стефан, поднимая руку.

— Слушаюсь, — смиренно сказал Генри.

Это была явная демонстрация королевской власти. Какое-то время они спорили почти как равные, но Стефану было достаточно одного слова, чтобы прекратить препирательства и продемонстрировать свою власть.

Горечь разочарования обожгла Филипа. Вначале он посчитал всю эту затею совершенно несбыточной, но постепенно в нем начала просыпаться надежда, и он даже представил, как будет использовать дарованное ему богатство. Теперь ему вновь пришлось опуститься на землю.

— Мой король, — заговорил Уолеран, — благодарю тебя за готовность вернуться к рассмотрению вопроса относительно будущего графства Ширинг. В тревогах и молитвах я буду покорно ждать твоего решения.

«Умный ход», — одобрил мысленно Филип. Слова Уолерана звучали так, словно он изящно соглашался. На самом же деле хитрый епископ, подытоживая разговор, оставлял вопрос открытым. Король вовсе не собирался возвращаться к этому вопросу, и, как ни крути, его ответ был определенно отрицательным. Но в то же время, настаивая, чтобы Стефан все же еще раз подумал над окончательным решением, Уолеран ни в коей мере не задевал его самолюбия. Филип даже отметил про себя, что такой прием надо запомнить: если тебе собираются в чем-то отказать, лучше всего окончание разговора отложить на потом.

Стефан помедлил, словно заподозрив, что им пытаются манипулировать, но затем вроде бы отбросил всякие сомнения и, прощаясь, произнес:

— Благодарю всех, что навестили меня.

Филип и Уолеран, откланявшись, направились к выходу, однако Генри остался на месте.

— Когда мы услышим о твоем решении? — спросил он.

Стефан выглядел несколько озадаченным.

— Послезавтра, — сказал он.

Генри поклонился, и все трое вышли.
* * *

Неопределенность почти так же неприятна, как и отказ. Свое вынужденное ожидание Филип находил невыносимым. Тот вечер он провел среди изумительных книг Винчестерского монастыря, но и они не смогли отвлечь его от тревожных мыслей. Какое решение примет король? Отречется ли он от обещания, данного Перси Хамлею? Насколько важен этот Перси? Он был обыкновенным мелкопоместным дворянчиком, который из кожи вон лез, чтобы получить графство, — Стефан мог абсолютно не бояться обидеть его. Но как велико желание короля помочь Кингсбриджу? Известно, что монархи становятся набожными с возрастом. Стефан же был молод.

0

20

Раскрыв перед собой сочинение Боэция «Утешение философское», Филип и так и сяк вертел в голове различные варианты, когда на цыпочках, робея, к нему подошел послушник.

— Там кто-то спрашивает тебя, отче, — прошептал юноша.

Поскольку пришедшего заставили дожидаться на улице, значит, он не монах.

— Кто? — спросил Филип.

— Женщина.

Первой мыслью приора, ужасно напугавшей его, было то, что это пришла та самая потаскуха, которая приставала к нему возле монетного двора, но что-то в выражении лица послушника говорило ему об обратном. Сегодня ему случилось обменяться взглядами еще с одной женщиной.

— Как она вы глядит?

Юноша скорчил отвратительную рожу.

Филип кивнул. Риган Хамлей. Какая нелегкая принесла ее?

— Сейчас приду.

Теряясь в догадках, он медленно прошел вдоль галереи и вышел во двор. Когда имеешь дело с этой женщиной, надо держать ухо востро.

Жена Перси Хамлея, завернувшись в тяжелый плащ и спрятав под капюшоном лицо, стояла возле монастырской приемной. Она метнула на Филипа такой злобный взгляд, что он чуть было не решил тут же развернуться и уйти, но не подобало мужчине бежать от женщины.

— Что тебе от меня надо? — сурово спросил он.

— Ты глупый монах! — набросилась она. — Ну как ты можешь быть таким бестолковым?

Филип почувствовал, как краснеет его лицо.

— Я приор Кингсбриджа, и тебе следует называть меня «отче», — проговорил он, но его слова, к сожалению, прозвучали скорее раздражительно, чем властно.

— Хорошо… отче. Как можешь ты позволять двум этим алчным епископам использовать тебя?

Филип глубоко вздохнул.

— Говори яснее, — зло сказал он.

— Трудно подобрать понятные слова для такого безмозглого человека, как ты. Но я попробую. Сгоревшую церковь Уолеран использует в качестве предлога для того, чтобы заграбастать себе земли графства Ширинг. Это тебе понятно? Теперь дошло?

Ее презрительный тон все еще раздражал Филипа, но он не мог устоять перед желанием хоть как-то защитить себя.

— Никто и не делает из этого тайны. Доходы, получаемые с этих земель, пойдут на строительство собора.

— С чего ты взял?

— Да в этом-то и весь смысл! — негодующе воскликнул Филип, но в глубине души он уже почувствовал, как зашевелился в нем червь сомнения.

Звучавшая в голосе Риган пренебрежительность сменилась лукавыми нотками.

— А новые земли, — сказала она, — будут принадлежать монастырю или епархии?

Смотревший на нее Филип отвернулся: слишком уж отталкивающим было ее лицо. Он-то рассчитывал, что земли графства отойдут монастырю, в его подчинение, а вовсе не епархии, где их хозяином станет Уолеран. Но сейчас он припомнил, что во время разговора с королем епископ Генри почему-то просил, чтобы эти земли были отданы именно епархии. Филип решил, что он просто оговорился, однако ни тогда, ни позже эта оговорка так и не была исправлена.

Приор подозрительно сверлил Риган глазами. Она никак не могла заранее знать, что Генри собирался говорить королю. Так что ее утверждение, вполне возможно, было правдой. С другой стороны, не исключено, что она просто строила свои козни. Ведь от ссоры между Филипом и Уолераном выигрывали бы именно Хамлей.

— Уолеран — епископ, — проговорил Филип, — он должен иметь собор.

— Он много чего должен иметь, — возразила леди Хамлей. Она несколько смягчилась и начала рассуждать, однако Филип все же не мог подолгу смотреть на ее лицо. — Для некоторых епископов действительно нет ничего важнее, чем иметь хороший собор. Но Уолеран не таков. Как бы там ни было, пока доходами графства распоряжается Уолеран, он будет давать тебе и твоим строителям столько, сколько найдет нужным.

Филип понимал, что она права, по крайней мере в этом. Если Уолеран получит ренту, он наверняка часть ее прикарманит для своих нужд. И только ему одному решать, какова будет эта часть. И уже ничто не сможет отвратить его от разбазаривания денег на цели, не имеющие ничего общего с собором. Филип же никогда не будет знать, сможет ли он в следующем месяце заплатить своим строителям.

Без сомнения, было бы гораздо лучше, если бы землей владел монастырь. Но Филип был уверен, что этому воспротивится Уолеран, которого наверняка поддержит епископ Генри. Тогда ему останется только обратиться непосредственно к королю. А король Стефан, видя, что церковники никак между собой не договорятся, запросто может решить проблему, отдав графство Перси Хамлею.

Этого-то и добивалась Риган.

Филип покачал головой:

— Коли Уолеран пытается обмануть меня, зачем тогда я вообще понадобился ему здесь? Он мог бы приехать сюда один и обратиться к королю с этой же просьбой.

Она кивнула:

— Мог бы. А если бы король спросил себя, насколько искренен Уолеран, утверждая, что графство нужно ему лишь для того, чтобы построить собор? Ты же убаюкал подозрение Стефана, явившись с поддержкой просьбы Уолерана. — В голосе ее снова послышалась презрительная интонация. — Ты ведь в своей грязной сутане выглядишь таким несчастным, что королю стало тебя жалко. Не-е-ет, Уолеран поступил умно, что прихватил тебя с собой.

Филип с ужасом чувствовал, что, похоже, она была права, но ему очень не хотелось признавать это.

— Просто ты хочешь оттяпать графство для своего мужа, — защищался он.

— Если бы я смогла представить тебе доказательство, согласился бы ты проскакать полдня, чтобы увидеть его?

Меньше всего Филип желал быть втянутым в интриги Риган Хамлей. Однако он должен был выяснить, действительно ли ее утверждение было правдой.

— Да, — неохотно проговорил он. — Я согласен.

— Завтра?

— Завтра.

— Тогда на рассвете будь готов.
* * *

На следующее утро, едва монахи удалились к утренней мессе, в монастырском дворе Филипа уже поджидал сын Перси и Риган — Уильям. Молодой Хамлей и Филип через Западные ворота выехали из Винчестера и тут же свернули к северу, на Княжескую дорогу. Приор знал, что в этом направлении, в полудне езды верхом, располагался дворец епископа Уолерана. Вот, значит, куда они направляются. Но зачем? Все это вызывало у Филипа сильное подозрение. Он решил быть начеку. Хамлей вполне могли попытаться использовать его в своих целях. Но каким образом? Возможно, у Уолерана хранился какой-нибудь документ, который Хамлей хотели увидеть или даже украсть, — что-то вроде грамоты. Молодой лорд Уильям мог сказать людям епископа, что они посланы забрать эту бумагу, а те поверят, так как вместе с ним будет приор Кингсбриджский. Уильям был вполне способен на такое, и Филипу следовало постоянно держать ухо востро.

Было мрачное, серое утро. Моросил дождь. Первые несколько миль Уильям скакал довольно быстро, затем, давая коню отдохнуть, перевел его на шаг.

— Ну что, монах, — проговорил он немного погодя, — ты хочешь отобрать у меня графство?

Филип несколько растерялся, услышав в голосе Уильяма враждебные нотки. Это обидело его, ведь он не сделал ничего дурного.

— У тебя? — резко спросил приор. — Никто и не собирается тебе его давать, мальчишка. Я, может быть, получу его, или твой отец, или епископ Уолеран; однако о тебе у короля речь не шла. Смешно даже слушать твои слова.

— Это графство я получу в наследство.

— Посмотрим. — Филип решил, что не стоит ссориться с Уильямом. — Зла я тебе не желаю, — примирительно сказал он. — Я просто хочу построить новый собор.

— Тогда забери графство у кого-нибудь еще! — воскликнул Уильям. — Ну почему люди вечно к нам цепляются?

Филип заметил, что в голосе этого молодца звучала неподдельная горечь.

— А разве люди цепляются к вам?

— Только подумай, ведь должны же они извлечь урок из того, что случилось с Бартоломео. Он осмелился оскорбить нашу семью, и посмотри, где он теперь.

— А я-то считал, что во всем виновата его дочь…

— Эта сучка такая же гордая и высокомерная, как и ее папаша. Но и она у меня еще хлебнет горя. Все они в конце концов будут стоять перед нами на коленях, вот увидишь.

Филип про себя отметил, что это не были обычные эмоции двадцатилетнего парня. Уильям кипятился, словно злобная старуха. Не по душе приору был этот заговор. Большинство людей хотя бы стараются прикрыть свою ненависть разумными оправданиями, но Уильям был для этого слишком наивным.

— Отмщение лучше всего отложить до Судного дня, — произнес Филип.

— А почему бы тебе не отложить до Судного дня строительство своей церкви?

— Потому что к тому времени будет уже поздно спасать души грешников от мук ада.

— Довольно! — почти в истерике вскричал Уильям. — Прибереги это для своих проповедей.

Филипу хотелось сказать еще что-нибудь резкое, однако он сдержался. С этим юнцом творилось нечто странное. У приора было чувство, что Уильям вот-вот впадет в неукротимую ярость и станет по-настоящему буйным. Филип не боялся его. Он вообще не испытывал страха перед разбушевавшимися людьми, возможно, потому, что еще ребенком видел самое ужасное, на что они способны, и все же остался жив. Но сейчас не стоило дразнить Уильяма своими замечаниями, поэтому он как можно спокойнее произнес:

— Рай и ад — это то, с чем я постоянно имею дело. Добродетель и грех, прощение и наказание, добро и зло. Боюсь, не говорить об этом мне не удастся.

— Тогда говори сам с собой, — прорычал Хамлей и, пришпорив коня, рысью помчался вперед.

Однако, отъехав ярдов на сорок-пятьдесят, он вновь перевел коня на шаг. Филип подумал было, что мальчишка поостыл и собирается опять ехать рядом, но он ошибался, и оставшееся время они ехали порознь.

На душе у приора было уныло и тревожно. Он чувствовал, что уже не способен управлять своей судьбой: сначала в Винчестере им как хотел вертел Уолеран Бигод, а теперь он позволяет Уильяму Хамлею тащить его в эту таинственную поездку. «Все они пытаются манипулировать мной, — размышлял Филип. — Почему я не сопротивляюсь? Пора что-то предпринять». Но что он мог сделать? Только повернуть обратно в Винчестер. А какой в этом смысл? И, уставившись на круп Хамлеева коня, приор следом за ним трясся на своей лошадке.

Ближе к полудню они добрались до долины, где стоял епископский дворец. Филип вспомнил, как, трепеща от страха, в начале года он приезжал сюда со своей смертельной тайной. С тех пор произошло столько событий!

К его удивлению, Уильям, не останавливаясь, проехал мимо дворца и поскакал дальше по бежавшей к вершине холма дороге, которая вскоре сузилась до ширины обычной тропинки. Филип знал, что ничего важного впереди не было. Когда они поднялись на холм, приор увидел нечто вроде стройки. Чуть ниже дорогу им преградил земляной вал, выглядевший так, словно он был насыпан совсем недавно. В голове Филипа мелькнуло ужасное подозрение.

Они повернули в сторону и поскакали вдоль вала, пока не нашли в нем проход. По другую сторону земляной насыпи был вырыт ров, на дне которого блестела вода.

— Это то, что я должен был увидеть? — проговорил приор.

Уильям лишь кивнул.

Подозрение Филипа подтвердилось: Уолеран строил замок. Приора охватило отчаяние.

Ударив пятками по бокам своей лошади, Филип пересек ров. Уильям следовал за ним. Земляной вал и ров кольцом тянулись вокруг холма. На внутреннем берегу рва на два-три фута уже поднялась кладка толстой крепостной стены. Было ясно, что эта стена еще не достроена и, судя по ее толщине, она будет очень высокой.

Да, Уолеран строил замок, но ни работников, ни инструментов, ни штабелей камня или леса нигде не было видно. За короткое время была проделана огромная работа, а затем она вдруг остановилась. Очевидно, у Уолерана кончились деньги.

— Я полагаю, — сказал Уильяму Филип, — можно не сомневаться, что этот замок возводит именно епископ.

— Кому еще, — отозвался тот, — Уолеран Бигод позволит строить замок рядом со своим дворцом?

Филип почувствовал горечь обиды. Все было абсолютно ясно: епископ Уолеран хотел получить графство Ширинг с его каменоломней и строевым лесом для того, чтобы построить собственный замок, а вовсе не церковь. Приор же оказался всего лишь орудием в его руках, а сгоревший Кингсбриджский собор — удобным предлогом. Их роль заключалась в том, чтобы разбудить набожность короля и склонить его принять решение о пожаловании графства Уолерану.

Филип увидел себя таким, каким он, должно быть, виделся епископам Генри и Уолерану: наивным, жалким, улыбающимся и покорно кивающим. Они хорошо знали, с кем имеют дело! А ведь он доверял им, прислушивался к ним и даже с храброй улыбкой сносил их пренебрежительное отношение, ибо думал, что они помогают ему, в то время как они просто дурачили его.

Беспринципность Уолерана поражала его. Ему вспомнилась неподдельная печаль в глазах епископа, когда тот смотрел на развалины собора. Тогда Филипу показалось, что в нем есть истинное благочестие. Уолеран, должно быть, думает, что в служении Церкви высокие цели оправдывают низкие средства. С этим Филип никогда не был согласен. «Я бы никогда не поступил с Уолераном так, как он пытается поступить со мной!» — возмутился приор.

Прежде он никогда не считал себя легковерным и сейчас недоумевал, в чем он совершил ошибку. В голову пришла мысль о том, что он совершенно напрасно с таким благоговением относился к епископу Генри и его шелковым одеждам, к великолепию Винчестера и его соборов, к стопкам серебра на монетном дворе и горам мяса в лавках мясников и, наконец, к мысли о встрече с королем. Он совсем забыл, что и через шелковые одежды Господь видит грешную душу, что единственное богатство, к которому стоит стремиться, — это сокровища на небесах и что в церкви даже король должен становиться на колени. Видя, что все вокруг были такими могущественными и такими искушенными, он совсем забыл об истинных ценностях, утратил способность критически мыслить и доверился епископам. В награду за это они предали его.

Он вновь обвел глазами мокрую от дождя строительную площадку, затем повернул лошадь и, уязвленный, поскакал прочь. За ним — Уильям.

— Ну что теперь скажешь, монах? — съязвил он.

Филип промолчал.

Он вспомнил, что сам же и помог Уолерану стать епископом. Тот еще говорил: «Ты хочешь, чтобы я сделал тебя приором Кингсбриджа, а я хочу, чтобы тм сделал меня епископом». Конечно же, Уолеран смолчал о смерти старого епископа, поэтому и данное Филипом обещание казалось вовсе не таким уж и важным, а давать его надо было, чтобы обеспечить свою победу на выборах. Но все это лишь отговорки. Истина же в том, что Филип должен был вверить избрание и приора, и епископа в руки Господни.

Но он забыл о Боге, и в наказание ему теперь придется бороться с самим епископом Уолераном.

Приор вспомнил о том, как его обманывали, унижали, как пренебрежительно к нему относились, и в нем закипела злость. «Послушание — это монашеская добродетель, но вне стен обители оно имеет свои изъяны, — с горечью размышлял он. — Чтобы жить среди сильных мира сего, надо быть недоверчивым, требовательным и настойчивым».

— Эти лживые епископы одурачили тебя, а? — злорадно сказал Уильям.

Филип осадил лошадь. Сотрясаясь от гнева, указуя перстом на Уильяма, он закричал:

— Заткнись, мальчишка! Как можешь ты так отзываться о святейших отцах? Еще одно слово, и гореть тебе в аду, это я обещаю!

Уильям как-то сразу сник и побледнел.

Филип поскакал дальше. Насмешливое замечание Уильяма напомнило приору, что у Хамлеев имелись скрытые мотивы для того, чтобы показать ему замок Уолерана. Они хотели стравить Филипа с епископом, с тем чтобы графство не досталось ни тому ни другому, а отошло бы к Перси. Что ж, Филип не станет орудием в их руках. Он больше не позволит манипулировать собой. С этого момента манипулировать другими будет он сам.

Все это хорошо, но как же следует поступить? Если Филип поссорится с Уолераном, земли получит Перси; а если ничего не предпримет, они достанутся епископу.

Что хочет король? Он хочет помочь построить новый собор: такого рода деяние выставит Стефана в весьма выгодном свете, да и на небесах ему зачтется. Однако и верность Перси нужно как-то отблагодарить. Странно, но у короля нет особых причин стараться угодить двум гораздо более могущественным персонам — епископам Генри и Уолерану. Филипу на ум пришла мысль, что решение дилеммы, которое мог бы одобрить Стефан, заключается в том, чтобы удовлетворить как его, Филипа, так и Перси Хамлея.

Теперь надо подумать.

Идея была хороша. Ни одна душа не могла предположить, что альянс между ним и Хамлеями возможен, и именно поэтому его замысел вполне мог осуществиться. Епископы окажутся совершенно неподготовленными к такому повороту событий и будут застигнуты врасплох. Вот удивятся-то!

Но сможет ли Филип договориться с алчными Хамлеями? Перси жаждал заполучить плодородные земли Уилтшира, графский титул, власть и рыцарское войско под свою команду. Филипу тоже хотелось иметь плодородные земли, а вот графский титул или рыцари ему были ни к чему: гораздо больше его интересовали каменоломня и лес.

В голове приора начал вырисовываться компромисс. Он почувствовал, что не все еще потеряно.

Как же здорово будет одержать победу — сейчас, после всего того, что произошло!

С растущим волнением Филип обдумывал, как лучше подкатить к Хамлеям. Он не станет играть роль просителя. Нужно сделать так, чтобы его предложение показалось им неотразимым.

К тому времени, когда они добрались до Винчестера, одежды Филипа промокли насквозь, уставшая лошадь уже плохо слушалась, но зато он нашел выход из создавшегося положения.

Проезжая под аркой Западных ворот, он бросил Уильяму:

— Поедем к твоей матери.

— А я думал, — удивился тот, — ты захочешь сразу повидать епископа Уолерана.

Без сомнения, эта мысль была подсказана Уильяму матерью.

— Рассказы о том, что ты думал, оставь при себе, юноша, — оборвал его Филип. — От тебя требуется только отвести меня к твоей матери. — Приор почувствовал, что готов к встрече с леди Риган. Он и так уже слишком долго был пассивным.

Уильям повернул на юг и повел Филипа к дому, стоявшему на Золотой улице между замком и собором. Это было просторное здание. До середины его стены были каменными, а выше — деревянными. Внутри находился зал, в который выходили двери нескольких апартаментов. Очевидно, Хамлеи снимали один из них: многие жители Винчестера сдавали жилье людям, явившимся к королевскому двору. Если Перси станет графом, у него будет собственный городской дом.

Уильям провел Филипа в переднюю комнату с большой кроватью и очагом. Риган сидела возле огня, а рядом с ней стоял Перси. Увидев Филипа, леди Хамлей не смогла скрыть своего удивления, однако, довольно быстро придя в себя, она проговорила:

— Ну что, монах, права я?

— Ты сильно ошиблась, глупая баба, — резко сказал Филип.

Она была так ошарашена его грубым тоном, что на какое-то время потеряла дар речи.

Приор был рад, что ему удалось дать ей попробовать ее же собственное лекарство.

— Ты думала, — продолжал он, — что сможешь посеять ссору между мной и Уолераном. Ты что, рассчитывала, что я не догадаюсь, чего ты добиваешься? Ты хитрая ведьма, но ты вовсе не единственная на этом свете, кто может шевелить мозгами.

По ее лицу Филип видел: она поняла, что ее план провалился, и теперь лихорадочно соображала, как поступить дальше. Пока она находилась в растерянности, он продолжал напирать:

— Ты проиграла, Риган. Сейчас у тебя есть два выхода. Один — это сидеть тихонько и надеяться на лучшее. Ждать королевского решения и положиться на то, какое у него будет настроение завтра утром. — Филип замолчал.

— А другой? — неохотно проговорила она.

— Другой — мы заключаем сделку, ты и я. Мы разделим графство между собой, ничего не оставив Уолерану. Мы сами обратимся к королю, скажем, что достигли компромисса, и, прежде чем епископы успеют что-либо возразить, получим его благословение. — С деланным безразличием Филип опустился на скамью. — Это лучшее, что я могу тебе предложить. Фактически у тебя просто нет выбора. — Желая скрыть свое волнение, он уставился на огонь. «Они обязательно должны ухватиться за это, — размышлял приор. — То ли они точно получат нечто весомое, то ли у них будет вероятность не получить вообще ничего». Но Хамлеи были жадными и могли предпочесть все или ничего.

Первым заговорил Перси:

— Разделим графство? А как?

«По крайней мере, они заинтересовались», — с облегчением подумал Филип.

— Мое предложение настолько щедрое, что вы будете просто безумцами, если откажетесь от него. — Филип повернулся к Риган: — Я предлагаю тебе лучшую половину.

Все ждали, что он начнет развивать свою мысль, но приор ничего больше не сказал.

— Что ты имеешь в виду под лучшей половиной? — спросила наконец Риган.

— Что представляет большую ценность — пахотные земли или лес?

— Конечно, пашня.

— Тогда вы ее и возьмете себе, а я — лес.

Риган прищурила глаза:

— Оттуда ты будешь брать дерево для строительства своего собора.

— Правильно.

— А как насчет пастбищ?

— Что вам больше нравится — коровьи пастбища или овечьи выпасы?

— Коровьи.

— Тогда я возьму себе горные хозяйства с их овцами. Какая прибыль вас больше устроит — от торговли или та, что дает каменоломня?

— От торг… — начал было Перси.

Однако Риган перебила его:

— Предположим, мы выберем каменоломню.

Филип понял, что она разгадала его намерения. Для собора ему нужен был камень, который добывали на каменоломне. Но он знал, что каменоломня им не нужна. Торговля приносила гораздо больше денег и требовала меньших усилий.

— Нет, не выберете, — уверенно сказал он.

— Верно, — согласилась она. — Мы возьмем торговлю.

Перси сделал вид, будто его пытаются обделить.

— Но мне нужен лес для охоты. Граф должен иметь свои охотничьи угодья.

— Можешь охотиться там сколько угодно, — моментально нашелся Филип. — Мне нужен только строевой лес.

— Это подходит, — поспешно согласилась Риган, что несколько обеспокоило Филипа. Может быть, он не учел что-то важное? Или ей просто не терпелось побыстрей покончить с этим не представляющим особой важности вопросом? Прежде чем он успел как следует все обдумать, она продолжила: — Предположим, при дележе собственности графа Бартоломео мы обнаружим участки земли, которые, по нашему мнению, должны принадлежать нам, а по твоему — тебе?

Тот факт, что она стала обсуждать частности, вселил в Филипа надежду, что Риган собиралась принять его предложение. Стараясь скрыть свое волнение, он холодно проговорил:

— Мы должны договориться о третейском суде. Как насчет епископа Генри?

— Священник? — презрительно фыркнула она. — Разве он будет объективным? Не-е-ет. А что, если им станет шериф Ширинга?

Филип подумал, что едва ли шериф будет объективнее епископа, но никого другого, кто смог бы удовлетворить обе стороны, он так и не придумал.

— Согласен, — кивнул он, — при условии, что, если мы захотим оспорить его решение, за нами останется право апеллировать к королю. — Это должно было стать существенной мерой предосторожности.

— Согласна, — сказала Риган и, взглянув на Перси, добавила: — Конечно, если у моего супруга нет возражений.

— Нет-нет. Я тоже согласен, — проговорил лорд Хамлей.

Филип чувствовал, что цель уже близка. Он перевел дух и сказал:

— Ну раз предложение принимается, тогда…

— Минутку, — остановила его Риган. — Мы еще не сказали последнего слова.

— Но я же уступил вам все, что вы хотели!

— Может быть, мы еще получим графство целиком, без всякой дележки.

— А может, и не получите ничего.

Риган колебалась:

— Как ты предлагаешь все это преподнести, если мы действительно согласимся?

Об этом Филип подумал заранее. Он посмотрел на Перси:

— Смог бы ты сегодня увидеться с королем?

Перси явно встревожился, однако сказал:

— Если у меня будет весомая причина — да.

— Пойди и скажи ему, что мы пришли к соглашению. Пусть завтра утром он объявит об этом как о своем собственном решении. Надо заверить его, что ты и я подтвердим наше полное удовлетворение.

— А что, если он спросит, согласны ли с этим епископы?

— Скажешь, что у тебя не было времени посвятить их в нашу договоренность. Напомни королю, что собор должен будет строить приор, а не епископ. Из этого вытекает, что, если я буду удовлетворен, епископы тоже должны поддержать такое решение.

— А если они начнут выражать свое неудовольствие?

— Каким образом? Они ведь притворяются, что просят графство исключительно для того, чтобы финансировать постройку собора. Едва ли Уолеран станет протестовать на том основании, что не сможет теперь использовать эти земли для собственного обогащения.

Риган даже крякнула от удовольствия. Хитрость Филипа пришлась ей по вкусу.

— План недурен, — одобрила она.

— Но есть одно важное условие. — Филип заглянул ей в глаза. — Король должен объявить, что моя часть графства отходит к монастырю. Если из его слов это не будет абсолютно ясно, я сам попрошу его внести уточнение. Назови он что-либо другое — епархия, ризничий, архиепископ, неважно, что еще, — я тут же откажусь от всех наших договоренностей. В этом прошу не сомневаться.

— Понятно, понятно, — несколько обиженно проговорила Риган.
* * *

Ее раздраженный тон заставил Филипа заподозрить, что она вынашивала мысль представить королю слегка измененный вариант их соглашения, и он был рад, что четко обозначил свое условие.

Приор собрался уходить, но ему хотелось как-то скрепить их сделку.

— Значит, договорились. — В голосе его звучала чуть заметная вопросительная интонация. — Теперь нас связывает серьезный договор. — Он посмотрел на Хамлеев.

В ответ Риган лишь кивнула.

— Между нами договор, — подтвердил Перси.

У Филипа забилось сердце.

— Хорошо, — сдержанно произнес он. — Увидимся завтра утром в замке. — С каменным лицом он вышел из комнаты, но, очутившись на темной улице, наконец дал выход своим чувствам, и его губы расплылись в широкой победной улыбке.
* * *

После ужина Филип заснул беспокойным, тревожным сном. В полночь он поднялся к заутрене, а затем до самого утра пролежал на своем соломенном матраце с открытыми глазами, размышляя о том, что уготовит ему грядущий день.

Он чувствовал, что Стефан должен был дать согласие на его предложение, ибо оно позволяло королю убить сразу двух зайцев: и сделать Хамлея графом, и построить новый собор. Несмотря на то что Филип говорил с леди Риган, он вовсе не был уверен, что Уолеран не предпримет никаких шагов. Епископ мог найти предлог, чтобы воспротивиться такому решению. Так, если Уолеран быстро сообразит, что к чему, он может возразить на том основании, что в результате этой сделки у монастыря не будет достаточно денег для постройки величественного, престижного и богато украшенного собора, о котором он якобы мечтает, и уговорить короля подумать еще раз.

Незадолго до рассвета в голову Филипу пришла еще одна неприятная мысль: а что, если Риган обманет его? Ведь она могла пойти на сделку с Уолераном. Что, если она предложит епископу точно такой же компромисс? Тогда тот получит необходимые для нового замка камень и строевой лес. Филип беспокойно заворочался на своем соломенном ложе. Он сожалел, что сам не отправился к Стефану, однако король, возможно, и не принял бы его, а кроме того, Уолеран мог узнать об этом визите и насторожиться. Нет, застраховаться от обмана приор никак не мог. Единственное, что ему оставалось, — молиться.

Этому он и посвятил оставшееся до рассвета время.

Утром Филип позавтракал вместе с остальными монахами. Он находил, что их белый хлеб ненадолго создавал ощущение сытости в животе, но все равно сегодня кусок не лез ему в горло. Затем приор отправился в замок, хотя и знал, что в столь ранний час король еще не принимает посетителей. Он вошел в зал и, сев на одно из стоявших в каменных нишах кресел, стал ждать.

Помещение медленно заполнялось просителями и придворными. Некоторые из них выглядели очень нарядно в своих желтых, голубых и розовых туниках и отороченных пышными мехами мантиях. Филип вспомнил, что где-то в этом замке хранится знаменитая Земельная Опись Вильгельма Завоевателя. Наверное, она находится в зале наверху, где его и епископов принимал король: тогда Филип не заметил ее, но он был слишком взволнован, чтобы смотреть по сторонам. Здесь же была и королевская казна, однако скорее всего она спрятана на самом верхнем этаже, под сводами королевской опочивальни. Филип вновь почувствовал, что испытывает благоговейный страх, и заставил себя отбросить его. Эти люди в дорогих одеждах, рыцари и лорды, купцы и епископы, в конце концов, были всего лишь простыми смертными. Большинство из них умели писать только собственное имя. И более того, все они явились сюда, чтобы выпросить что-нибудь для себя. Он же, Филип, находится здесь от имени Господа Бога. Его миссия и его грязная коричневая сутана ставят его выше, а не ниже остальных просителей.

Эта мысль придала ему храбрости.

Когда на ведущей наверх лестнице показался священник, по залу пробежала волна напряжения. Каждый надеялся, что сейчас король начнет прием. Священник шепотом обменялся несколькими словами со стражником и снова удалился в королевские покои. Стражник подозвал из толпы какого-то рыцаря, который оставил ему свой меч и поднялся по ступеням.

Филип подумал, что королевские священники, должно быть, ведут довольно странный образ жизни. Конечно, духовенство было необходимо королю не для того, чтобы просто бубнить молитвы, а для чтения и написания огромного количества связанных с управлением страной документов. Никто, кроме них, не справился бы с этим: те немногочисленные миряне, которые были грамотными, все равно не умели достаточно быстро читать и писать. Но жизнь королевского духовенства была далека от Бога. Вот и брат Филипа, Франциск, тоже избрал такую стезю и теперь служил у Роберта Глостера. «Если я когда-нибудь увижу его, — сказал себе приор, — надо будет спросить, что он думает об этой жизни».

Вскоре после того как к королю отправился первый проситель, в зал вошли Хамлеи.

Филип подавил в себе желание сразу же подойти к ним: ни одна душа не должна была знать о том, что они состоят в тайном сговоре. Он пристально посмотрел на них, стараясь по выражениям лиц угадать их мысли. Уильям имел бодрый вид. Перси казался встревоженным, а Риган была натянута, словно тетива лука. Несколько минут спустя Филип встал и, изо всех сил стараясь выглядеть непринужденно, пересек зал. Он вежливо поздоровался с ними, затем, обращаясь к Перси, спросил:

— Видел его?

— Да.

— И?

— Сказал, что подумает.

— Но почему? — теряя над собой контроль, воскликнул Филип. Он был явно раздосадован. — О чем здесь думать?

— Его спроси, — пожал плечами Перси.

— Ну хоть как он к этому отнесся — благосклонно или не очень?

Вместо Перси ответила его жена:

— Мне показалось, что сама идея ему понравилась, но его несколько насторожила простота такого решения.

Это было не лишено смысла, однако Филип все еще чувствовал беспокойство из-за того, что король Стефан не ухватился за его предложение обеими руками.

— Нам не стоит больше разговаривать, — сказал приор. — Ни к чему, чтобы епископы догадались, что мы что-то замышляем против них, — по крайней мере до того, как король объявит свою волю. — Он вежливо поклонился и отошел в сторону.

Вернувшись на свое место, Филип постарался убить время, размышляя о том, что он станет делать, если его план выгорит. Как скоро можно начать работу над новым собором? Это зависело от того, насколько быстро его новая собственность принесет ему доход. Он получит множество овец: летом можно будет продать их шкуры. Некоторые хозяйства надо сдать в аренду; плата за них поступит вскоре после сбора урожая. Возможно, к осени у него будет достаточно денег, чтобы нанять лесника и мастера на каменоломню и приступить к заготовке строевого леса и камня. Тогда же под руководством Тома работники могут начать рыть котлован для фундамента. А где-то в следующем году можно будет уже закладывать стены.

Все это были лишь чудесные мечты.

Придворные вверх-вниз носились по лестнице: сегодня король спешил побыстрее покончить с делами. Филип тревожился, что Стефан завершит свой рабочий день и уедет охотиться прежде, чем прибудут епископы.

Наконец они явились. Филип медленно встал. Уолеран выглядел напряженным, на лице же Генри была написана скука: для него это дело особого значения не имело — он просто обещал поддержку своему коллеге-епископу, а результат его не волновал. Однако что касается Уолерана, то для постройки его замка исход этого дела имел решающее значение, а замок был всего лишь ступенью лестницы, по которой епископ Бигод поднимался к власти.

Филип не знал, как вести себя с ними. Ведь они пытались обмануть его, и теперь ему хотелось обличить их, сказать, что он раскусил их вероломство, но такое поведение только насторожило бы епископов, предупредило бы их об опасности; а ему надо было, чтобы они ничего не подозревали и не имели возможности собраться с мыслями прежде, чем услышат окончательное решение короля. Поэтому, скрыв свои чувства, Филип вежливо улыбнулся. Однако, он мог не утруждаться: они полностью проигнорировали его.

Несколько минут спустя их пригласили к королю. Генри и Уолеран стали подниматься наверх, за ними — Филип. Последними шли Хамлеи. Сердце Филипа замерло.

Король Стефан стоял возле огня. Сегодня у него был более оживленный и деловой вид. Это и хорошо: он вряд ли станет терпеть словопрения епископов. Генри подошел и встал рядом с братом, все остальные в одну линию выстроились посередине зала. Филип почувствовал боль в руках и понял, что это его ногти от напряжения вонзились в ладони. Усилием воли он заставил пальцы разжаться.

Тихим голосом король о чем-то говорил епископу Генри. Тот нахмурился и так же тихо что-то ответил. Они беседовали еще некоторое время, затем Стефан, подняв руку, заставил брата замолчать и взглянул на Филипа.

Приор напомнил себе, что накануне король разговаривал с ним весьма дружелюбно и даже пошутил по поводу его волнения и сказал, что предпочитает, чтобы монахи одевались как монахи.

Однако на этот раз он явно не был расположен к шуткам, Король откашлялся и произнес:

— Мой верноподданный Перси Хамлей становится сегодня графом Ширингом.

Краем глаза Филип заметил, как Уолеран подался вперед, словно собираясь возразить, но епископ Генри быстрым запрещающим жестом остановил его.

— Из имущества бывшего графа, — продолжал король, — Перси получает замок, все арендованные рыцарями земли плюс все прочие пахотные земли и нижние пастбища.

Филип едва сдерживал волнение. Казалось, король согласился с их предложением! Приор украдкой взглянул на Уолерана — его лицо выражало крайнее разочарование.

Перси преклонил перед королем колена и сложил, как для молитвы, руки. Стефан накрыл их своими ладонями.

— Делаю тебя, Перси, графом Ширингом, дабы владел и пользовался ты вышеперечисленными землями и получаемыми с них доходами.

— Клянусь всеми святыми быть верным твоим вассалом и защищать тебя от любых врагов, — торжественно проговорил Хамлей.

Стефан отпустил руки Перси, и тот встал.

Король повернулся к остальным.

— Все прочие земли, принадлежавшие бывшему графу, я дарую, — он сделал паузу, глядя то на Филипа, то на Уолерана, — я дарую монастырю Кингсбриджа на строительство нового собора.

Филип с трудом удержался, чтобы от радости не закричать, — он победил! Он просто сиял от удовольствия. Уолеран был потрясен до глубины души и даже не пытался сохранить самообладание: челюсть его отвисла, глаза широко раскрылись, он уставился на короля с нескрываемым удивлением. Его взгляд переполз на Филипа. Уолеран понимал, что каким-то образом проиграл и что плодами его поражения будет пользоваться Филип, но он просто не представлял себе, как все это могло случиться.

Король между тем говорил:

— Кингсбриджский монастырь также получает неограниченное право брать на строительство собора камень из графской каменоломни и строевой лес.

У Филипа пересохло в горле. Не такой был договор! Каменоломня и лес должны принадлежать монастырю, а у Перси будет право только охотиться там. Все-таки Риган изменила условия! Теперь Перси становился владельцем собственности, а монастырь лишь получал право брать камень и строевой лес. У Филипа было всего несколько секунд, чтобы решить, не расторгнуть ли всю эту сделку.

— В случае несогласия, — продолжал король, — третейским судьей будет выступать шериф Ширинга, однако стороны сохраняют право апеллировать ко мне.

«Риган повела себя возмутительно, — размышлял Филип, — но что от этого изменилось? Соглашение дает мне почти все, что я хотел».

Король же закончил:

— Надеюсь, сей договор уже рассматривался и одобрен обеими сторонами. Времени на раздумья больше не осталось.

— Да, мой король, — сказал Перси.

Уолеран открыл было рот, чтобы возразить, ибо ничего он не одобрял, но Филип опередил его.

— Да, мой король, — произнесен.

Епископы Генри и Уолеран оба повернули головы в сторону Филипа и уставились на него. Их лица выражали полнейшее изумление, когда они поняли, что Филип, этот молоденький приор, который даже не знает, что ко двору следует являться в чистой сутане, за их спинами сумел договориться с самим королем. Минуту спустя напряжение с лица Генри спало, и он сделал вид, будто все это его весьма позабавило; так обычно поступают взрослые, проиграв «в девять камешков» сообразительному ребенку. Во взгляде же Уолерана вспыхнула злость. Филип без труда мог угадать его мысли: до Уолерана начало доходить, что главную ошибку он совершил, недооценив своего противника. Такого унижения епископ еще не испытывал. Для Филипа этот момент был платой за все: за обман, оскорбление, пренебрежение. Приор поднял голову, рискуя оказаться во власти гордыни, и бросил на Уолерана взгляд, который говорил: «В следующий раз тебе придется сильнее постараться, чтобы провести Филипа из Гуинедда».

— Пусть о моем решении сообщат Бартоломео, — сказал король.

Как предполагал Филип, Бартоломео томился в темнице этого замка. Он вспомнил детей, что жили со своим слугой в Ерлскастле, и, подумав о том, что теперь с ними будет, почувствовал внезапную боль собственной вины.

Король отпустил всех, кроме епископа Генри. Филип стремительно направился к выходу и, подойдя к лестнице одновременно с Уолераном, остановился, чтобы пропустить его вперед. Епископ взглянул на него глазами, полными бешенства. Он заговорил желчным голосом, и, хотя Филип находился в приподнятом настроении, от слов Уолеранау него в жилах застыла кровь.

— Клянусь всеми святыми, — с ненавистью прошипел епископ, — ты никогда не построишь свою церковь! — Он закинул за плечо черную мантию и поспешил вниз.

Филип понял, что приобрел смертельного врага.

0


Вы здесь » "Латинский Рай" - форум сайта латиноамериканской музыки, теленовелл и сериалов » Книги по фильмам и сериалам » Столпы Земли(мини-сериал)2010 года, по одноимённой книге Кена Фоллетта